180 дней

Кай стоял на разбитом асфальте заброшенной заправки, и мир вокруг будто потерял цвет. Бензиновые пятна на бетоне, ржавые колонки, треснувшее стекло будки — всё слилось в серую, безразличную массу. В ушах ещё звенел оглушительный рёв двигателя "Мустанга", увозящего Остина, словно обрывающий последнюю нить, что их связывала. "Устал. От тебя. От всего этого." Крик Остина, его ярость, эти последние, режущие слова, всё это, как острые осколки стекла, впивалось в сознание Кая, не давая дышать. Неужели Остин действительно устал от их отношений? От него? Мысль о том, что он мог надоесть, или что у Остина появился кто-то другой, резала больнее самого острого ножа, и чем сильнее Кай пытался её отогнать, тем настойчивее, упрямее она билась в мозгу, отравляя каждую мысль. Его пальцы сжали ключи так сильно, что зубчики впились в ладонь. Капля крови, алая и яркая, упала на новые, белоснежные кроссовки. Остин смеялся, когда Кай купил им одинаковые пары, вечно ворча: "Через день у меня будут как у шахтёра". Тогда это казалось таким незначительным. Он почти всю ночь не спал, сидя в холодной машине, дрожа не столько от пронизывающего ветра, сколько от внутренней пустоты. Кай пытался собрать разрозненные кусочки головоломки, понять, что произошло. Звонил Остину каждые полчаса, чувствуя, как с каждым гудком его надежда тает, но телефон был выключен. Утро застало его с телефоном, застывшим в онемевших пальцах. На экране, их последнее общее фото: Кай в очках, щурясь от солнца, и Остин с привычной гримасой, будто его заставили. — Улыбнись нормально! — толкнул тогда локтем в рёбра Кай. — А чё не так я сделал? — удивлённо вытаращив глаза, отвечал Остин. К утру, когда небо над горизонтом только начало сереть, Кай наконец понял, что бесполезно сейчас что-то выяснять. Остин, похоже, действительно хотел побыть один, и Кай решил дать ему это пространство, чтобы тот остыл. Но это не означало, что Кай сдастся. Нет, он непременно найдёт его и поговорит, разберётся во всём, даже если придётся выворачивать Остина наизнанку. Хмурое небо, серое и тяжёлое, идеально отражало его состояние. Чувствуя себя опустошённым до самого дна, Кай всё же нашёл в себе силы позвонить на работу и отпроситься на несколько дней. Он знал, что не сможет сосредоточиться на расчётах и чертежах, когда внутри бушевал такой шторм. Ему было жизненно необходимо время, чтобы осмыслить произошедшее, перебрать в памяти каждый их последний разговор, каждый взгляд, каждую, казалось бы, незначительную мелочь, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. Кай вспомнил их бесконечные битвы за термостат, вечные, абсурдные споры на кухне, молчаливое, но такое комфортное присутствие Остина, когда он сам корпел над формулами. Вспомнил, как Остин тайком поливал их "комнатного дракона" и как его грубоватая нежность всегда, словно магнит, вытаскивала Кая из глубин собственных мыслей. Всё это казалось таким настоящим, таким незыблемым. Но слова Остина: "Устал от наших отношений... от постоянных компромиссов... от того, что я должен подстраиваться", – звучали как приговор, эхом отдаваясь в голове. Кай сжал кулаки, чувствуя острое желание врезать кому-то. Что он сделал не так? Где пропустил тот момент, когда их общая, крепкая нить начала рваться? Он попытался представить, с кем ещё Остин мог бы быть. Образ мужчины, такого же резкого и неукротимого, как Остин, но, возможно, более понимающего, более терпеливого. Или, наоборот, полной противоположности Каю? Эта мысль пронзила его болью, от которой сводило скулы, оставляя после себя горький привкус ревности. Кай поднялся, прошёлся по пустой квартире, чувствуя себя чужим в собственном доме. Здесь всё напоминало об Остине: его замасленный комбинезон, брошенный на стуле, любимая кружка оставленная на столе после утреннего кофе. Даже молчание было пропитано его отсутствием, тяжёлым и осязаемым. Он посмотрел на кактус на подоконнике. "Комнатный дракон", которому Кай всегда рассказывал о своих успехах и неудачах, будто вопросительно склонил колючую голову, словно разделяя его недоумение. "Неужели это всё правда? Неужели их идеальная, пусть и странная, гармония рухнула?" — эти мысли жгли его изнутри. Нет. Не может быть. Это не мог быть весь их конец. Он не верил в слова Остина, сказанные в таком отчаянии, с такой показной жестокостью. Остин что-то скрывал. Что-то настолько важное, настолько страшное, что заставило его так жестоко оттолкнуть того, кто был его кислородом, его воздухом. Кай подошёл к столу и сел, обхватив голову руками. Если Остин не хочет, чтобы его нашли, значит, он будет прятаться там, где его никто не ищет. Но Кай знал Остина лучше, чем кто-либо. Он знал его страхи, его убежища, его привычки, его самые уязвимые места. Он найдёт его. И тогда Остину придётся рассказать правду. Какой бы горькой она ни была. *** Всю эту неделю Остин не жил, а просто находился в каком-то трансе, блуждая по городу без цели, ночуя в дешёвых мотелях, избегая любых мыслей. После той ссоры на заправке Остин не включал телефон пару дней, не желая слышать никого. Но потом решил, что ему могут звонить по работе или ещё кто-то, кто не имеет отношения к его личной катастрофе. Он включил телефон, и на него обрушился шквал звонков, СМС, голосовых сообщений. Сообщения от Фрэнка, от поставщиков, от клиентов. И, конечно, от Кая. Сотни сообщений, целый поток, который он не осмеливался прочитать. Он просто пролистнул их, пока не наткнулся на одно из последних, отправленное вчера вечером. “Я даю тебе время, Остин. И буду ждать. Когда ты будешь готов, когда решишь мне всё рассказать, я буду рядом. Просто знай это.” Слёзы текли по его лицу, обжигая щёки. Он не мог понять, за какие такие заслуги ему в жизни встретился такой благородный мужчина. Кай не кричал, не требовал, не ругал. Он ждал. И это было хуже любой ярости. Это была безусловная любовь, которую Остин, как он считал, не заслуживал и которая скоро принесёт Каю невыносимую боль. Только спустя время он увидел сообщение от доктора Ландерс. И вот Остин снова сидел в холодном кабинете. Те же стерильные стены, тот же запах антисептика, — Метастазы в стволе мозга, — доктор равнодушно водил карандашом по снимку, как по чьей-то чужой карте. — Экспериментальная терапия может... Остин не слышал. Он смотрел на свои руки. Те самые руки, которыми он оттолкнул Кая. Теперь они дрожали, выдавая его слабость, его страх. Через несколько дней Остин, собрав все силы, пришёл на работу. Ещё до того, как он успел дойти до кабинета, у самого порога его встретил Фрэнк. Управляющий был хмур, его брови нависли над глазами. — Явился, да!? — начал Фрэнк, почти рыча. — Кай места себе не находит! Приезжал сюда, обзвонил всех, кого только можно! Он места себе не находит, парень, ты его чуть с ума не свёл! Ты… — Мы поговорили, — сухо прервал его Остин, не поднимая глаз. Он обошёл Фрэнка и направился к своему кабинету. — Я беру отпуск, на неопределённый срок. Но буду на связи по всем срочным вопросам. Фрэнк лишь покачал головой, глядя вслед уходящему Остину. — Дурень ты, парень, — пробормотал он себе под нос. — Трудности у всех есть, но решать их нужно вместе. Так всегда лучше… Но Остин ничего не ответил. Он вошёл в кабинет, закрыл за собой дверь и, опустившись в кресло, уставился в одну точку. В его голове словно звучал голос Кая: “Я буду ждать… когда ты решишь мне всё рассказать…” А Остин не знал, сможет ли он когда-нибудь это сделать. **** Так прошёл месяц. Для Кая это был месяц душераздирающего, скребущего по нервам молчания, где каждый вздох казался криком, а каждая секунда без ответа превращалась в пытку. Для Остина это была болезненная, онемевшая пустота, словно он сам превратился в эхо на дне глубокого, тёмного колодца. Он так и не вернулся домой, предпочитая жить где-то, перебиваясь в дешёвых, безликих мотелях, стараясь не думать, не чувствовать, не помнить. Изредка Остин появлялся на работе, словно тень, молча выполнял необходимые задачи и так же молча исчезал. Фрэнк пытался с ним заговорить, но Остин лишь отмахивался, его глаза были пустыми и отрешёнными, словно за стёклами давно заброшенного дома, в которых больше не горел свет. Это время для Кая было словно проверкой на прочность, испытанием его терпения и душевных сил. Он поймал себя на том, что постоянно, маниакально выискивает знакомый "Мустанг" на улицах города, а его взгляд, словно голодный хищник, цепляется за каждое мелькнувшее чёрное пятно в толпе, надеясь увидеть знакомую фигуру. Дом без Остина стал просто четырьмя стенами, холодными и чужими, где каждый предмет безмолвно кричал об отсутствии, о пропасти, что образовалась между ними. Кактус, их "комнатный дракон", по-прежнему стоял на подоконнике, но Кай, на удивление, больше не рассказывал ему о своих делах, о тревогах. Слова застревали в горле, предназначенные только для Остина, но Остин не появлялся. Кай не мог спать. Каждая ночь была похожа на предыдущую: он лежал, уставившись в потолок, прокручивая в голове их последний разговор на заправке, пытаясь найти в словах Остина хоть какой-то ключ, хоть намёк на истинную причину. Слова о "надоевших отношениях" казались ему чудовищной, отчаянной ложью, произнесённой из-за невыносимой боли. Но зачем? Почему Остин так его отталкивает? Эта неопределённость съедала изнутри, медленно, но верно разрушая его. Он пытался работать, но цифры и схемы расплывались перед глазами, сливаясь в неразличимый поток. Коллеги замечали его подавленность, пытались заговорить, но Кай лишь отмахивался, погружённый в собственные мысли, словно в глубокий омут. Он даже не мог злиться на Остина по-настоящему. Боль была слишком сильной, чтобы вместить в себя ещё и гнев. Была только тоска, пронзительная и глубокая, и невыносимое беспокойство. Кай начал свой собственный, тихий, но отчаянный поиск. Он объезжал все заправки на той трассе, где они виделись в последний раз, заглядывал во все бары, подобные "The Rusty Bolt", спрашивал у знакомых и незнакомых, не видели ли они Остина. Каждый ответ "нет" отзывался глухим, тупым ударом в груди. Он проверял их любимые места. Кафе, где Остин вечно ворчал, что латте — это "кофе для девочек", а Кай, закатывая глаза, всё равно его заказывал. Тот холм, куда Остин привёз его показать город, и где они впервые поцеловались, когда ветер трепал волосы и оба были молоды и беспечны. И эти места были пусты и одиноки. **** Тем временем Остин продолжал своё саморазрушительное существование. Дни сливались в серую, безликую массу. Усталость стала его постоянным спутником, тяжёлой ношей, которую он едва мог нести. Он ел мало, спал ещё меньше, а главное постоянно чувствовал нарастающую, давящую слабость, которая пробирала до костей. Его руки, когда-то сильные и уверенные, теперь слегка подрагивали, а временами накатывала такая тошнота, что он едва мог удержаться на ногах, цепляясь за стены. — Ты выглядишь дерьмо, — в тот день Остин зашёл кое-что проверить в мастерской. Фрэнк, хмурый и озабоченный, поставил перед ним чашку кофе. В чашке плавала ложка мёда, как Кай любил. Фрэнк, видимо, сделал её на автомате. Остин кашлянул, пытаясь отогнать першение в горле. “Скоро он увидит. Скоро все увидят. Скоро мне уже не удастся притворяться.” Он знал, что эта болезнь заявляет о себе, всё громче и настойчивее, и это лишь усиливало его желание спрятаться от всех. Особенно от Кая, чей голос в голосовых сообщениях звучал так близко, так живо, напоминая о том, что он теряет, о том, что он отталкивает. Он должен был исчезнуть, раствориться, стать никем, чтобы Кай не видел, как его "гроза" угасает, как он превращается в тень. Это было его последней, отчаянной попыткой защитить того, кого он любил больше жизни, от неизбежной боли.