Ворон

Лора стоит, прижавшись ухом к двери, словно эта тонкая преграда могла выдать ей все тайны. Сквозь гул крови в висках доносятся лишь обрывки — резкие фразы, голос Эли, глухой рык Ворона. Но одного слова достаточно, чтобы мир внутри нее вспыхнул багровым огнем. «Рай». Эли называет его так, будто имеет право. Будто он ее. И он… позволяет. Не перебивает, не ломает ее за дерзость. Терпит. Принимает. Пальцы Лоры судорожно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони до боли, но этого мало, чтобы унять ту ярость, что захлестывает ее, как кипящая смола. Если бы она сама осмелилась назвать его по имени — или, хуже, «Рай» — он вырвал бы ей язык и кинул под ноги. Для него она никто. Просто дырка, тело, расходник, не больше. А Эли — вызов, огонь, тот свет, на который он смотрит с хищным вниманием, каким никогда не смотрел на Лору. Ее дыхание сбивается, превращается в судорожные, рваные вдохи. Внутри — ком из обиды и слепой ревности, что сдавливает горло сильнее, чем удавка. Немой крик рвется наружу, но застревает в груди, и только слезы предательски катятся по щекам, прожигая кожу огнем унижения. — Ты сдохнешь, тварь, — шипит Лора сквозь зубы, и в этом шипении слышен яд змеи, готовой к броску. — Уж я-то об этом позабочусь. Она отстраняется от двери, резко, словно обожглась, и выхватывает телефон. Экран вспыхивает холодным светом, отражаясь в ее заплаканных глазах. Пальцы дрожат, но упрямо вбивают короткую фразу. Секунда колебаний — и кнопка «отправить» нажата. Злобная, искривленная усмешка ложится на губы, будто сама мысль о том, что Эли скоро исчезнет, приносит ей сладкое облегчение.

***

Утро в особняке пахнет свежемолотым кофе, сигаретным дымом и легкой усталостью после бурной ночи. На кухне за большим деревянным столом сидят Николь и Никки, обе с кружками в руках. Николь, как всегда, босая, с растрепанными волосами и в мужской майке, закинула одну ногу на стол и лениво курит. Рядом устроился Борис — вальяжно, будто тоже только что проснулся, но уже требует внимания. — Слушай, если этот козел еще раз толкнет мою кружку, я сварю из него кофе, — бурчит Никки, отпихивая Бориса бедром. Тот фыркает, но не уходит, только гордо поднимает морду, как будто следит за порядком. — Признайся, тебе просто нравится, когда он к тебе ластится, — усмехается Николь, делая глоток и закручивая прядь волос на палец. — Мужики такие не внимательные нынче, а Борис хотя бы слушает. — И не перебивает, — соглашается Никки с усмешкой. — И не делает вид, что у него свои травмы важнее твоих. Николь хмыкает, и в этот момент раздается легкий скрип ступеней. Обе поднимают головы. Эли медленно спускается вниз. В ярком утреннем свете розовые пряди на ее голове кажутся еще ярче, чем ночью, а тень под глазами делает ее образ чем-то между куклой из сна и призраком с вызовом. Но держится она прямо. Упрямо. По-своему гордо. — О, Барби проснулась, — тянет Николь, прищурившись. — Ну как, цвет жизни к тебе вернулся? — Вполне себе, — бурчит Эли, потирая затекшую шею. — Тебе идет, — говорит Никки, рассматривая ее внимательно. — Серьезно. Этот цвет как предупреждение. Как неоновая надпись: «опасна для здоровья». — Ага, особенно для мужского, — добавляет Николь и делает глоток кофе, а затем прищуривается. — Подожди-ка... а это что у тебя на шее? Никки тоже замечает. — Оу, — прыскает она. — А я-то думала, Ворон тебя не прибил за розовые волосы. А он, похоже, прибил... но с другой стороны. Эли закатывает глаза, но в уголках губ мелькает тень улыбки. — Не хочешь рассказать, кто кого прижимал к столу? — шипит Николь, с нескрываемым интересом. — Хотя нет, не говори. Пусть у меня будет фантазия на утро. — Вы обе — отвратительны, — шепчет Эли, но голос ее дрожит от сдерживаемого смеха, а в уголках губ дрожит предательская улыбка. — Просто отвратительны. Но, черт, спасибо, что вы есть. Молчание на секунду повисает, пока Борис шумно вздыхает, словно устал от женских разговоров. — Николь, — вдруг говорит Эли, взгляд становится серьезнее. — Научи меня стрелять. Воздух мгновенно меняется. Шутки застывают на губах, кофе в кружках кажется горчит сильнее. Николь приподнимает бровь, затягивается сигаретой и медленно выпускает дым, изучая Эли с таким видом, будто смотрит сквозь нее. — Вот так сразу? Без прелюдий? — тянет Николь, затягиваясь сигаретой и прищуриваясь. — Че, решила Ворону яйца отстрелить? Одобряю. Но ты точно шаришь, во что лезешь, Барби? Это тебе не «бум-бум, я сильная». Это кровь, отдача и запах пороха. Подходит? Никки откладывает кружку и хмурится: — У нас тут, конечно, веселый клуб по интересам, но стрелять — это не ногти красить. Это совсем другое. Эли выдерживает их взгляды. В ее глазах — не бравада, не вызов, а та самая странная, упрямая решимость, что появляется у человека, которому больше нечего терять. — Я хочу уметь защищаться, — тихо, но четко говорит она. — От всех. Даже от него. Особенно от него. Николь резко тушит сигарету, будто разом приняв решение. — Ладно, Барби. Будет тебе пушка. И козел в напарники — чтоб учеба веселее шла. Только потом не ной, если отдача вышибет розовый мозг. — Борис любит свежий воздух, — серьезно добавляет Никки. — И он у нас уже практически специалист по выживанию. Козел, будто поняв, что речь о нем, величественно фыркает, покачивает рогами и важно поднимается, словно генерал, собирающийся на фронт. Его морда выражает такое глубокомысленное презрение, что кажется — он не просто готов ехать, он уже морально всех перестрелял и победил. Николь с коротким свистом окликает Бориса, и тот чинно шествует за ней по коридору, словно знает, что его миссия крайне важна. Они останавливаются у двери в кабинет Ворона. Николь даже не стучит — просто распахивает дверь, как буря. — Пригляди за Борисом, пока я Барби учу стрелять, — бросает она, как будто это само собой разумеется, и отпускает поводок. Борис важно заходит внутрь, осматриваясь, будто оценивает интерьер на наличие взрывоопасных предметов. Ворон поднимает глаза от бумаг. На мгновение между его бровей появляется складка, но он не выглядит удивленным. Скорее, утомленным. — Ты серьезно? — сухо спрашивает он, глядя сначала на козла, потом на Николь. — Твой козел — твои проблемы. — А ты, я смотрю, прям отец года, — хмыкает Николь, закидывая руку на дверной косяк. — Я тебе его не на всю жизнь, всего на пару часов. Он не ест людей. Обычно. — Нет, — отрезает Ворон и возвращается к бумагам. — Убери его отсюда. Сейчас же. Николь цокает языком: — Все с тобой ясно, Райдер. Ни сочувствия, ни капли любви к животным. — Я не занимаюсь козлами. У меня своих рогатых хватает, — бросает он, не поднимая взгляда. Борис в этот момент начинает принюхиваться к пепельнице, и Ворон, наконец, раздраженно отодвигает ее подальше. — Он и в тире пригодится, — фыркает Николь, хватая Бориса за ошейник. — Психологическая поддержка. И если кто-нибудь выстрелит криво — боднет в печень. Полезный навык. — Вот этого я уже не исключаю, — бормочет Ворон себе под нос, когда они скрываются за дверью. В коридоре Николь подмигивает Эли: — Все, Барби. Погнали делать из тебя оружие массового соблазнения. В кабинете снова становится тихо. Ворон продолжает сидеть за столом, но взгляд его уже не на бумагах. Он смотрит в одну точку на стене, будто видит гораздо дальше. — Она хочет оружие... — произносит он вполголоса. — Значит, ей больше не хочется быть жертвой. Он медленно встает, словно каждая мышца протестует. Подходит к окну и закуривает, в пальцах дрожит напряжение, которое не может найти выхода. Дым стелется по комнате, густой и тягучий, будто собирается осесть в каждом углу. Его мысли клубятся точно так же — ядовито, прилипчиво, не давая покоя. В темной глубине глаз появляется тот самый взгляд — тяжелый, прорезанный тревогой и предчувствием, как у зверя, почувствовавшего приближение бури, но не способного ее остановить. — Оружие в ее руках… — произносит он, почти шепотом, — Это может обернуться как спасением, так и приговором. На губах появляется едва заметная ухмылка, больше похожая на судорогу боли, чем на признак веселья. В ней — горечь, усталость и тень человека, который слишком хорошо знает, что значит потерять контроль. Это ухмылка хищника, ощутившего запах собственной крови. — Осталось понять, кому из нас выпадет билет в один конец.

***

Солнце уже высоко, когда они добираются до полигона — старое бетонное пространство за городом, поросшее сухой травой и пропитанное запахом пороха. Воздух тяжелый, теплый, как перед грозой. Солнце бьет в глаза, и каждый шаг отзывается эхом. Николь уверенно идет вперед, с рюкзаком за плечами и сигаретой в зубах. Эли немного позади, сосредоточенная, бледная, но в глазах — железо. Борис, как старший инструктор с боевым прошлым, следует рядом, фыркая и внимательно озирая местность. — Ладно, Барби, — кидает Николь, вытаскивая из рюкзака пистолет. — Время научить тебя, как красиво делать дырки. Только не в себе. Она показывает хват — быстро, уверенно, будто рожденная с пистолетом в руке. Каждое ее движение — резкое и точное, как выстрел. Эли смотрит, не моргая, впитывает все, как губка, но когда тянется за оружием, ее пальцы едва не подламываются от напряжения. Кожа на ладонях вспотела, дыхание участилось. Пистолет в ее руках кажется слишком тяжелым, слишком настоящим — не игрушкой, не атрибутом фильма, а реальной смертью с запахом металла и войны. — Вот так. Крепко. Держи, как его яйца — с уважением, но чтоб не дергался. Крепко, но без фанатизма, — скалится Николь, поправляя ее кисть. Первый выстрел гремит — коротко, резко, как пощечина реальностью. Отдача бьет в руки так, что пальцы подламываются, запястья горят. Эли едва не роняет пистолет, сердце будто захлебывается в груди. Грохот отзывается в голове, будто пробил колокол, пробуждая то, что она годами пыталась забыть. Перед глазами — вспышка, но не от выстрела: кровавое пятно на белой стене, крик, тонущий в грохоте, детский голос, зовущий в темноте. Височная боль, как вспышка молнии, бьет по сознанию. Внутри что-то ломается. Леденеет. И рождается новая злость. Эли моргает, мотает головой, но дрожь в руках усиливается. Николь смотрит пристально: — Смотри вперед. Не в прошлое. В мишень. Иначе ты уже труп. Эли сжимает рукоять, как будто вцепляется в саму жизнь. Второй выстрел звучит тише. Точнее. Борис между тем чинно подходит и кладет копыто на только что выпавшую гильзу. Смотрит на Эли — прямо, выжидающе. Будто говорит: "Ты уверена, что можешь играть в эту игру?" — Не расслабляйся, — продолжает Николь. — Оружие не прощает ошибок. Тут нельзя переспать с проблемой или заболтать ее. Тут или ты, или тебя. Все. Эли стреляет снова. Каждый выстрел — как шаг через горящий уголь. Она будто прорывается сквозь вязкую темноту, где каждое движение отзывается эхом боли и памяти. Словно рвет цепи, впившиеся под кожу, но с каждой пулей внутри нее что-то трескается — не только боль, но и оболочка, которая держала все под контролем. Пот заливает лоб, спина прилипает к ткани футболки, губы сжаты в линию, превращающуюся в тонкое лезвие. Борис снова фыркает и, будто завершив осмотр, опускается рядом, как хмурый наблюдатель апокалипсиса, не спешащий выносить приговор, но уже готовый к нему. — Лучше, — кивает Николь. — Начинаешь понимать. У пули нет жалости. У тебя тоже не должно быть. Эли молчит. Смотрит на мишень. В ней дыра. Прямо по центру. И в этом безмолвии впервые ощущает не страх, а власть. Над собой. Над болью. Над тем, что было. Борис стучит копытом по бетонному полу, как будто объявляет окончание экзамена и выдает диплом с надписью "Боевая Барби". Смотрит на Эли с видом старшего куратора и великого знатока задир, потом важно фыркает, будто подводит итог: "Ну ладно, не позоришь хозяйку." — Будешь жить, — хмыкает Николь, закуривая, — Если не проебешь момент. Оружие — не вибратор: не разрядит, если не нажмешь. Так что учись стрелять быстрее, чем в тебя влюбятся или захотят пустить в расход. Она подмигивает Эли, стряхивает пепел на землю и криво усмехается. Борис, как по команде, громко фыркает и выпускает самый выразительный козлиный звук одобрения, какой только может выдать живое существо с рогами. По дороге обратно в машине царит тишина. Воздух пропитан порохом и потом, окна приоткрыты, ветер треплет розовые пряди на висках Эли. Она смотрит в окно, будто заново учится дышать. — Ну что, Боевая Барби, — наконец нарушает молчание Николь. — Чувствуешь себя хищницей или все еще хрупким айфоном с трещиной? Эли улыбается краешком губ. — Пока скорее айфоном. Но с пушкой. Николь заливается смехом, выдыхая сквозь хохот: — Вот это заявочка! Борис с заднего сиденья издает такой выразительный козлиный звук, будто официально подписывает под документом: «одобряю и подтверждаю». Потом чинно мотает башкой, как мафиози на встрече с партнерами. И еще раз фыркает — на всякий случай, чтобы никто не перепутал, кто тут главный судья по стрельбе и сарказму. — Пушка есть — теперь бы еще не стрелять в каждого, кто скажет тебе «привет». А то знаешь ли… — Николь многозначительно поднимает бровь. — Мы тут все немного на грани, но массовых расстрелов пока не планировали. — Я не псих, — хмыкает Эли. — Я просто больше не хочу быть мишенью. — Вот это уже ближе к истине, — кивает Николь. — У меня на таких учениц — сто очков кармы. Борис снова фыркает, затем зевает так демонстративно, что кажется — он уже видел все сезоны этого сериала и знает финал. В его козлиных глазах читается вселенская скука, как у ветерана, которому уже все надоело — и люди, и их попытки казаться крутыми. Николь смотрит в зеркало заднего вида, закатывает глаза, будто мысленно просит у небес терпения, и бросает через плечо: — Не расслабляйся, зайка. Это было только начало. Дальше — только интереснее. Когда они возвращаются в особняк, воздух внутри кажется особенно тяжелым — смесь пота, пыли, духов и напряжения, застывшего в стенах. В коридоре гулко раздаются шаги: сначала легкие, с перекатом — Николь, потом упрямые, чуть неровные — Эли. Борис идет позади, неторопливо, с видом охранника, который уже давно все про всех знает. Ворон выходит из кабинета на звук. Его взгляд, как лезвие — скользит, режет, замирает на Эли. Он молчит, но в лице — едва заметное изменение. Не гнев. Не раздражение. Что-то другое. Что-то, чего он сам еще не решил: одобрение или тревога. Николь, не дожидаясь его слов, хмыкает: — Не переживай, Ворон. Барби уже не та. Теперь у нее пушка и яйца покрепче, чем у большинства твоих охранников, — она хлопает Эли по плечу и поворачивается к Борису. — Пошли, старший инструктор. Пора тебе к девочкам. Борис с достоинством фыркает, на секунду задерживается у порога, будто демонстрируя, что уходит исключительно по собственному желанию, а не потому что его выгнали. Затем чинно топает следом, на прощание бросив на Ворона взгляд истинного ветерана: мол, «я тут все видел, и ты — не единственный, у кого рога и характер». Его копыта стучат по полу, как подведение итогов в старом совете бывалых. Когда Николь скрывается за поворотом, в коридоре накатывает тишина — плотная, как дым, с привкусом чего-то недосказанного. Эли и Ворон остаются вдвоем. И в этом молчании все будто сдвигается: воздух становится гуще, а напряжение — не колючим, как раньше, а вязким, затягивающим, почти интимным. Оно не жжет — оно дышит ей в затылок, будто кто-то смотрит слишком близко. Ее кожа реагирует первой: дрожь не от страха, а от осознания — между ними что-то изменилось. Что-то скользкое, острое, еще без названия, но уже опасное. Ворон подходит ближе, медленно, без слов. Останавливается на расстоянии вытянутой руки. В глазах — все то же холодное пламя, но теперь оно не обжигает. Оно оценивает. — Ты хочешь оружие? — спрашивает он негромко, почти спокойно. Эли кивает. Не отводит взгляда. Ворон достает из внутреннего кармана кобуру. Внутри — пистолет. Черный, тяжелый, с гравировкой на рукояти. Он держит его, словно предлагает не оружие, а ключ. — Это не игрушка, — говорит он. — Если возьмешь — назад пути не будет. Это уже не просто бравада. Он на секунду замирает, глядя ей прямо в глаза, и добавляет, тише, почти без эмоций: — И только не пытайся снова приставлять его к виску, поняла? В прошлый раз просто не было патрона. В следующий... может, и я не успею. А ты слишком упряма, чтобы умереть тихо. Эли протягивает руку. Его пальцы медлят на секунду, словно проверяя ее решимость. Потом — отпускают. Холод металла тут же прожигает ладонь, будто печать. Она сжимает пистолет крепко, почти с благодарностью. Внутри все гудит. Ворон молча разворачивается и уходит. Не оборачивается. Как всегда. И в этот момент — наверху, в полутени лестницы — сидит Лора. Сжавшись, как зверек, но с глазами, полными холодного расчета. Она видела все. Каждое движение. Каждое слово. Ее губы едва заметно дрожат, но не от страха — от ярости, которую она глотает, как яд. В руках — маленькая баночка. Скользкий блеск стекла, зловещее спокойствие. На этикетке — нечеткая надпись: «Скополамин». Лора сжимает ее так, что пальцы белеют, ногти впиваются в стекло. — Теперь ты точно сдохнешь, сука, — шепчет она в тишину. — Я сделаю это красиво. Тишина обволакивает особняк, как глухой похоронный колокол. Ни скрипа, ни шороха — будто само здание затаило дыхание. И в этом беззвучии рождается предчувствие. Оно не громкое, не резкое — оно медленно подползает под кожу, вползает в позвоночник, стягивает грудную клетку невидимой нитью. Что-то надвигается. Что-то темное, липкое. И от этого внутри становится холодно. Слишком холодно.