Пачка Воспоминаний

Пачка вторая. Денег не хватало, пришлось долго бродить по улицам в поисках монет. Он всё шёл и шёл и от этого в мысли полезли восспоминания. А ведь в тот день..Карман джинсов звенел жалко — пятнадцать копеек, пуговица, и скрученный в трубочку билет от троллейбуса. Он ходил кругами по району, заглядывал под лавки, в пыль у газетного киоска, мимо киоска, в котором пахло несвежими пирожками и квашеной капустой. Пара раз кто-то бросил на него косой взгляд — слишком целеустремлённо он шарил по земле. Но ему было плевать. Ему нужно было забыться. Хоть на пару минут. В подворотне возле рынка он заметил одинокую десятку — полуприклеенную к асфальту. Подцепил ногтем. Четкая монета, старая, с отпечатком чьей-то подошвы. Положил в ладонь и пошёл дальше. Было немного стыдно. Не потому что подбирал. А потому что это стало нормой. Он не думал, зачем собирает. Просто делал. Как будто чувствовал, что что-то должно случиться. Через сорок минут в его кармане было четыре гривны. Он зашёл в магазин «Продукты 24», тот, что с облезлой рекламой и неработающим автоматом с газировкой. Внутри пахло пылью, хлебом и вонючим мылом. Продавщица, худая женщина с татуировкой божьей коровки на шее, посмотрела на него без особого интереса. Он почувствовал, как щемит в груди — столько людей смотрят, и ни один не видит. — Пачку "Кинг блю", — сказал тихо. Она кивнула. Не спросила паспорт. Не спросила ничего. Просто вытащила. Он выложил мелочь на прилавок. Её руки пересчитали всё быстро, с машинальной злостью. — На три двадцать больше не продам. В следующий раз собирай нормально, — буркнула она, но пачку всё-таки дала. Он кивнул. Вышел. Держал коробочку в руке, как трофей. Улица была серой, как обычно. Той же. Но в руке — что-то новое. Он не знал, где лучше начать. Дома — точно нет. Там мать, и она сегодня снова была на грани. Даже чай не оставила. На кухне валялись грязные тарелки, в воздухе висела глухая тишина, как будто сама квартира боялась дышать. Он ушёл. Пошёл туда, куда ноги сами несли. Туда, где он прятался, когда в груди разрасталось то, что не вмещалось внутрь. В старый подвал под техникумом. Там было темно, пахло железом и сырой землёй, но его никто не трогал. Он сел на бетонный угол и вытащил пачку. Руки дрожали. Первый раз. Не в шутку, не у кого-то украсть затяжку. А сам. Пальцы порвали фольгу. Внутри — стройный ряд, девственно чистый, ровный, готовый ломать. Он посмотрел на сигарету, как на ответ. Потом — на зажигалку. Маленькая, дешёвая, жёлтая. Куплена в том же магазине, в другой день. Лежала у него давно — ещё до причины. Поднёс огонь. Пламя вспыхнуло. Дым обжёг горло. Глаза заслезились. В животе скрутило, будто съел что-то прокисшее. Он сидел и курил. Медленно. С тупым лицом. С болью, которую не знал, как иначе заглушить. В какой-то момент захотелось выкинуть. Закричать. Бежать. Что-то сделать, чтобы не быть этим. Но он докурил. До конца. Потому что начал. А его день три года назад ничем принципиально не отличался от сегодняшнего. Всё то же чувство стагнации, та же летаргическая бесцветность времени. Витя довольно быстро отыскал гривну под лавкой и направился за всё теми же синими сигаретами. В ларьке, как обычно, не спросили паспорт — и вот: пачка уже в кармане, словно приговор. Кравцов решил подняться на крышу, надеясь не столкнуться там с тем самым нахалом, чьё присутствие оставило в нём неприятное постэхо. Поднимаясь по ступенькам, каждый сантиметр которых был интуитивно знаком, Витя сжимал кулаки и почти молился, чтобы сакральное место оказалось пустым. Как вообще вышло, что Женя пришёл туда тогда, неделю назад? Мысль о новой встрече вызывала у него подсознательное отвращение, и он избегал любимой крыши всё это время, лишь бы не столкнуться с разочарованием. Девятый этаж. Дверь приоткрыта. Кравцов уже почти выругался в полный голос, но — решил удостовериться. И… о, аллилуйя. Крыша — грязная после дождей, в помёте птиц, но его. Безмолвная, опустошённая, чуждая — и потому родная. Он выдохнул и прошёл к краю. Сел. Открыл пачку. Начался ритуал умиротворения. Спокойствие затопило изнутри своей эфемерной эйфорией. Один за другим окурки летели вниз. В спину дул приятный, чуть прохладный ветер. Мир будто погрузился в вакуумную капсулу, и он — Витя — оказался в её центре. Все проблемы — и внешние, и внутренние демоны — отступили. Осталось только блаженное безразличие. На улице уже смеркалось. В запутавшихся наушниках на максимум вопила «ГрОб», и взгляд не опускался дальше собственных рук, державших очередной бычок. Время обезвремилось. Всё стало незначительным, размытым, эфемерным. Голова начала болеть — от количества сигарет, от пустого желудка, возможно, даже от абулии, в которой он существовал последние дни. Со вчера? Позавчера? Какая, к чёрту, разница. Песни сменялись, но казалось, что он застыл в одной точке времени. Он не услышал звука открывающейся двери. Не поднял глаза. Не заметил, как кто-то подошёл. Пока чья-то рука резко не коснулась его плеча. Витя вздрогнул. Сигарета вылетела из пальцев и упала. Он сам чуть не свалился — прямо вниз. Кравцов поднял глаза, в которых застыло дезориентированное изумление, и увидел перед собой того самого — Женьку. — Падла! Нахрена так пугать?! — Витя выдёрнул наушники с гневной судорожностью. — Да успокойся, шо ты кипешь поднимаешь? — скривился Женя. — Как тебя вообще зовут? — Витя, — буркнул он. Его собственная экзальтация поразила его. Он не знал, как теперь реагировать. — Ну, будем знакомы, Витьок. Это не ты приходил сюда, когда я сидел в прошлый раз? Смотрю, кто-то зашёл, а потом сразу съебался. — Я. Я вообще тут постоянно ошиваюсь. Тогда зашёл, а там уже кто-то сидит — я стресанул и свалил, — голос его звучал спокойно, но внутри уже вспыхивало раздражение. «Мало того что приперся без приглашения, испортил момент, так теперь ещё и в “доброжелательность” играет?», — думал он с внутренней мизантропией. — Понятно. А меня Женя зовут. Мы даже вроде в одной школе учимся, — сказал Литвинов с лёгкой, почти небрежной улыбкой. Женя шлёпнулся рядом, хрустя засохшей пылью под подошвами. Между ними оставалось полметра — ровно столько, сколько нужно, чтобы не чувствовать чужое тепло, но всё же ощущать присутствие. — А ты тут типа один всегда сидишь? — лениво спросил он, упёршись локтями в колени. Голос был хрипловатый, с оттенком, будто он всю жизнь разговаривал с людьми только в подворотнях. Витя не ответил сразу. Зубами зажал фильтр, молча чиркнул зажигалкой, прикрыл огонь ладонью. Тишина сгустилась между ними, тяжёлая, как смола, но Женю она не смущала. — Прикольно тут, — продолжил тот, выдыхая. — Я думал, кроме меня, только алкаши по крышам шастают. А тут, глянь, ты сиди́шь. Мелкий такой. Витя фыркнул. — Мелкий?.. Ты в зеркало давно смотрелся? — Да мне-то похер, — пожал плечами Литвинов. — Просто не думал, что кто-то ещё сюда залазит. Типа… ну, чтоб просто молчать. Он зевнул, с шумом втянул воздух и скривился. — Воняет тут, кстати, пиздец. Ты не замечал? — Замечал, — буркнул Витя. Он не хотел разговаривать. Но не разговаривать — было бы ещё страннее. — Нравится тебе тут, да? — Женя повёл подбородком в сторону края. — Высоко. Тихо. — И никто не трогает, — резко добавил Витя. Женя усмехнулся. — Ну извини, раз потревожил твоё святое одиночество. Он вытащил из кармана жвачку, сунул в рот. — Хочешь? Витя молча мотнул головой. Пауза. — Ты часто куришь? — Часто. — Прикольно. — Ага. — Ты всегда такой разговорчивый? Витя тяжело выдохнул сквозь нос, посмотрел в сторону. Женя не отставал: — А чё у тебя в наушниках? — Музыка. — Спасибо, капитан. А какая? — ГрОб. — Это чё? — Гражданская Оборона. — А, понял. Там где этот… как его… «всё идёт по плану»? Витя чуть дернул щекой. — Угу. Только сейчас «Мёртвый сезон». Женя кивнул, как будто понял хоть что-то. Он достал свой телефон, разбитый и облезлый, глянул на время. — У меня мать думает, что я у друга. Ну, в каком-то смысле я не соврал, — он усмехнулся и бросил взгляд на Витю. Тот промолчал. Сигарета в пальцах догорела почти до фильтра, но он её не бросал. Тишина снова осела между ними. Но на этот раз — не глухая, не отталкивающая. Просто… ничья.Сигарета догорела. Витя медленно раздавил окурок подошвой. Движение — почти ритуальное. Как будто этим он пытался стереть не только пепел, но и пульсацию чего-то нежелательного внутри. Женя смотрел вперёд. Вечер расплывался по городу, размазывая огни, превращая их в фантасмагорию стеклянных теней. Ветер шептал чужие секреты, касаясь ушей слишком близко. — Слушай, а у тебя бывало такое, — заговорил Литвинов неуверенно, — типа сидишь, вроде всё нормально, ниче такого, но как будто… дыра внутри? Витя медленно повернул голову. Не ответил. Женя продолжил — без одобрения, без приглашения: — Не грусть даже. Не злость. А просто — как будто ничего нет. Он почесал затылок, вяло усмехнулся. — Наверное, хуйня какая-то, да? Витя пожал плечами. Плечи его были обвисшими, как мысли в голове, неспособные ни подняться, ни опуститься. — Не хуйня, — тихо сказал он. — Бывает. Постоянно. Женя замолчал. Потом вдруг кинулся рыться в кармане, достал свой телефон, потыкал пару раз, будто хотел отвлечься. Экран погас. Он положил его обратно. — У меня это ночью, — сказал он после паузы. — Типа, днём можно шутить, ржать, типа я «такой весь пофигист», а ночью... ночью как будто всё поднимается. Как пена. Как муть со дна. Повествование затихло. Только ветер комкал воздух вокруг, срывая обрывки слов. — Я когда-то пытался с кем-то об этом говорить, — признался он. — Но это ж типа не круто. Типа, ты чё, слабый? У тебя ж всё норм, вон ты живой. Витя смотрел в небо. Там не было ни одной звезды — слишком мутный воздух. Он заговорил сдержанно, но в голосе была сдержанная экзальтация, почти дрожь: — У меня это не ночью. — А когда? — Всегда. Женя повернулся к нему. — И что, ты как… всё время так живёшь? Витя усмехнулся. Коротко. Безрадостно. — Да не живу я. Я просто… существую. Тишина обрушилась вновь. На этот раз — как бетонная глыба. Без звука. Но с весом, под которым чуть сдвигаются кости. Женя сглотнул. — А тебе не страшно? Витя долго не отвечал. А потом медленно сказал: — Страшно. Но не за то, что есть. А за то, что если что-то изменится — может стать ещё хуже. Эти слова повисли в воздухе, как непрошеная истина. Женя не знал, что сказать. Он только чуть наклонился вперёд, посмотрел вниз. Машины внизу ползли, как светящиеся жуки. — А я думал, я один такой, — пробормотал он. — Все же вроде… ну, живут. Витя не ответил. Просто зажёг новую сигарету. Вдохнул. Дым скрыл лицо — на секунду. Почти как маска, сделанная из тления.Женя плюнул вниз, и плювок, будто разбиваясь о невидимые стены, эхом катился в пустоте. — Ну ты чё, совсем охуел? — спросил он, не глядя на Витю, просто чтоб что-то сказать. — Я? — Витя сплюнул в сторону, глаза скользили по крышам, не останавливаясь ни на одном пятне света. — Да ты, блять, весь какой-то замороченный. Чё ты там так тянешь? — голос Жени стал чуть громче, будто он хотел, чтобы этот вопрос врезался в тишину, словно гвоздь в доску. Витя вздохнул, длинный и тяжёлый, как будто вся усталость мира слиплась в груди. — А нахуй тебе знать? — прохрипел он, но в голосе проскальзывала не злость, а какая-то безнадёжность, как будто он сам был пленником собственной речи. Женя усмехнулся, держа руки в карманах, словно ему было всё равно, а на самом деле — он пытался держать ситуацию под контролем, будто это был последний пульс живого тела. — Ну я тебя и спрашиваю, пиздуй сюда, если хочешь. Не в натуре же я просто так на крыше с тобой трепаться. Витя поднял глаза, и в них мелькнуло что-то, что Женя не смог прочитать — смесь дисфории и горечи, покрытая коркой равнодушия. — Хочешь, чтобы я тебе всю правду про себя рассказал? — тихо сказал Витя, будто это было для него пыткой, а не для Жени. — Ну давай, выкладывай, — засмеялся Женя, но смех был коротким и нервным, как вздох перед бурей. — Иногда мне кажется, — начал Витя, — что я просто тень. Не человек, а какая-то призрачная форма, которую никто не замечает. Живу так, будто меня вообще нет. Женя молчал. Ветер раскачивал мокрые клочья бумаги рядом, словно шёпот прошлого, который никто не хочет слышать. — А я? — спросил Женя спустя паузу, — Я тоже был тенью, пока не начал просто забивать хер. Может, это единственный способ выжить. Витя посмотрел на него, и в его глазах засветилась мимолётная искра. — Забивать хер — это тоже хуйня, — сказал он, — но иногда это единственное, что остаётся. Молчание снова поглотило крышу, но теперь оно было другим — не тяжёлым, а каким-то разрядным, словно после грозы. Женя встал, потянулся и, прежде чем уйти, бросил: — Если хочешь, могу ещё раз прийти. Может, будет проще вместе. Витя кивнул, не глядя ему вслед, и затянулся сигаретой, позволяя дыму унести свои слова в ночь. И вот он снова остался на едине с собой. Подъезд закрылся за ним со скрипом, словно кто-то старый и уставший провожал взглядом. Облупленные стены, знакомый запах мокрого цемента, плесени и чьих-то дешёвых духов. Витя шёл вниз, будто не спускался по лестнице, а погружался вглубь самого себя. Женя не шёл рядом. Но и не ушёл. Он как будто засел где-то между рёбрами, между мыслями, между фразами, которые Витя пытался забыть. > "Чё ты там так тянешь?" "Я тоже был тенью." "Могу прийти ещё." Слова отскакивали от стен мозга, как шарики в игровом автомате, и каждый удар отдавался эхом в висках. Он вышел на улицу. Свет фонарей резал глаза. Небо висело низко, давило. Воздух был тяжёлым — как будто на нём лежал сам город. Он шёл, не глядя под ноги, не узнавая маршрут. Мозг работал отдельно от тела, как старый телевизор с помехами. И на каждом канале — Женька. Его голос. Его ухмылка. Его «да успокойся». Витя злился. На себя. На него. На то, что этот чёртов Литвинов будто въелся под кожу, как пыль, как запах сигарет, который уже не выветривается. С какого хрена он вообще остался в голове? > «Ну и чё теперь? Он придёт. Посидим. И чё? Станем друзьями? Будем курить вместе, как в фильмах? А потом что, он меня спасёт? От чего? От меня же самого?» Витя фыркнул. Гиперрефлексия давила, мысли шли кругами, как вода в воронке, и всё равно сводились к одному: «Почему я не могу перестать думать об этом придурке?» Он остановился у своего подъезда. Поднял взгляд на окно своей квартиры. Тусклый прямоугольник в бетонной коробке. Света не было. Мать ещё не вернулась. И слава богу. Витя встал перед дверью. Ключ не сразу попал в скважину — руки дрожали. От холода? От усталости? От ненависти к тому, что он стал тем, кто ждёт чьего-то прихода? Он зашёл. Скинул кеды. Рюкзак — в угол. Куртку — на пол. Комната встретила его пустотой. Как всегда. Как надо. Как правильно. Но тишина теперь была не такой. Она будто дышала чужим голосом. Жениным. Часы тикали. Но каждый тик будто длился минуту. Или год. Витя лежал на спине, смотрел в потолок. Он его знал наизусть — каждую неровность, каждую трещину в побелке. Он знал его так же, как уже знал… Женю. Голос. Манера. Смех. Кривые фразы. Эти его: «шо ты кипеш поднимаешь» и «в натуре». Все они крутились, словно пыль в тусклом свете лампы, которую Витя так и не выключил. Это раздражало. До зубов. До подкорки. Он сжал кулаки, резко сел на кровати. > «Какого чёрта?! Почему он вообще в моей голове? Почему этот уёбок не вылетает, а жужжит, как комар ночью, сука?!» Он вскочил, прошёлся по комнате — шаги гулко отдались в паркете. Подошёл к столу. Попробовал сесть, открыть тетрадь. Сел. Закрыл. Не смог. Мысли были, как ржавые гвозди в голове — мешали двигаться, думать, существовать. Женя сидел внутри него, не давая ни выдохнуть, ни вдохнуть. Злость кипела, но была слабой. В ней не было огня. Только пар. Только тяжесть. Только давление без выхода. --- Дверь хлопнула. Мать вернулась. Сумка шлёпнулась у входа, где-то зазвенели ключи, послышался её голос: — Витя? Ты дома? — Ага, — ответил он, но голос звучал, будто его вытолкнули наружу против воли. Она заглянула в комнату, усталая, с потёками под глазами. — Ты ел что-то? Он кивнул. Она не проверяла. Уже давно не проверяла. Просто кивнула в ответ и ушла в кухню. Всё, как всегда. Женя бы точно нашёл, что ляпнуть. Что-то тупое. Что-то своё. > "Чё у тебя мать как привидение шляется?" "Ты тут один вечно сидишь, типа король грусти, да?" Витя закрыл лицо руками. Пальцы были холодные. Лицо — обожжённое изнутри. --- Ночь. Комната тонула в темноте. Плотная, сырая, она прилипала к коже. Витя лежал под одеялом, но не чувствовал ни тепла, ни уюта. В наушниках была тишина. Музыку он выключил — она мешала. Но и без неё было хуже. Глаза не закрывались. В голове — опять он. Женя. Проклятый Женька. С его волосами, будто он только что вылез из окна на девятом. С его голосом, будто тот разговаривал с камнями, а не с людьми. С этой ухмылкой, в которой всё — пофигизм, наглость и… что-то ещё, что нельзя было назвать. > "Я могу прийти ещё." Он сказал это и ушёл. Просто ушёл. А Витя остался в этой фразе, как в капкане. --- Он повернулся на бок. Потом на другой. Потом на спину. Одеяло душило. Подушка казалась слишком твёрдой. Воздуха не хватало. И всё это — из-за него. Женя был где-то далеко, может, уже спал, может, ржал с друзьями, может, забыл. А Витя — не мог. Не мог ни забыть, ни отпустить, ни выкинуть, ни выблевать из себя этот образ. > «Он просто был рядом. Всё. Человек. Курящий. Сидящий. Говорящий. Почему он теперь сидит у меня в голове, как будто я его туда впустил?» Ответа не было. Ночь тянулась. Мысли ходили кругами. Сердце било вяло. Желудок урчал. А Женя — не уходил. Он остался с ним, в его голове до утра, а на следующий день Витя наконец снова обрёл привычную свободу мысли. Позавтракав черным кофе, которое мать не допила перед выходом на работу он погружённый в уже родную меланхолию шагал в школу. Кравцов зашёл в класс со звонком и плюхнулся на своё место рядом и Игорем. Парта за которой он сидел не менялась с пятого класса. В каком бы кабинете они не были, Витя оставался верен любимой четвёртой парте. В класс зашла раздраженная из-за собственной нещасной жызни учительница литературы. Первый урок проглотили её крики: почти никто не выполнил домашние задание, Витька же это время успешно проспал. На перемене, по дороге на английский, Игорь расказовал что-то о суботней тусовке, Кравцов слушал в пол уха. Он всё говорил и говорил, а Витя полность отключился от реальности. —Так что? Пойдёшь? - внезапно невязавшиеся с контекстом разговора фрази вырвали Кравцова в реальный мир. —Куда? - переспросил он предвидя, как Игорь закатит глаза и снова начнет жаловаться «Витя ты чё не слушаешь?!». Но реакция остаточно его разбудила. —Ну - перешёл на шопот Игорь - я же сказал я меня есть соль - и стараясь говорить ещё тише он добавил - не та которую в еду ложат - посмотрев на Витю полными неуверенности и возможно даже страха глазами Игорь ждал ответа. —Извини, я прослушал, кто ещё будет? - Предложение Кравцова однозначно заинтересовало, но оказаться с незнакомыми людьми не пойми где он всё равно не желал. —Завтра, только мы, у меня родители на дачу поедут, можно будет у меня на хате. Наплевав на любые возможные последствия, сразу возникших в голове Витя согласился. До конца школьного дня больше ничего интересного не случилось. По дороге домой Кравцов начал размышлять: «может не стоит?», но потом окончательно забил хер, прямо как советовал Женька. Женька...а ведь он сказал, что прийдёт..а его Вити не будет на крыше..и номера позвонить отменить нету. Ну пусть и приходит, я не говорил, что буду там. На ICQ пришло уведомление от Игоря «Я позвал ещё двоих друзей, завтра сразу после школы пойдём» Новость не радовала. Больше людей – больше стресса, и неловкости. «Хотя если соль действительно будет — подумал он— уверен проблем с раскрепощением не будет». Вдруг в голове зажглась лампочка, Женя же сказал это вчера! Значит сегодня он прийдёт, а не завтра. Витя подскочил с кровати накинул куртку, взял сигареты, плеер с наушниками, что выскальзовали из рук и в спешке завкрыв за собой дверь чуть-ли не побежал на крышу. В подъезде он остановился на секунду. Может его там нет? Он стоял на лестничной площадке, обутый, одетый, с торчащими из кармана наушниками, — но не шевелился. Лампочка над дверью мигала, будто пыталась отговорить. Может, его там нет? Может, всё это был очередной глюк, очередной призрак, очередной пустой день? Он открыл дверь на крышу и вышел. Холодный воздух подцепил лицо, как будто плевок с неба — резкий, внезапный. Всё пространство было пусто. Те же железные трубы, тот же мусор у вентиляции, тот же облупленный край парапета — и тишина, такая безобразно липкая, что хотелось орать. Он огляделся ещё раз. Пусто. И даже ветер был каким-то уродски равнодушным. — Блядь... — выдохнул он в пространство. — Ну охуенно, просто охуенно, нахуй... Руки задрожали. Не от холода — от злости. От себя, от Женьки, от всего. От этой сука крыши, на которой никого. Он шагнул вперёд, мимо груды старых листов железа, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Иди нахуй, Женя, — прошипел он уже тише. — Обещал, сука. Он подошёл к самому краю. Глянул вниз — на пустую улицу, на серые крыши, на окна, где у кого-то горел свет. И стоял так, вцепившись взглядом в горизонт, как будто ждал, что город объяснит ему, что, блядь, происходит. И вдруг — звук. Слабый, почти неуловимый. Как будто кто-то во сне перевернулся на бетонном полу. Витя обернулся резко. Его сердце сначала застыло, потом рвануло в горло. Он сделал пару шагов назад — за бетонный выступ, за хлам, за какой-то разъёбанный стул. И увидел его. Женя. Сидел, привалившись спиной к стене, одна нога вытянута, вторая подогнута, куртка съехала с плеча. Он спал. Губы приоткрыты, лицо расслаблено, волосы растрепаны — будто не на крыше, а в своей комнате. Он был. Просто уснул. Как сука, которая приходит, и даже не ждёт, пока ты появишься. Как человек, которому настолько всё похуй, что он может спать, пока ты с ума сходишь. И всё равно... Витя не злился. Он только стоял и смотрел. Как на что-то, что не должно было случиться, но случилось. Как на случайность, от которой почему-то становится легче дышать. — Ну ты, пидор... — пробормотал он себе под нос. Голос дрогнул, но не сорвался. Он шагнул ближе — медленно, осторожно, чтобы не разбудить. И сел рядом. Спина к стене. Ноги вытянул. Сигарету зажал в зубах, но не зажёг. Просто сидел. Рядом. Витя вытащил сигарету, щёлкнул зажигалкой, прикрыл пламя ладонью. Ветер пытался утащить жар, но он затянулся — глубоко, с силой, будто хотел втянуть в себя весь этот чёртов вечер. Женя сопел рядом, лениво шевеля пальцами. Выглядел беззащитным. Слишком беззащитным. Слишком настоящим. > "Ты же мне вообще никто, блядь. Спишь тут, как у себя дома. Я должен был тебя ненавидеть, наверное. Но вместо этого... сижу как долбоёб. И рад. Рад, что ты здесь. Рад, что ты вообще есть. За что? Нахуя?" Сигарета догорела до фильтра, пальцы обожгло. Витя раздражённо дёрнул запястьем, и, не найдя ничего лучше, протянул руку и затушил окурок об Женькин кроссовок. С нажимом. Бесцеремонно. Почти злобно. — А на, держи, подарочек, — пробормотал. Пару секунд — тишина. Потом — движение. Женя вскинул бровь, не открывая глаз, потом резко дёрнулся, когда Витя пнул его под рёбра. — Ай, ты чё, долбоёб?! — хрипло выругался тот, приподнимаясь и морщась. — А ты чё, блядь, дрыхнешь как мёртвый? — огрызнулся Витя, глядя в сторону. — Я думал, сдох тут. Женя щурился, глаза мутные от сна. — Да и похуй было бы, наверное, — пробубнил он. — Похуй-то похуй, но я ж пришёл, — бросил Витя. Голос был тихий, но в нём что-то дрогнуло. Женя зевнул, потер лицо. — А я думал, не придёшь. — А я думал, ты не придёшь. И ты, сука, реально не пришёл — ты привалился, блядь, и отключился, как будто тебе тут лечь положено. Женя усмехнулся. — Ну извини, устал. — Ещё и извиняется, охуеть. Прям господин сонный пришёл на хату. Они замолчали. Небо было грязное, как будто в нём растворили тушь. Ветер свистел в щелях. А между ними — воздух, наполненный дымом и чем-то ещё. Враз Витя принюхался и узнал запах. —Ты чё бухой? —Ну..чучуть - Женька улыбнулся, и враз резкость и невнятность его слов обрели смысл. Женя же не понимал агрессии в свою сторону от слова совсем: ну выпил чуточку и что с того? —Вить —А? —Можно тебе высказаться? —Ладно, говори - понимая, что не давать пьяному говорить, всеравно что не давать больному лекарств согласился Кравцов. Женя помолчал. Посмотрел куда-то в сторону, на облезлый балкон соседнего дома, как будто искал там нужные слова. — Он меня ненавидит, — сказал наконец, не глядя на Витю. — Ну, отчим. Я ему мешаю. Живой упрёк, блядь. Он усмехнулся, криво. — Мать молчит. Всегда. Только глядит, как будто бы я тоже виноват, что вообще родился. Он зевнул — будто зевнул, но в этом было что-то другое, что-то горькое. — Я просто... ну, не знаю. Чужой в своей хате. Пацаном был — думал, вырасту, станет легче. А щас… щас просто в себе застрял. Он затянулся, прикуривая сигарету, и продолжил чуть тише: — Я никому не говорил. Типа, чё об этом базарить? Мы ж в пизде мира, тут за слово «грусть» по ебалу могут дать. Особенно если ты пацан. Мужик, ага. Он усмехнулся, выдохнул дым. — Но я заебался. Честно. Всё в себе держать — это как, знаешь… как внутрь себя блевать. Всё воняет, а рот держишь закрытым. Он замолчал. Секунды тянулись, как сопли на ветру. — Я подруге рассказал, что я... ну... гей, — выдал он наконец, быстро, как будто пытался спрыгнуть с трамплина и не разбиться. — Она сначала вроде как ничего. А потом её знакомая мне ляпнула, что та влюблена была. В меня. И теперь, типа, не может даже на меня смотреть. Он провёл рукой по лицу. — А я... я ведь её обожал. Как человека. Как единственную, кто вообще видел меня. А теперь — всё. Пусто. Он замолчал. Витя долго смотрел на него, чуть прищурившись. — Подожди... — сказал он наконец. — Ты что, пидор? Женя замер. Будто только что понял, что выговорился вслух — не в башке, не в зеркало, не в потолок, а настоящему живому человеку. Он глянул на Витю — резко, как зверёк, которого застукали на открытом месте. — Да ладно тебе, — бросил с фальшивым смешком. — Шутка это, может, я прикалываюсь. Он криво улыбнулся, потёр переносицу, будто пытался стереть сказанное. — Ну, бухой я, сам слышал. Я вообще могу щас и сказать, что я, не знаю... Наполеон. Но Витя не засмеялся. Он сидел, нахмурившись, всё ещё глядя на Женьку, будто вглядывался сквозь кожу. В его взгляде не было осуждения — только какая-то осторожная тишина. — Не пизди, — сказал он спокойно. — Уже начал — докончи. А там решим, что думать и что делать. И тишина снова села между ними. Не как холод, а как кто-то третий — который всё слышал и всё понял.Витя сидел молча. В голове будто кто-то выкрутил звук: слова Жени прозвучали, а он — не понял. Точнее, понял, но мозг не хотел сразу принимать. Как если бы кто-то сказал, что небо теперь зелёное. Он попытался осмыслить, что должен чувствовать. Отвращение? Нет. Злость? Тоже нет. Даже неловкости, по правде, не было — только какая-то серая тишина внутри, будто от удара в живот. Гей. Слово звучало в голове глухо, как под водой. Ну и что? Он посмотрел на Женю. Тот сидел, склонившись, прикуривал новую сигарету и тряс рукой, не попадая в зажигалку. И вдруг Вите стало ясно: он боится. Не того, что кто-то его осудит. А того, что теперь Женька замолчит. Снова закроется. И всё, что он выдавил из себя, окажется просто обугленным мусором на тротуаре — никому не нужным. Витя кашлянул. Откинулся чуть назад. — Ну чё ты?.. — выдавил он. — Чё ты замолчал? Он потянулся за сигаретой, но передумал. — Давай. Говори. Всё, что хочешь. Пока... ну, пока хочешь. Он сам не знал, почему это сказал. Просто… почему-то казалось, что если сейчас не сказать — то потом будет уже поздно. Женя не ответил. Он затянулся и уставился в темноту, как будто пытался там утопить себя. Лицо его было закрытым, глухим. Словно всё, что он сказал, вдруг стало грязным, неловким, неправильным — и ему хотелось взять назад каждую букву. Витя сглотнул. Не знал, как говорить. Не знал, какие слова подбирать. У него в арсенале были «хуй», «похуй» и «ну да, бывает». Но ни одно из них не подходило сейчас. Он потёр шею, нервно фыркнул. Пауза тянулась, как пережёванный жвачкой вечер. — Слушай… — начал он тихо, почти на ухо. — Ну, блядь. Это же… не страшно. Он пожал плечами, будто оправдываясь. — Ну, типа. Такое бывает. Ты же не убил никого. Он сделал паузу, но Женя не повернул головы. — Я не знаю, как правильно говорить, — честно признался Витя, — но если ты хочешь выговориться — я тут. Слушаю. Он покосился на него. — Правда. Было страшно говорить это — не потому что страшно быть рядом с таким признанием, а потому что страшно быть рядом по-настоящему. Ведь тогда уже не отвертишься, не уйдёшь, не притворишься, что не услышал. Женя затушил сигарету. Кончиками пальцев — как будто специально, чтобы почувствовать боль. Он выдохнул в сторону, и в этом выдохе была целая жизнь. — Соня, — сказал он вдруг. Голос был хриплый, надорванный, но ровный. — Та подруга. Которой сказал. Он снова закурил — просто чтобы занять руки. — Я не думал, что она влюблена. Мы с ней… ну, много болтали. Смеялись. Не как с девкой, понимаешь? А как будто… как будто я тоже человек, а не роль. Он провёл рукой по колену. — Я ей доверял. Правда. И когда сказал — она не заорала, не развернулась. Просто молча кивнула. Сказала: «Поняла». А потом… пропала. Он прикрыл глаза. — Я узнал через третью. Та сказала, что Соня просто… не рассказала, почему ушла. Просто сказала: «Что-то случилось. Больше не могу смотреть на него так же». Он усмехнулся. — «Так же». Будто я теперь грязный, или хуже, чем был. Он поднял взгляд на Витю — не прямо, а краешком. — А ты прикинь, как это — жить в городе, где у всех одни штаны, одни мысли, и один бог — футбол. Где если ты не нажрался пива и не пырнул кого-нибудь за гаражами — ты, блядь, баба. Или хуже. Он затянулся, прикрыл глаза. — А я с десяти знал. Он сказал это просто, буднично, как будто говорил, сколько ему лет. — С десяти. А в двенадцать уже начал думать, как себя убить, чтобы не позориться. Пауза. Он фыркнул. — Но так и не придумал способ, чтобы мать не узнала. Вот и живу. — Ты знаешь, — продолжил Женя после короткой паузы, — самое херовое даже не то, что тебя могут отпиздить. Он говорил медленно, почти убаюкивающе, будто для себя. — А то, что ты всё время должен выбирать: быть собой — или быть живым. Он затушил сигарету и достал новую. Пальцы дрожали, но он не замечал. — И я выбрал быть живым. Знаешь, как это выглядит? Он кивнул сам себе. — Это значит, что ты сидишь с пацанами, слушаешь, как они ржут над геями, и сам ржёшь. Громче всех. Он затянулся. — Это значит, что ты каждый раз, когда хочешь просто посмотреть на кого-то, думаешь: а если заметят? А если догадаются? Он выдохнул. — Это когда влюбляешься — и даже себе не позволяешь думать об этом. Потому что страшно. Потому что мерзко. Потому что тебя не учили любить — тебя учили прятаться. Женя чуть повёл плечом — как будто с него упала старая куртка, невидимая, но тяжёлая. — Я не живу. Я прячусь. Уже хуй знает сколько лет. Он посмотрел на Витю. Не с просьбой, не с ожиданием. Просто — чтобы посмотреть, остался ли тот тут, или тоже исчез, как все. Но Витя не исчез. Он всё так же сидел рядом — сутулый, куртка сползла с плеча, одна шнуровка развязана. И смотрел на Женю точно так же, как до того, будто не произошло ничего, что могло бы отдалить, напугать или изменить что-то в нём. — Я тебя понимаю, — сказал он. Голос был ровный, без нажима. — Ну… не совсем. Я не такой. Но, Жень… я правда не вижу в этом ничего страшного. Он пожал плечами, будто говорил о чём-то самом обычном. И, может, именно поэтому его слова звучали так честно. — Я думаю, это вообще никак не меняет, какой ты человек. Он чуть наклонился вперёд. — И я бы всё равно хотел быть твоим другом. Он хмыкнул, чуть смущённо. — Несмотря на то, что мы почти не знакомы. Витя почесал щёку и криво усмехнулся: — Просто… мне кажется, ты очень интересный. Он снова глянул на Женю. — Я бы хотел тебя узнать. Ну, если ты не против. И в ту секунду у Жени дрогнуло что-то внутри. Будто в нём всё это время была чёрная, гудящая пустота — и вдруг в ней зажгли маленький фонарик. Никто и никогда не говорил ему таких слов. Никто не говорил: ты интересный человек. Никто не говорил: я хочу тебя узнать. Никто — до этого вечера, до этого странного, хмурого пацана с зелёными глазами. И он — почувствовал. Радость. Тихую, детскую. Словно в груди что-то расцвело и стало дышать. А Витя, чуть наклонив голову, сказал: — Ты можешь продолжить рассказывать. Я слушаю. Мне правда интересно. —Серйозно? —Конечно, Жень, я никогда не понимал ненависти в сторону голубых. Ну любят они мужиков и любят, не мне же в жопу долбиться. —Кто сказал что я в жопу долбиться собрался? Лан похуй слушай. Женя говорил и говорил. Про первую любовь —Коляна с его копании, про то как боялся, что кто-то поймёт и как ненавидел себя за то кем он есть. А Витя слушал, не перебивал, не комментировал, а когда тот закончил просто обнял. Не по пацански, не рука на плечо, а по настоящему. —Ты нормальный, я конеш понимаю загоны, ну ты ж педофил там не маньяк, все норм Женьок. Женя же был до сих пор в ступоре от его реакции но обнял в ответ и заревел. Так не плакали ровные пацанчики вроде него, так плакали замученые, разочарованые в реальности и себе люди. —А знаешь чё я вообще тебе сказал - притвльно утавился на собеседника Литвинов глядя из-подлобья поплывшим взглядом - тебе ж некому разказать, ну скорее всего. Витя удивился такой дерзости, но чуть подумав согласился. Ему действительно даже не было кому рассказывать, то, что он сейчас услышал. —Ты чё? Есть конешно, но распизжывать я не буду, я ж не пиздюк шоб не понимать последствий - ответил он. —Так ещё лучше - пробормотал Женька, и добавил - мне либо нужно ещё бухнуть либо на боковую, ато чёт пизжу дохуя. —Так давай идём, коньяк дома есть —А хули Они дошли до квартиры молча. Ночь была тёплой, асфальт всё ещё держал дневное тепло, и Витя, вставляя ключ в замок, подумал, что ему впервые за долгое время не хочется, чтобы эта ночь заканчивалась. Дверь хлопнула, в прихожей повис запах табака, пыли и чего-то тёплого, домашнего — будто воздух тут не меняли со времён детства. Витя швырнул куртку на вешалку, не попал, и она осталась висеть наполовину, как будто задумалась. Прошёл на кухню, достал из шкафчика бутылку, поставил на стол с глухим стуком. — Ну шо, за травмированное детство? — хмыкнул он, наливая. Женя взял стакан и сдержанно усмехнулся. — Давай лучше за то, чтоб мы оба не повесились до следующего сентября. Они выпили. Коньяк был дешёвый, горло обжигало, как будто кто-то ударил изнутри. Витя поморщился, выдохнул шумно. — Бля… хоть бы сладенького сюда, а то как будто глотаешь бензин и при этом должен радоваться. — Ну ты же мужик, — усмехнулся Женя. — Не жалуйся. — Мужик-то мужик… но не пидор, чтоб без закуски пить, — хмыкнул Витя и посмотрел искоса. Женя дернулся, потом усмехнулся. — Ага. Щас ещё скажешь, что пидоры мармеладки любят и газировку. — Не, ну газировку точно, сто процентов. Причём клубничную. Он снова хохотнул, как будто проверял: а не сорвётся ли Женя? Но тот только вздохнул и махнул рукой. — Шути, пока дают. Они выпили ещё. Где-то после третьей дозы Женя, не глядя, произнёс: — Только ты, если чё, никому не базарь. Ладно? Витя вскинул брови. — Ты думаешь, я долбоёб? Мне чё, жизни мало? — Я серьёзно, Вить. — Он смотрел на него почти умоляюще, глаза блестели. — Если кто узнает — всё. Пиздец. Меня или ушатают, или выгонят. Или я сам себя… Он не договорил. Только сжал кулак и провёл по лицу. Витя поставил стакан, облокотился на стол. Сказал негромко: — Я никому не скажу, Жень. Ты чё, совсем? Думаешь, я за свою жизнь не насмотрелся, как людей ломают за меньшее? Он помолчал, а потом добавил, будто через силу: — Ты же не говно. Ну и всё. Остальное — не моё дело. Женя кивнул, глядя в стол. А потом вдруг, внезапно для себя, сказал: — Знаешь, ты охуенный. Вот реально. Простой, прямой, может, и не всё шаришь, но ты… настоящий. Витя поморщился: — Фу бля, не пизди, а то подумаю, что ты в меня втюрился. Женя рассмеялся. — Ху*ло ты, а не втюрился. — Ну, хоть не педик, уже радует, — буркнул Витя и потянулся за бутылкой. Утро пришло серым. Такое, когда сквозь шторы просачивается тусклый, хмурый свет, и всё вокруг кажется тише обычного — даже собственные мысли. Витя проснулся. Голова была тяжёлая, но не гудела, как после пьянки наотмашь — скорее, просто плотно набитая ватой. Он моргнул, не сразу поняв, где находится, и почему так тепло сбоку. Повернул голову. И застыл. Женя спал рядом. Ровное, глубокое дыхание. Лицо почти детское, только с лёгкой щетиной на подбородке. И Витя вдруг осознал, что держит его. Одной рукой — за плечи, второй обвил за талию, как будто боялся, что тот исчезнет. — Бля... — выдохнул он почти беззвучно. Он хотел бы отстраниться. Ну, типа, по пацански, сдержанно: "Да ну нахуй, я чё, совсем?" Но тело не слушалось. Пальцы сами чуть сжались на его футболке. Слишком тихо, слишком хорошо. Ни один мускул Жени не дёрнулся, значит, не чувствует — или просто не возражает. Витя отвернулся, глядя в потолок. Внутри что-то сжималось. Не страх — он бы справился со страхом. Не стыд — стыда было полно всю жизнь. Это было другое. Непривычное. Как будто кто-то вложил в него тепло — и оно теперь не давало дышать. Он прикрыл глаза. "Ещё пять минут. Только пять минут. А потом я встану, сделаю чай, всё как обычно. Ничего не было." Но всё уже было. И в этом странном утре, в их сонной, дурацкой позе — было больше честности, чем во всех разговорах за последние годы. Женя проснулся раньше. Сначала — шум. Глухой, почти неслышный: где-то за окном проехала машина. Потом — свет. Серый, ленивый, как будто день не был уверен, стоит ли ему вообще начинаться. И потом — ощущение. Чьё-то дыхание у уха. Тепло руки на груди. Вес чужого тела — рядом, плотно. Он не дёрнулся. Он даже не открыл глаза сразу. Просто лежал. Слушал. Чувствовал, как его держат. И впервые за долгие годы — не хотел вырваться. Это было странно. Противоестественно. Угрожающе. И при этом — спокойно. Как будто всё, что сжимало его грудную клетку каждый день, внезапно отпустило. Как будто кто-то разрешил ему просто быть. Витя. Женя понял это сразу, как только пришёл в себя. Узнал по дыханию, по запаху волос, по тому, как его держали — неловко, будто случайно, но при этом крепко. Не как спящего друга. Как кого-то важного. Он лежал, притворяясь, что спит. Дышал ровно. И думал. "Если сейчас пошевелюсь — он отдёрнет руку. Скажет, мол, бля, чё за поза, брат, ты не так понял." "Если сейчас скажу хоть слово — исчезнет эта тишина." "Если... если..." Мысли путались. Он хотел остаться в этом моменте. Пусть на пару минут. Пусть один раз в жизни. А потом Витя вдруг пошевелился — и он понял, что всё, момент кончается. Он знал, что Витя проснулся. Через секунду тихо раздалось: — Я... Рука, что была на нём, будто задумалась, оторвалась. На мгновение. Потом вернулась обратно, теплая, как будто не хотела отпускать. Женя не шевельнулся, но внутри чуть расслабился. Пять минут. Ещё пять минут можно было просто лежать, не думая ни о чем. Не говорить. Не бояться. Он глубоко вздохнул и закрыл глаза снова, позволяя себе просто быть — рядом с Витей.Женя лежал с закрытыми глазами, слушая, как рядом ровно дышит Витя. В голове всё ворочалось, мысли путались, но вдруг мелькнула какая-то отчаянная решимость: «Ай пох, была не была...» Он медленно повернулся на бок, не открывая глаз, чтобы не нарушить хрупкую тишину, и аккуратно обхватил Витю руками. Сжал крепко — как плюшевую игрушку, которую боишься потерять. Витя не отдёрнулся. Его тело расслабилось в ответ, и на мгновение всё стало по-настоящему спокойно. Женя позволил себе немного тепла — этого простого, нужного тепла, которое он так давно пытался прятать.Витя почувствовал, как тело Жени слегка повернулось, и вдруг — крепкие, но аккуратные руки обвили его. Сначала внутри что-то сжалось — почти от неожиданности, почти от страха. Но потом тело само расслабилось, позволяя этому прикосновению стать безопасным. Он не сразу ответил, просто замер, чувствуя, как сердце стучит громко и ровно, как будто впервые за долгое время оно не рвется вырваться из груди. Витя прижал подбородок к волосам Жени, и через секунду тихо выдохнул: — Чёрт, Жень… ну ты и плюшевая игрушка. Он улыбнулся, не отводя взгляда и не отпуская тепла, которое сжимало его. — Вот так вот, — прошептал Витя, — можно и жить. Он сжал руку Жени в ответ, будто говоря без слов: «Я с тобой». Лёжа в его тёплых обьятиях Литвинов не знал куда себя деть. Нравилось ли ему? Да. Был ли он обескуражен тем, что и Вите судя по всему нравилось? Да. Ему не хотелось чтобы такие сладкие, возможно лучшие пять минут в его жизни кончались. Но они добегали конца, Кравцов встал, потянулся и потопал на кухню заваривать чай. Витю изнутри вопрос: «Какого хуя?». Он не мог понять почему самое елементарное действие, объятья, вызывали покалование в груди, сердце билось быстрее..И пока Кравцов метался туда сюда в собственной голове, над ним навис силует. —Чай завариваешь? Пиздец романтично. Узнал, что я педик, и решил соблазнить? —Тебе чё, оканчательно все мозговые клетки отхуярило от бухла? - скривился Витя. —Та чё ты, не ломайся. Я ж пипец секси. —Ой всё, иди нахуй! - воскликнул Витя и поставил две кружки на стол - пиздец мы вчера нажрались. —И не говори - издал забавный смешок Женя - нихуя не помню после того как сюда пришли, голова будто щяс отвалится. — Я, кстати, тоже… — задумчиво протянул Витя. — Витёк, ты теперь дружить со мной всегда обязан, слишком много знаешь, чтоб ругаться с тобой, — сказал Женя и снова рассмеялся. Ему уже стало намного спокойнее, и он для себя уже решил: он даёт этой отвратительной жизни последний шанс. Если и в этот раз его опять кинет дорогой человек… А Витя и вправду уже стал очень даже родным для него, и казалось, что в целом они уже довольно близки. Но кто знает? Из размышлений его вырвал тот самый Витя, который был их центром. — Женьок, мы, кстати, проспали школу. Мама как придёт со смены и узнает, что я не пошёл — мне пизда. Бля, мне же нужно было сегодня обязательно пойти, я же к Игорю на ночёвку собирался… Сукааа. — Бля, реально. Моя дома как приду — устроит мне разнос. А чё за Игорь? — Да одноклассник. Говорит, у него есть соль. Ну, не столовая, как ты понял. — Ебать… и ты реально нюхать собрался?? Витёк, ты чё, нарик, или чё? — Да не… я так, попробовать. От одного раза ведь ничего не будет… — уверенности чуть поубавилось, и он сам не до конца понимал, действительно ли стоит идти на это просто, чтобы разбавить своё унылое существование. Но отменять поход он не собирался. — Слушай, — вдруг сказал Женя, — а может… нахуй нытьё? Погнали в школу на последние пару уроков, а? Всё равно делать нехуй, да и, может, отмажемся хоть немного. Витя недоверчиво поднял брови: — Ты чё, ебнулся? Мы уже и так в пролёте. Какой смысл? — А вдруг повезёт? Типа зайдём, как будто всё норм, и скажем, что по семейным. Типа меня тётка в больницу таскала, а ты со мной был. — Да, конечно… — фыркнул Витя, но встал. — Ну а хули, хуже уже не будет. Женя тоже поднялся и потянулся, закинул руки за голову: — Только я не пойду как бичара. Где у тебя чё почище? Мне надо переодеться, а то у меня подмышками всё мокрое, как после бани. Он пошёл в сторону шкафа и стал рыться в вещах Вити. Достал футболку — понюхал, сморщился. — Бля, да это детская. Витёк, ты чё, ростом с шестиклассника? — Я тебе говорил, что у меня всё на меня, дебил. Ты в моё даже руку не всунешь. — Да я уже понял, — буркнул Женя, натягивая обратно свою майку. — Ладно, буду как есть. Нормально, зато пахну собой, а не твоим порошком с запахом «Мамин уют». Витя хмыкнул: — Лучше бы пах как мой порошок, чем как маршрутка в августе. — А лучше бы ты заткнулся, пока тебе твоя маршрутка не дала по ебалу, — ответил Женя, но без злобы. Он уже бодрее двигался, даже как-то улыбался больше. Словно идея пойти в школу — пусть даже и вонючим, в мятой футболке — давала хоть какую-то опору. Они вышли на лестничную площадку, хлопнули дверью, и Витя вдруг сказал: — Слушай… если нас всё-таки спросят, где мы были, ты точно скажешь про больницу? — Да, конечно. Не ссы. Мы теперь как два дебила в одной лодке. Я ж сказал — ты теперь со мной навсегда, Витёк. Слишком много знаешь. Витя не ответил. Просто шагал рядом, чувствуя, что от этих слов внутри стало как-то… теплее. Они шли молча — жаркое утро, ободранные панельки вокруг, знакомый пейзаж, в котором было что-то особенно удручающее именно сегодня. Женя то и дело пинал булыжники, и хоть глаза его бегали, внутри было странное спокойствие. Тупое, глухое. Он поймал себя на мысли, что уже несколько минут слушает шаги Вити рядом, просто чтобы убедиться — он идёт. Всё ещё рядом. Всё ещё здесь. — Завтра, может, опять на крышу, — вдруг сказал Женя, будто сам не ожидал от себя этой фразы. — Если дождя не будет. Витя посмотрел в сторону. Никакой реакции не выдал. Только лёгкая ухмылка, почти незаметная. — Если не сдохну — поднимусь, — бросил он. Женя кивнул. Без комментариев. Как будто просто отметил в голове. До школы оставалось метров сто. Жёлтая, облезлая коробка. Вид её вызывал физическое отвращение. — Можешь сказать, что был со мной, — буркнул Женя. — Типа у меня там кто-то сдох, ты поддержать пошёл. Или не знаю. Чё-нибудь соврём, если чё. — Ага. — Серьёзно. Не хочу, чтобы тебя из-за меня ещё драли. Витя чуть хмыкнул: — Меня уже ничем не драть, честно. Женя хотел что-то ответить, но не стал. Не потому что не было слов. А потому что не знал, услышит ли он Витю завтра. Или вообще когда-нибудь. Он просто шагал рядом. И не смотрел в глаза. Как будто если не смотреть — ничего не случится. —Ну Жень, я хз смогу ли завтра, ну ты эт, вот аську мою запиши и там если чё сигналь - сказал Витя - я тебя листочек есть какой-то? —Конеш, каждый раз когда бухаю с собой тетрадочку ношу - посмеялся Литвинов доставая телефон - диктуй напишу себе на черновую для смс-ки. —Так давай номер мой запиши, хули мы тут ебёмся с этой аськой. —Ну диктуй —Ноль....Девятьсот двацать семь - Витя закончил диктовать и положыл телефон в карман. Сохранив номер Женя пообещал, что завтра позвонит, и они договорятся о времени, когда встретятся на крыше. Зайдя в школу оба пошли по кабинетам. Витя шёл по коридору, и на душе было так тепло, ему было спокойно хорошо..он чувствовал себя щасливым? Последний раз подобное он ощущял будучи пятилетним ребёнком. Тогда родители ещё были вместе, мама улыбалась, у неё не было этого вечно уставшего вида и синяков под глазами. Витя зашёл в класс и извинился за опоздание, учительница не была в настроении, и просто сказала садиться. Кравцов плюэнулся на стул рядом с Игорем. —Бля чувак я думал ты меня кинул! - радостно прошептал блондин, чтобы не мешать уроку - всё ведь в силе? –Обижаешь! —А чё тя не было? —Забухали с одним другом вчера, я только в час дня глаза открыл, и уже и шёл бы, но пообещал же тебе —Красава ебать, лан щя после этого урока пойдём ко мне у меня там всё уже готово. Урок пролетел очень быстро, аозможно из-за того, что половину Витя прогулял, а может из-за того, что всё ещё ощущал лежачего рядом Женьку, его руки обвитые вокруг него, дихание в шею.. И вот они с Игорем уже идут к нему домой, он рассказывает о том, что родители на даче и что произошло в школе за сегодня, а Витька...Витька летает в облаках, думая лишь о том как мило выглядит спящий Женя. Дверь хлопнула. Обувь разлетелась по прихожей, и Игорь тут же ломанулся в комнату, отбрасывая портфель в угол. — Ну всё, нахуй, ща кайфовать будем, — довольно протянул он, проходя на носках мимо фоток родителей на стене. — Эти лохи на даче до завтра. Полный отрыв. Квартира пахла затхлой тишиной. Было душно, как в поезде летом, когда окна не открываются. — Ща только пацанов чекну, — сказал Игорь и достал телефон. — Должны были подойти. Он набрал кого-то и включил громкую связь. Гудки. Наконец — голос. — Алё? — Бро, вы где? — Слушай, Игорь… Мы не придём. У Лёньки батя что-то спалил, мы теперь в комендантском. Меня вообще до понедельника не выпустят, нахуй, мамка сказала, что я ебанутый. — Вы чё, сука… — начал Игорь, но второй голос уже прорывался сквозь динамик: — Прости, братан, не сегодня. В другой раз! Пи-пи-пи. Игорь уставился в телефон, будто он лично предал его. Потом пожал плечами, кинул его на диван. — Ну и похуй. Зато больше на нас с тобой останется, — ухмыльнулся он и повернулся к Вите. — Готов? Тот пожал плечами. Горло пересохло. Всё происходящее будто двигалось медленно, вязко, как мёд, только грязный. Игорь достал из какой-то чёрной коробочки аккуратно сложенный пакетик. Аккуратный, как будто купленный не у барыги, а на прилавке в аптеке. Рядом с йодом и бинтами. — Вот она, — сказал он, почти торжественно. — Смотри, как блестит, а? Он засыпал немного на зеркальце, растёр карточкой, потом свернул купюру. — Первый раз только раз в жизни. Угощайся, брат. — Давай ты первый, — сипло выдохнул Витя. — Не, брат, ты у меня сегодня как гость. А у гостей, как водится, первое слово. — Он протянул ему трубочку, глядя с каким-то нетерпеливым азартом. — Давай, Витёк. Погнали. Руки дрожали. Он опустился ближе, затянулся — и мир… немного съехал. Словно потолок стал выше. Или ниже. Словно кожа стала прозрачной, и сквозь неё начали проступать мысли. Он откинулся на диван, засмеялся, но сам не понял, почему. Казалось, что просто всё внутри закипело, и надо было как-то это выпустить — и смех подошёл идеально. — Ну как? — спросил Игорь, уже глядя на него не столько с весельем, сколько с завистью. — Хуево хорошо, — выдавил Витя и зажмурился. — Ебаный в рот… у меня ноги как из ваты, прикинь? Игорь только хмыкнул и сам уже потянулся за своей дозой. --- Потом всё размазалось. Слова, какие-то глупые, как будто не они их говорили. Смех, много. И музыка, хотя никто её не включал — просто играла где-то в голове. Крошки от чипсов, звон стекла, сморщенное зеркало на подоконнике. Темно. --- Когда он поднял голову, в комнате уже царила тьма, только свет от уличного фонаря заглядывал через грязное стекло. Телефон в кармане завибрировал. Витя нащупал его, словно в бреду. Посмотрел на экран. "Мам" Он моргнул. И тут же нажал «принять». — Витя, где ты, блядь?! — голос был сдавленный, но острый, как лезвие. — Ты должен был быть дома два часа назад! — М-мам… — язык не слушался, — я тут… ну… — Домой. Быстро. Я тебя жду. Пи-пи-пи. Он опустил телефон. Игорь что-то говорил — что-то про второй заход, про чипсы, про мультики. Но всё это глохло в голове. — Мне надо домой, — выдавил Витя. Встал, пошатнулся. — Ты чё, ща идти собрался? В таком виде? — Игорь вскинул брови. — Ты посмотри на себя, ты же как зомби. Тебя с первого этажа мент узнает. — Да похуй. Меня дома мать убьёт, если не приду. — Так а чё ты ей скажешь? — Не знаю… — Витя провёл рукой по лицу, будто надеялся стереть с себя это состояние. Он натянул кроссовки, промахнулся мимо пятки. В коридоре чуть не упал, опираясь о стену. — Давай, брат, напиши потом, как доберёшься, — пробормотал Игорь, сидя на полу и роясь в пустом пакете с сухариками. Дверь хлопнула. Лестница под ногами плясала, улица казалась надувной. Голоса проходящих людей — громкие, липкие, чужие. Он шёл по дороге, держась за заборы, за фонари, за любые опоры. Мир то приближался, то отдалялся, будто зум на старой камере. Но он шёл. Потому что знал: если не дойдёт — будет хуже. Намного. Он вышел из подъезда, и сразу понял: зря. Воздух был холоднее, чем казался изнутри, и будто давил на уши. Всё вокруг дрожало. Или это он дрожал. Или земля. Хуй поймёшь. Шаг. Ещё. Асфальт — жидкий. Ноги вязнут, будто он идёт не по улице, а по бетону, который не застыл. Свет фонарей бьёт по глазам — ядовито, как вспышки. Он моргает, прикрывает рукой лицо. Кажется, кто-то идёт ему навстречу. Или просто тень. Он не уверен. Хочется лечь. Прямо здесь, на бордюре. И закрыть глаза. Но нет — мама. Он вспоминает про неё. Это слово как якорь. Надо идти. Он свернул за угол, но тут рядом что-то остановилось. Машина. Или человек. Или всё вместе. — Молодой человек, всё в порядке? Вам плохо? — голос, будто из трубы. Глухой, но с нажимом. Он моргнул. Фигура — тёмная, лица не видно. Кажется, лет сорок или пятьдесят. Или двадцать. Не разобрать. Всё расплывается. — Мне... домой надо, — выдохнул Витя, едва удерживая равновесие, — …Ленинградская, двадцать три… — Это довольно далеко. У меня тут машина. Я могу вас подвезти, если хотите. Он кивнул. Слишком быстро. Потемнело в глазах. --- Салон был холодный. Запах — резкий, неприятный. Не сигаретный даже, а... как в больнице. Или в старом подвале. Ремни безопасности не работали. Или он не смог их застегнуть. Он не помнил. Он опустил голову, прислонился к окну. Глаза прикрылись сами. Город скользил мимо — серыми пятнами, жёлтыми пятнами, чёрными. Он хотел спросить, долго ли ехать. Но язык был чужим, будто деревянным. «Главное, что не пешком...» — мысль прошла сквозь голову и утонула в пустоте. --- Когда машина остановилась, он не сразу понял. Не похоже было на их двор. Слишком темно. Слишком тихо. Ни одного окна. Ни одного света. Он приподнялся — и сразу почувствовал: что-то не так. — Выходи, — сказал мужчина, и в голосе было что-то… другое. Не вежливость. Давление. — Эм… а это… — он попытался сфокусироваться, — …не Ленинградская. — Быстро. И дверь открылась. Его взяли за плечо. Слишком сильно. Не так, как помогает человек. Так, как контролирует. Он пошатнулся, ступил на землю. Бетон. Холодный. Перед ним — здание. Или ангар. Или... что-то. Сбоку — дверь. Металлическая. Открытая. Чёрный проём. — Пошли. Он не сопротивлялся. Ноги шли сами. Как будто всё уже произошло, и осталось просто дойти до точки. Спустились по лестнице. Стены — облезлые. Пахло плесенью, сыростью, старыми тряпками. И ещё чем-то… сладким, тошнотворным. Подвал. Узкий. Голова кружилась. Он чувствовал, как внутри начинается паника, но тело — не слушалось. Словно замедленное кино. Словно он больше не принадлежит себе. И тогда дверь за его спиной захлопнулась. Железно. Глухо. Как точка. Дверь за ним захлопнулась. Щелчок металла — и мир сжался в бетонную коробку. Пахло ржавчиной, плесенью и потом. Полом, на котором слишком много времени провёл чей-то хребет. Стены были в разводах, как будто кто-то не раз пытался отмыться. Бесполезно. Витя стоял. Молча. Не мог поднять глаза. Ни на стены, ни на человека рядом. Но тот подошёл ближе. Медленно. Без звука. Как палач, который делает всё правильно, по инструкции. — Присаживайся, — сказал он. Не вопрос. Команда. Витя не двигался. Но мужчине это, по всей видимости, было неважно. Он шагнул вперёд, взял его за затылок и нажал. Резко. Точно. Как будто выключал лампу. Колени ударились об бетон. Сначала он просто сидел. Потом — резкий толчок сзади, от которого его повело вперёд. Он врезался плечом в трубу. Скрип застёжки сзади. И холод. На спине. Ниже. Он понял. Всё сразу. Словно прошло электричество сквозь грудную клетку. — Пожалуйста, — сказал он. — Пожалуйста, не надо. Но руки уже держали его бёдра. Рот уже прижался к уху. — Тихо. Он закрыл глаза. Пытался выдохнуть. Но внутри всё начало рваться. Когда вошёл — резко, глубоко — тело дёрнулось, как от ожога. Он закусил губу до крови. Чтобы не закричать. --- Время потеряло форму. Всё стало звуками. Шлепки. Тяжёлое дыхание. Глухие удары. Мокрая стена под щекой. Кожа, которую кто-то ломал, как картон. Было больно. Физически. Настолько, что ноги начали подёргиваться сами. Как у дохлой рыбы. Он чувствовал, как в него входят. Как ломают. Как перестраивают. Он не кричал. Он даже не плакал. Слёзы пошли потом. Уже тогда, когда чужое тело ушло из него. Когда он снова оказался один. Он лежал на полу, в какой-то позе, которую теперь, кажется, придётся забывать по частям. Спина болела. Низ живота — ныл, как после удара. Всё было липким. Тело, воздух, глаза. И чувство, что теперь он — не человек. --- Как он очутился в машине — не помнил. Была темнота. Открытая дверь. Лавочка у подъезда. Дом. Машина уехала. Ни звука. Ни слова. Витя остался сидеть, скрючившись. Как мусорный пакет, выброшенный и забытый. Он не дышал. Он просто смотрел на асфальт под ногами. А внутри — тишина. Слишком громкая, чтобы с ней можно было жить. Мать. Время было за полночь. Она стояла у окна на кухне, босиком, с кружкой чая, который давно остыл. Губы пересохли, пальцы дрожали, но она не отходила. Смотрела на двор. Каждую минуту. Каждую чёртову минуту. Телефон она проверила раз сто. — Где ты, Витя, сука… — прошептала она и снова набрала номер. Гудок. Гудок. Сброс. — Не дай бог ты у кого-то там забухал, — шептала уже не в трубку, а просто в тишину квартиры. — Не дай бог… На плите давно остыл суп. На столе — всё ещё лежала тетрадь Вити, которую он оставил утром. С открытой страницей, где что-то черкал. Ей захотелось схватить её и швырнуть в стену. Раздражение рвалось наружу, сменяясь страхом, который возвращался в живот и скручивал его. Она обошла всю квартиру уже раз десять. Посмотрела под одеяло — может, он вернулся и лёг? Нет. Пусто. Выбежала в подъезд, в домашней кофте, босиком — и выглянула наружу. Темно. Тихо. Холодно. И вдруг — движение. Сначала подумала, что это просто тень от машины. Но потом увидела: на лавочке кто-то сидит. Сгорбленный, весь как будто собранный в узел. Пацан. Маленький. Босые лодыжки выглядывают из-под джинс. — Витя? — прошептала она и сделала шаг вперёд. Подошла ближе. Сердце било в горле. — Витя. Он не отреагировал. Просто сидел. Как будто его нет. Глаза не смотрят. Губы не двигаются. Плечи — дрожат едва заметно. — Витенька... — она опустилась рядом. Дотронулась до его руки. Ладонь ледяная. Он не отдёрнул её. Но и не ответил. Голова чуть дёрнулась — как у человека, которого пытались разбудить, но он слишком далеко. — Что с тобой?.. Господи, ты где был?.. — голос её сбился, но она сдержалась. Обняла его. Почувствовала: он весь сжат, как будто ему больно в теле. Запах от него был… чужой. Странный. Не её Витя. Не улица. Не сигареты. Что-то другое. Она прижала его к себе, осторожно, боясь причинить боль. Он не сопротивлялся. Но и не обнимал в ответ. — Пойдём, милый. Пойдём домой. Всё хорошо. Я здесь. Он встал. Молча. И пошёл рядом. Словно на верёвке, как марионетка. Ей хотелось кричать. Рвать воздух. Но она держалась. Потому что сейчас — нельзя сломаться. Она завела его в квартиру, придерживая за плечи, как больного. Только он не шатался. Он был будто… парализован. Шёл, опустив голову, не глядя по сторонам, не узнавая ни одного предмета вокруг себя. Словно это не его дом. Словно он сам — не он. В прихожей свет бил прямо в лицо. Она видела, как он морщится. Не от боли. От… перегруза. Как будто каждый луч — нож. — Сынок, разувайся… — выдохнула она, присев, чтобы расшнуровать его кеды. От него пахло железом, потом… и чем-то, что она не могла назвать. Но знала. Чувствовала нутром: этот запах — про беду. Он молчал. Просто стоял. Лицо бледное, губы чуть синеватые. Под глазами — серые круги, как тени от удара. Она посмотрела на его руки — грязные, в ссадинах, на пальцах мелкие порезы. Потрогала лоб — ледяной. — Пойдём, помоешься, а? Всё хорошо. Он кивнул. Молча. В ванной включила воду — потеплее. Он стоял посреди комнаты и просто смотрел на плитку. Как будто никогда раньше её не видел. — Давай, раздевайся, — сказала она мягко. Но он не двигался. Тогда она взяла его за подол футболки. Он не возражал. Не сопротивлялся. Не помогал. Как манекен. Как мальчик, потерявший волю. Сняла кофту — и сердце провалилось в грудную клетку. На коже — синяки. Следы рук. Ссадины на пояснице. Красные, фиолетовые, лиловые. Живот — сжатый, втянутый. Бёдра — исцарапанные. Шея… как будто кто-то держал. Она поняла. Мгновенно. Без права на сомнение. Её дыхание сбилось. Она не заплакала — ещё нет. Взяла полотенце, аккуратно намочила его. Начала протирать его кожу. Шея. Плечи. Живот. Он не вздрагивал. Не смотрел. Просто стоял, как будто его не было. — Всё хорошо, — шептала она, сама не веря в эти слова. — Всё… уже… хорошо. Но она видела, как тело его дрожит. Как он чуть сжимается, когда прикасается тряпка. Он не смотрит в глаза. Он никогда не был таким тихим. Смыла кровь. Пот. Следы. Как будто можно было отмыть само преступление. Надела на него чистую футболку, трусы, штаны. Он сел на кровать. Руки — на коленях. Глаза — в пол. Она стояла перед ним, и в голове метались мысли: > «Что с ним сделали?» «Он что-то сам… или его?..» «Кто?.. Когда?..» «Может, ему что-то дали?..» «Может, подсыпали?..» «Может, он даже не знал?..» Сердце стучало в висках. Руки холодели. Ей казалось, что сейчас она просто рухнет. > «Но если я сейчас сломаюсь — он не встанет уже никогда.» Она не спрашивала. Не в ту ночь. Потому что он не мог ответить. Он даже не знал, где он. Он был как будто за стеклом. И её задача была — просто быть с ним. Не дать исчезнуть. Она села рядом. Осторожно. Прислонилась плечом. Он не сдвинулся. — Я рядом, — прошептала. — Слышишь? Молчание. — Всё, что надо — скажешь потом. Или не скажешь. Я всё равно с тобой. Он кивнул. Почти незаметно. Она просидела рядом с ним ещё час. Может, два. Он так и не лёг. Просто сидел. С открытыми глазами. Когда он наконец закрыл их — она поднялась. Пошла на кухню. Села. И заплакала. Без звука. Потому что если дать голос — будет крик. А она знала: кричать ей нельзя. Она — его единственное «ещё живое» место. Она сидела у его кровати. В комнате было темно. Только ночник в углу — слабый, тёплый свет. Еле заметное оранжевое пятно на стене. Он, наконец, уснул. Или просто закрыл глаза. Она не знала. Он лежал неподвижно. Ни единого шороха. Ни вздоха. Словно боялся, что даже сны могут быть слишком громкими. Она смотрела на него. На лоб. На закрытые ресницы. На губы, сжавшиеся в тонкую линию. На руки — сжаты в кулаки даже во сне. «Он ведь раньше не спал так... Он крутился, вздыхал, бурчал что-то под нос… А сейчас — тишина. Гробовая…» Она сидела и дышала. Тихо, почти прерывисто. Горло саднило от сдержанных рыданий. Но плакать не смела. Он спит. Он должен спать. Он хоть немного… жив. > «Почему я сразу не поняла, что с голосом что-то не так? Он ведь… он позвонил. Он сказал, что идёт. А я услышала его голос — и почувствовала… Я почувствовала, что он как будто не свой. Я почувствовала. И всё равно бросила трубку. Просто бросила, блядь, трубку. И пошла мыть посуду, как идиотка… как будто у меня всё под контролем. Как будто он в безопасности. Как будто я ещё имею право верить в спокойную жизнь.» Она закрыла лицо ладонями. Дышала глубоко, через нос. Слёзы всё равно ползли. Медленно. Не всхлипы, нет — тупая, беззвучная боль, как затяжная рана под кожей. > «Если бы я тогда ещё раз перезвонила… Если бы не сидела у окна, как курица, а просто спустилась во двор… Или написала кому-то из друзей. Или забила тревогу раньше. Или, блядь, просто… просто ПОЧУВСТВОВАЛА по-настоящему, что он в беде. Почему я не почувствовала? Я же мать. Я должна была. Я ДОЛЖНА БЫЛА.» Она вытерла лицо и посмотрела на него снова. Он тихо шевельнулся — повернул голову к стене. И опять замер. > «Господи, ну что с ним сделали? Что он видел? Что он пережил?.. Почему его тело было всё в этих… следах? Почему… почему у него между ног были синяки? Почему он не кричал? Почему просто… смотрел в пол, когда я мыла его, как младенца? Он ведь не должен… Он такой ребёнок ещё, хоть и злится вечно, ворчит, ходит, как взрослый. Но он… Он мой мальчик. Мой. Я должна была защитить. Это моя вина. МОЯ. Он ведь пошёл туда, потому что я не научила, как отказывать. Потому что я не была рядом. Потому что я не научила его бояться людей.» Она встала. Медленно подошла к его столу. Посмотрела на записки, тетрадки, сломанную ручку. Всё как всегда. И одновременно — уже не как всегда. Словно в этой комнате теперь другой человек. Она прошла на кухню. Села. Сделала чай — просто чтобы не сидеть без дела. Он остывал, она не пила. Она просто сидела. > «Может, он что-то употребил? Может, кто-то… Что если его просто накачали чем-то? Какую-то дрянь дали вдохнуть… Или вкололи? Или в еду положили? А он не понял… А потом… А потом это. Чужие руки. Чужое тело. Чужое дыхание на шее…» Она зажмурилась, зажала рот рукой, чтобы не заорать от ужаса. В груди что-то трещало, будто внутри неё рассыпались все кости. > «Я же не могу быть уверенной. Я же не могу прямо спросить. А если это не то, что я думаю? А если он… сам? Или, наоборот, если он всё понял, всё помнит, но не хочет говорить?.. Или не может?.. А если я сейчас начну — и он… он окончательно уйдёт? В себя. В молчание. В темноту.» Она уткнулась лбом в стол. Холодный. Как лавка, на которой он сидел этой ночью. И только один вопрос в голове бился, как комар у лампы: «Как теперь жить? И как его — спасти?»