Пачка Воспоминаний

Сентябрь. Промозглый, тягучий. Воздух пах железом, мокрыми листьями и старым подъездом, даже если ты не выходил на улицу. Окна были открыты на проветривание — мать надеялась, что это хоть чуть-чуть разгонит в комнате глухую, сжатую духоту. Не помогало. Витя не вставал. Он жил под одеялом. Иногда — менял позу. Иногда — пил воду, когда таившийся страх в груди превращался в жажду. Но он не ел. Не говорил. Не смотрел в глаза. Он просто... существовал. Как кукла, забытая в углу. И только тень от шторы качалась по его лицу в течение дня, напоминая, что за окном проходит время. Первый день — глухой. Второй — белый, как гипс. Третий — жидкий, тягучий, будто всё тело расплывается под тяжестью собственных костей. Он не хотел плакать. Он не хотел думать. Он не хотел ничего. Иногда он вспоминал. Отдельные звуки. Запах в машине. Свет фар. Сильную руку на горле. Панельную стену под спиной. Собственный голос — но его так-то и не было: не крика, не мольбы — он вообще молчал. Как будто знал: всё равно никто не услышит. Мать приходила каждый день. Садилась на край кровати. Иногда гладила его по голове, иногда просто держала руку рядом, не касаясь. Однажды спросила: — Вить... тебе плохо? Он кивнул. Это был единственный ответ за четыре дня. На пятый день он встал, тело устало лежать. Молча прошёл в ванную. Смотрел на себя в зеркало. Лицо было пустое. Губы треснутые. Веки отёкшие, синеватые. …Он вернулся в комнату, открыл шкаф, достал футболку. Сел на кровать. Долго смотрел на пол. Рядом, как дохлый зверёк, валялся телефон. Разряженный. Он отключился ещё той ночью. Словно знал: если он будет жить — придётся что-то чувствовать. А он не хотел. Витя подключил его к зарядке. Экран загорелся. И почти сразу — вспышка вибраций. Пик-пик-пик-пик. 26 пропущенных. Все от одного номера. Никакого имени. Просто цифры. Он не сохранял его. Он даже не был уверен, но зразу подумал, о Жене, и понадеялся, что это он. Нет, Витя уже знал. Это он. Женя. Открыл сообщения. > "Ты где?" "Ты вообще живой??" "Я серьёзно, мне уже страшно." "Вить. Возьми трубку. Пожалуйста." "Я не знаю, что с тобой. Но если ты читаешь — просто дай знак." Последнее: > "Я приду. Хоть куда. Только скажи, где ты есть." Он не мог смотреть. Он закрыл глаза, а в груди — будто распахнулась дверь, которую он так долго держал на засове. Не облегчение. Боль. Дикая, человеческая боль. От того, что он кому-то был нужен. Что он кому-то не был «просто чуваком, который пропал». Он уронил телефон на кровать. Закрыл лицо руками. Слёзы не шли. Только — сердце. Стучало. Словно оно — тоже не хотело умереть. До этого он не считал дни. А Женя? Просто в какой-то момент заметил, что Витя не пишет. Не звонит. Не появляется.Типа, мало ли, может, дела, может, мать закрутила, может, просто заебался от всего. Он не из тех, кто сразу поднимает панику. Но где-то на третий день в голове стало тише, чем обычно. Как будто раньше фоном шла музыка — Витина музыка, даже если он молчал — а теперь выключили всё. Женя продолжал делать свои дела. Гулял. Слушал альбом Korn на своём Sony Ericsson. Ржал с пацанами, бухал на гаражах. Но как будто всё — в полтона. Словно мир потерял насыщенность. Иногда ловил себя на том, что просто смотрит в телефон. Не потому что ждёт от Вити весточки, звонка. Пока гулял с пацанами искренне надеялся встретить его где-то на улице. "Мог бы, конечно, черкнуть пару слов. Типа „я жив, всё норм“. Но, видать, я слишком мало значу, чтобы ему было надо." подумал он допивая третью банку пива. Он не злился. Он не обижался по-настоящему. Просто было… пустовато. Как будто знакомое лицо в коридоре школы вдруг не повернуло голову. Как будто забыл, как звучит чей-то голос. Он не знал, что у Вити происходит. И, честно, не рылся бы в этом. Не лез бы сам. Но это подгрызало. По краешку. Он крутил в пальцах пачку сигарет. На обёртке была надпись «Winston Blue». Он вспомнил, как Витя тогда говорил, что каждая пачка — это как дата, как воспоминание. Женя достал одну, прищурился от солнца, закурил. — Ты хоть бы написал, придурок, — пробурчал он себе под нос. — Я ж тебя почти за человека держал. И всё равно улыбнулся. Потому что думал о нём. Но следующий день Литвинов Начал всерьёз беспокоиться. Вдруг что-то случилось? Или быть может Витя не хочет с ним общаться из-за признания в гомосексуальности? Ну нет, он же тогда сказал бы сразу..и не обнимал. Хотя откуда ему было знать? Они были знакомы всю жизнь, но ведь совсем не общались. Женя уже и сам не помнил сколько раз звонил, сколько сообщений отправил. Может его мать забрала телефон? Но ведь он бы приходил по вечерам на крышу, а его там Женя ни разу не видел. Ну ведь могли они разминуться, раз, два, три но не четыре. Это слишком странно. Может он попал в больницу? Блядь. Литвинов до последнего надеялся, что они просто не засеклись на крыше, поэтому на четвёртый день сразу как закончились уроки пошёл туда, и просидел до ночи. Но Витя не появился. На пятый день он принял решение сходить к нему домой. Даже если Кравцов теперь не хочет иметь с ним ничего общего, он хотел знать это наверняка, и услышать лично. Женю удивляло и пугало то, как часто Витя оказывался центром его мыслей. Неважно, сидел он на скучнейшем уроке, или весело проводил время со своей компанией. Витю из его головы было не выгнать. Он стоял у двери и слушал. Под ногами столетний бетон, сквозняк в подъезде. Всё было мокрым: и поручни, и воздух, и даже пальцы. Словно осень впиталась в кожу. Он нажал звонок. Раз, два. Потом — тишина. Лишь слабое эхо с лестничной клетки. И вдруг — скрип. Замок повернулся. Дверь чуть приоткрылась. И Женя увидел глаза. Те самые. Карие, потухшие. — Привет, — сказал он. Тихо. Как будто боялся спугнуть. Витя молчал. Держался за дверную ручку, будто за что-то до невозможности важное. Лицо серое. Губы сухие. На щеках — ни цвета, ни тепла. — Можно? — спросил Женя, не улыбаясь. Тот медленно кивнул и отошёл вглубь. Дверь не закрывал — просто ушёл. Женя вошёл, снял кеды, прошёл внутрь. Всё было, как он себе представлял. Тихо. Душно. Пахло старым бельём, табаком и чем-то дохлым. Комната была в полумраке. Шторы закрыты, но свет всё равно сочился — холодный, мутный. Сентябрьский. Напоминал протухшее молоко. Витя сидел на кровати опустив голову. Телефон рядом, экран погас. Рядом — пустая кружка. Женя сел напротив, на корточки. Смотрел снизу вверх. — Я думал, ты умер, — сказал он. Без упрёка. Просто констатация. — Ты не брал трубку. Не выходил на крышу. Даже мать твоя на балконе не курила. Витя шевельнулся. Словно от слова «мать» его дёрнуло. — Я... — начал он, но тут же сбился. Голос был севший, почти хрип. — Я не мог. Женя чуть склонил голову. — А я всё равно пришёл. Пауза. Витя посмотрел на него. Медленно. Как будто возвращался из очень далёкой глубины. — Почему? Женя пожал плечами. — Потому что ты мне нужен, наверное. И потому что я не хочу больше терять людей. Даже тех, с кем едва начал общаться. Он не знал, откуда в нём эта серьёзность. Но сейчас в нём не было ни привычной бравады, ни язвительности. Только — тишина. Та же, что стояла в комнате. — Я не знал, как звать, — прошептал Витя. — А я звал, — сказал Женя. — Четыре дня. Своими способами. Они замолчали. Где-то за стенкой хлопнула дверь. Скрипнул пол наверху. Витя поднял взгляд. Первый раз — прямо в глаза. И что-то в нём дрогнуло. Словно внутри что-то тёплое, растаявшее на секунду. — Ты ведь правда пришёл бы, если бы я сказал «приди»? Женя вздохнул. Сел рядом. — Ну я ж пришёл даже без этого. Они сидели. Женя слегка покачивал ногой, рассматривая Витю как предмет, который случайно оказался живым. — У тебя носки разные, — сказал он. Спокойно. Почти лениво. — Один с дыркой, второй вообще не от этой жизни. Это, типа, твой панк-лук? Витя не ответил. Только чуть повёл плечом — будто хотел спрятаться в себе ещё глубже. Женя вздохнул, осмотрелся. — У тебя тут как в фильме, где всех уже убили, а камера ещё крутится. Холодно, пыльно и пахнет концом. Он протянул руку и взял пустую кружку со стола. Поднёс к носу. — Чай. Вчерашний, да? Витя кивнул. Едва заметно. Как будто этот жест — всё, что он мог себе позволить. Женя поставил кружку обратно и сел ближе. — Слушай, а ты точно не здох? Тишина. — Я просто… проверяю, — добавил он. — Вдруг ты просто фантом. Призрак. — Было бы проще, — хрипло сказал Витя. Женя посмотрел на него. И в этот момент услышал голос. Он был… не то чтобы тихий. Он был пустой. Словно им говорил не человек, а актёр не имеющий даже капли таланта. Без жизни. Без веса. Словно каждая фраза — не выдох, а просто воздух, вытекающий из чего-то давно проколотого. Женя сразу сел ровно. Что-то в нём сжалось. — Ты чего? — осторожно спросил он. — Просто... — Витя говорил медленно, будто через ил. — Мне страшно, что я снова окажусь там. — Где? — Женя прищурился. Витя посмотрел в пол. Долго. Секунды капали, как капли с крана. — В том гараже. Или подвале. Я не знаю, где это было. Женя перестал двигаться. Нога замерла. Рука тоже. — В каком подвале? Витя моргнул. Один раз. Словно возвращался с глубины, в которую сам не хотел смотреть. — Темно. Очень холодно. Металл. Запах бензина. И руки. Одна — на шее. Вторая... — он оборвал себя. — Я не хочу. Голос всё ещё звучал, как мёртвый. Как будто говорит не он, а голос, что остался после него. Женя дёрнулся ближе. Сел вплотную. Говорил тише. — Подожди. Что за руки? Кто? Витя отвёл взгляд. Губы трескались от напряжения. — Ой Жень прости я не.. Тишина разлилась по комнате. Как вода после разрыва трубы — везде. Женя смотрел на него. На шею, на ключицы, на лицо, которое не дрожало, не шевелилось — просто было серым. — Это… — он не знал, как спросить. — Это недавно? Витя кивнул. — В ту ночь? — Да, — сказал он. Тихо. Как будто это был выдох, а не слово. Женя сглотнул. Потом сел прямо. — Слушай. Ты никуда больше не пойдёшь один. Ни по вечерам, ни на хуй, ни в магаз, ясно? Витя не ответил. — Пиздец я не знаю, что делать, — продолжал Женя. — Но если я пойму, кто это был… я его сожгу. Он не говорил громко. Не кричал. Просто смотрел. И в голосе — кипело. Он замолчал. Потом осторожно, почти как брат, протянул руку и коснулся плеча. — Эй Ты тут?? Со мной?? Слышишь? Никакого ответа. Но Витя не отодвинулся. Женя остался сидеть рядом. И в комнате снова стало тихо. Но теперь — по-другому. Женя встал и пошёл к окну. Потянул за штору, глянул наружу — как и ожидал, серая херня, всё в лужах, деревья как мокрые тряпки, на лавке у подъезда какой-то дед курит и плюёт в землю, типичный сентябрь, как плесень на хлебе. Он немного постоял, потом обернулся к Вите, всё ещё сидящему на краю кровати, словно тот боялся пошевелиться, чтобы не развалиться. — Пойдём покурим, — сказал Женя, как будто это не предложение, а факт, к которому надо просто привыкнуть. Витя едва заметно мотнул головой, не то в знак несогласия, не то просто по инерции. — Чё ты как дохлый, — буркнул Женя. — Я ж не говорю, гулять пошли, просто балкон. Воздух, понимаешь? Настоящий, уличный, не вот эта вонь, что у тебя тут висит. Он открыл дверь на балкон. Холод сразу врезал по ногам. Было сыро, но по-своему честно. Хоть и мерзко, но по-родному. — Давай, — сказал он, чуть оборачиваясь. — Или мне тебя за ухо вытаскивать? Витя с трудом поднялся. Он двигался, как будто его собрали из старых деталей, всё скрипело внутри, и было видно, что он бы предпочёл провалиться сквозь пол, чем идти, но всё же пошёл. Вышел, стал у бетонной стены, как будто в угол поставили. Женя достал сигарету, чиркнул зажигалкой, глубоко затянулся и только потом протянул пачку Вите. — На. Не будешь — я выкурю за тебя. Тот взял. Зажёг. Дым пошёл тонкой струёй, смешиваясь с паром изо рта. И как только в сентябре могло быть настрлько холодно? Они молчали. Двор внизу был пустой. Только свет тусклой лампы, моросящий дождь и мокрый мусорный бак в углу. — Так что это был за хуй? — вдруг спросил Женя, не глядя. Говорил буднично. Не как следователь, не как друг, а как будто обсуждал, кто сломал велик у подъезда. Витя чуть вздрогнул. — Не знаю. — Лицо видел? — Нет. Женя выдохнул. Сигарета тлела. — Это был взрослый? — Да. Голос Вити звучал глухо, как будто не изо рта, а откуда-то глубже, из-под кожи. В нём не было жизни, даже страха не было — просто пустота, как будто он повторяет за кем-то, кто уже умер. — Где это было? — спросил Женя, всё так же не глядя. Он присел на край перил, закинул одну ногу и смотрел на мокрый асфальт. — В каком-то... гараже. Или подвале. Я не помню. Всё пахло бензином. Пол холодный, руки воняли потом и железом. — Он что, тебя... — Женя не договорил. — Да. Пауза. — Я даже не кричал. — Чё, совсем? — Я знал, что никто не услышит да и не в состоянии был. Женя медленно повернул к нему голову. Смотрел секунду, потом снова выдохнул. — Знаешь что, если я когда-нибудь его увижу... — он прищурился. — Я ему лицо так раскрою, что мать родная не опознает. Он говорил спокойно, без надрыва. Как будто пообещал принести хлеб из магазина. — Ты никому не говорил? — Нет. Только матери. Женя сжал зубы. — А я? — Не знаю, ну сказал же. — Ну и не думай об этом, я тебя отвлеку. — Я поэтому тебе и сказал. Он встал, докурил, затушил окурок об стену, кинул вниз, в лужу. А у Литвинова внутри расцвело от этих слов. Постоял. — Пошли обратно. Тут холодно как в собачьей жопе. Они вернулись в комнату. Женя первым прошёл внутрь, штору не задвинул, и в комнату всё ещё тянуло уличным холодом — влажным, пыльным, как будто бетон тоже дышал. Витя сел обратно на край кровати, словно в точку, откуда ушёл. Опёрся плечом на стену, руки сжал между коленями, взгляд устремил в пол. Женя шлёпнулся на пол, спиной к шкафу. Потянулся, зевнул, устроился поудобнее, будто это его комната, не чужая. Пару секунд помолчал, потом спросил: — Хочешь, расскажу, чё у нас было? Витя чуть шевельнул плечами, и только спустя секунду — глухо, почти сдавленно: — Рассказывай. Чё уже. Женя хмыкнул, сдвинул чёлку и начал: — Ну, короче. Мы с Ромкой как-то шли вдоль гаражей, и эти придурки из восьмой школы опять курили какую-то дичь, и у одного бычок выпал в лужу. И он, прикинь, полез его доставать прям еблом. Не рукой — мордой. Я думал, он прикалываеться, а он серьёзно. Потом ещё сам ржал, как будто это смешно. Упоротый наверное был. Он усмехнулся, скрестил руки на груди. — А вчера бухали, как обычно, под балконом у Санька. Ромка, блядь, начал заливать, что он влюбился, прикинь. Стоит, бухой, орёт на весь двор, что ему от любви хочется прыгнуть в фонарь. Я ему говорю: прыгни, только не ссы, а то всё твоё „люблю“ — это на полбутылки. Он обиделся, ушёл. Потом вернулся с семками. Нормально посидели в целом. Женя говорил ровно, без особой эмоциональности, но с этой уличной непринуждённостью, как будто каждая история — кирпич, который он просто кидает в стену, чтоб не оставалась пустая. — А, ещё прикол. Стоим мы как-то на углу у пятой, и Ромка говорит: «Слышь, я кажется видел, как мусора сами себе наркоту подкинули». Я такой: «Чего, блядь?» А он клянётся, говорит: один достал из кармана, второй сделал вид, что нашёл. Чисто цирк. Он бросил взгляд на Витю. Тот всё так же сидел, как будто под слоем пыли. Но на секунду — что-то дрогнуло в лице. То ли губы, то ли брови. Незаметно, но Женя увидел. — Я, конечно, не уверен, что тебе это интересно, — сказал он, ковыряя ногтем щель в паркете. — Но, типа, ты сидишь, как на дне колодца, а я сверху, бутылку кидаю. Можешь не пить, но шум хоть будет. Он снова бросил взгляд на окно. Становилось темнее. Осень навалилась на дома, как старая собака — мокрая, с тяжёлым дыханием и почти дохлая. — Если чё — я не ухожу. Пока сам не выгонишь, — добавил он. — Но имей в виду: если ты вдруг подумаешь закрыться, я в следующий раз тебя дверью выломаю. Мне не впадлу. Женя уже почти замолк, ковыряя носком тапка ковер, как будто ему самому стало не по себе от тишины. Он привык, что рядом или ржут, или орут, или хотя бы плюются — а тут... просто сидят. Просто дышат. И всё. И вдруг — голос. Тихий. Хриплый. Будто давно забытый внутри, как старая плёнка, которую никто не ставил. — Спасибо. Женя поднял глаза. Витя сидел всё так же, но говорил уже чуть иначе. Не громко, не сильно — но уже осознанно. Он смотрел в сторону, не в глаза, но слова звучали ровно. — Спасибо, что ты пришёл. Спасибо, что… не забыл. Спасибо, что ты вообще… Он осёкся. Плечи чуть дёрнулись. Не от слёз. От напряжения. Женя почесал затылок. Глянул в потолок. — Ну, ты давай, не начинай сейчас. А то я тебя спасаю, а ты тут соплишь. Он усмехнулся. Но не грубо, не в насмешку — по-своему, тепло. — Слушай, хочешь, через пару дней на крышу заскочим? Типа, если не соль дождём и не замёрзнем нахер. Витя кивнул. Неуверенно, но почти сразу. — Давай. Женя встал, потянулся, щёлкнул пальцами. — Ну вот. А ты говорил — никому нахуй не нужен. Он пошёл к двери. — Я валю, а ты тут… ну, не умирай, ладно? — Постараюсь, — глухо сказал Витя, но губы дрогнули. Не в улыбке. В чём-то… живом. Когда дверь за Женей закрылась, Витя ещё долго сидел в тишине. Сквозняк с балкона гулял по комнате, но он не закрыл. Он просто встал, прошёлся пару шагов. Дотронулся до шкафа. До стола. Открыл штору. Мир за окном был всё такой же — серый, мокрый, похмельный сентябрь. Но внутри что-то чуть-чуть сдвинулось. Не стало легче. Но стало возможно. Он вернулся к кровати. Сел. И впервые за пять дней подумал: надо будет завтра умыться. Она вернулась домой, как всегда — с тяжёлой сумкой в одной руке, ключами в другой. Толкнула дверь плечом, сняла пальто, поставила пакеты на кухне. Уже хотела переобуться, как заметила: на полу возле кровати стояла кружка. Пуста. Чистая. Штора приоткрыта. Футболка аккуратно сложена. Мелочи, но всё выглядело... не как в те последние дни. Словно кто-то проснулся. Или хотя бы пошевелился. Она вошла в комнату — Витя сидел на краю кровати. Не лежал, не смотрел в потолок, не прятался под одеялом. Просто сидел. Руки на коленях. Глаза в пол. Он поднял голову, чуть дрогнул. — Мам... — голос хриплый, будто давно не говорил. — Ты же тогда... видела? Она не поняла сразу. Села рядом. Тихо. — Что? — Ну… когда это всё случилось. Я ж... в другой одежде проснулся. Чистый. Ты всё поняла? Она кивнула. Медленно. — Да, Вить. Я поняла. Они замолчали. В комнате было тихо, только ветер за окном дёргал стекло. — Если знала — спросил он, почти шёпотом. — Почему ты ничего не сказала? — А что я могла сказать? — её голос тоже дрожал. — Я же видела, что ты как будто не здесь... что с тобой что-то... — она замялась, — что тебе и без слов всё хуже некуда. Я боялась надавить. Боялась, что совсем замкнешся. Он чуть кивнул. — Я думал, ты злишься. Или... ну, не знаю. — Господи, Вить, — она отвернулась, провела рукой по лицу. — Я... я просто не знала, что делать. Я ж не врач, не психолог. Я мать. Я только и могла — сесть рядом, посидеть. Чтоб знал: я тут. — Спасибо, — сказал он. — Что не орала. Не таскала по врачам. — Да ты чё, дурной? Ты у меня один. Какой бы ты ни был — ты мой. Что бы ни случилось. Он опустил голову, тихо вздохнул. — Я не сразу понял, что ты рядом. — Да мне и не надо, чтоб ты сразу понял. Мне надо, чтоб ты знал, что я есть. Всё. Она взяла его за руку. Просто сидела так. Долго. И когда он впервые сжал её пальцы в ответ — у неё навернулись слёзы. Не всхлипы. Не истерика. Просто — потекло. Беззвучно. Он увидел это. Поднял глаза. И заплакал тоже. Без слов. Без объяснений. Просто прижался. Как в детстве. Она гладила его по голове и повторяла: — Всё, сынок. Всё, всё. Всё. ... Когда они вдвоём зашли на кухню, было тихо. Окно чуть приоткрыто — сквозняк шевелил тонкую занавеску. Она включила свет, достала картошку, масло, сковородку. Двигалась привычно, не торопясь. Витя сел за стол. Подложил локти под подбородок. Смотрел, как она готовит. Не вглядывался, просто… находился рядом. И чувствовал себя снова ребёнком. Мать бросила лук на сковородку. Он зашипел. Потом — картошка. — Ты, если захочешь всё-таки что-то сделать… ну, по поводу того, что с тобой случилось… ты скажи, — тихо произнесла она, не оборачиваясь. Он молчал. Её слова вернули в реальность, выдернули из воспоминаний. Долго. Только потом — хрипло: — Не надо. Я не хочу никуда. — Я не буду тебя тащить, Вить. Просто… если когда-нибудь захочешь — я рядом. Понял? Он кивнул, почти незаметно. — Я просто… не хочу об этом. Вообще. — Хорошо. Не будем. Масло зашипело громче. Она помешала ложкой, потом обернулась, посмотрела на него. — А то, что ты сегодня вышел из комнаты… — она говорила тихо, будто боялась спугнуть, — это уже… ну, это хорошо. — Это не значит, что мне легче. — Я знаю. Она поставила тарелки на стол. Села рядом. — Но я всё равно рада. Что ты здесь. Не где-то в темноте, один. Он отодвинул одну тарелку ближе к себе, но не ел. —Кушать не хочешь? — Нет. Просто… сидеть хочу. Она кивнула. Улыбнулась чуть-чуть. Тепло, по-простому. — Сиди. Просто так тоже можно. Тут тебе не столовая. Он хмыкнул. Легко, по-настоящему. — Мам… — М? — Ты не злишься? За всё? Она нахмурилась. Подумала. — Нет, Вить. — Даже за то, что я… такой? — Какой? Он не ответил. — Ты мой сын, — сказала она. — Всё. Мне не надо, чтоб ты был каким-то. Мне надо, чтоб ты жил. Вот и всё. Они замолчали. С улицы потянуло дымом — кто-то топил печку, видимо, на дровах. — А в школе у вас чего? — спросила она через паузу. — Да ничего. Я уже там почти не бываю. — Я видела. — Ты всё видишь? — Конечно. Я же мать. Он снова чуть улыбнулся. — Ну, у нас там… один укуренный сидит через парту. Всё время жрёт сникерсы. Даже на геометрии. Мать усмехнулась. — Видно, голову кормит. Он посмотрел на неё. Она всё так же сидела рядом, не спеша. Как будто могла вот так — часами. — Мам… — А? — Спасибо. Она не ответила. Просто протянула руку, погладила его по руке. И так они сидели. Тёплая сковорода ещё пахла картошкой, за окном темнело, а в квартире становилось… как-то легче. Утро было тоскливое. Мокрое небо нависло, как подгнившая простыня. Под ногами чавкало. Грязь с прошлого дождя никуда не делась — просто легла ровным серым настроением на всё. Витя шёл медленно. Шаги вязли, куртка сползала с плеча. В рукаве — холодная ладонь. В голове — пусто. Он почти не думал. Просто знал: надо идти. Потому что если не пойти — значит остаться. А если остаться — снова утонешь в той комнате, где стены пахнут простоявшей смертью. На углу был киоск. Знакомый. Облупленный. Табличка "ТАБАК" выцвела до серо-розового, и в окне отражалась серая лужа. Он подошёл. Внутри сидела тётка в вязке, с сигаретой в уголке рта. На ногтях облупленный лак. Даже не подняла глаз. — King Cine, — тихо сказал Витя. — С фильтром или без? — хрипло. — С фильтром. Она достала. Шлёпнула пачку в пластиковую щель. Он положил мятые деньги. Не дождался сдачи — просто взял пачку и обернулся. И — как плевок в лицо — знакомый голос: — О, здоров, курильщик. Женя. Стоял в паре шагов. В куртке нараспашку, в одной руке — бутылка «Тархуна», во второй — чипсы в измятом пакете. Улыбка — быстрая, перекошенная. — Ты как, вообще? Витя чуть повёл плечом. Пачку сжал в руке. Словно она — единственное, что не даст развалиться. — Нормально, — сказал он. — Серьёзно? — Нет. Женя хмыкнул. Швырнул в рот чипс. Прожевал. — Ты, типа, в школу? — Ага. — Мда. Ну пошли вместе. Если не против. Витя кивнул. Молча. Они пошли рядом. Не сразу в ногу. Вначале — чуть неуклюже. Потом — будто вспомнили, как это. На светофоре стояли молча. Витя закурил. Дым тянулся вверх — к небу, которое давно про всех забыло. — Ты их считаешь? — вдруг спросил Женя, кивнув на пачку. — Что? — Сигареты. Пачки. — Да. Женя фыркнул. — Ну ты и ебантей. Пауза. — Но мне нравится. Свет сменился. Они пошли. И никто не смеялся. Только шаги. И город — дышал им в затылок. —Жень, пойдём сегодня на крышу? - сказал Витя практически беземоционально, зажыгая вторую сигарету. Настроение было ни к черту. —Бля я сегодня бухать с пацыками собирался - Литвинов почесал затилок, помолчал секунды две - скажу им, что чп у меня, конешно пойдём Витёк - и давит лыбу. Идиот ей богу. —Ты серьёзно? —Что?- не поняв суть вопроса переспросил Женя —Откажешься от бухла ради мтого шоб посидеть на засраной птицами крыше? —Так я туда не на помёт глазеть иду, а на тебя - подмигнув Вите он захохотал - Ну как я могу пойти пить пиво если моему кенту поддержка нужна? —Спасибо - Витю искренне удивило, то как..то как что? Женя поставил его в приоритет? Он выбрал его? Это определённо было что-то новое для Кравцова. Теперь он обязательно должен был пойти туда, во чтобы-то нибыло, после уроков, он должен мгновенно оказаться там. Двое зашли в школу, Женя похлопал его по плечу и пошёл в своему классу, а Витя так и остался стоять на месте. Да что, блядь, со мной не так? И очевидно, с ним было что-то не так, ведь разве стал бы нормальный человек, напротяжении всего разговора будет думать о том чтобы обнять собеседника и...И, сука что? Какого хрена я вообще об этом думал? Ну обнялись один раз, что с того. Это уже как-то по пидорски. А пидор как раз таки из них отнюдь не он. На протяжении всех уроков Витя молчал, из-за чего даже успел схлоплтать двойку. Игоря в школе не было, поэтому провести день не открывая рта было очень даже лёгкой задачей. Как только прозвенел последний звонок Кравцов первым вылетел из класса и пошёл к заветному месту — крыше. По-пути заскочил за стгаретами, деньги у него были, мать сутра дала целых сто гривен. Такой щедрости он от неё не видал никогда, но как говорят «дают—бери, бьют беги». Настроение было купить ещё и водки, но Вите совсем не хотелось снова оказаться в неадеквате. От одной мысли о таком состоянии, его неукоризненое сознание направлялр мысли к моменту, в котором его израненое тело безпрестанно приводилось в движение чужими руками. Теперь ему, несомненно было страшно употреблять даже алкоголь, не говоря уже о наркотиках. Поэтому он взял банку «Андреналина». >Интересно, а Женя уже ждёт меня там?- думал он, попивая кислую гадость. Но перед входом в нужный подъезд почему-то встал как вкопаный: А вдруг его там нет? Всякое ведь может быть, но стало не по себе. Витя почувствовал себя брошеным не будучи таковым, даже в случае того, что Жени не окажется наверху. К сожалению чувства, никогда не подчиняться рассудку и логике. И пока Витя мёрз, стоя перед самой дверью, мысли погрязли в размышлениях, бдительность ослабилась, в то время как на него упала чья-то тень: сзади кто-то подошёл. Рука тени потянулась над его плечом прямиком к дверной ручке, и лишь когда дверь открылась Витя вернулся в реальность. Его передёрнуло от неожиданности и он моментально обернулся в сторону неизвестного. Сверху на него растерянно глазели два удивлённых карих глаза – на него смотрел Женька. — Ебать ты конечно педик, я пиздец как пересрался! - облегчённо, на выдохе выпалил Кравцов. Настроение сразу улучшилось, адреналин был на высоте, да в целом, Витя был искренне рад видеть Литвинова. —Ну педик так педик, но при людях же такое орать. Щя как въебу! – с наиграной злостью замахнулся тот, конечно, для него встреча тоже была долгожданной — Идём-ка переговорим, патлатый! - засмеялся он и потянул уже Витю в подъезд. И вот он со смехом убегает от него по ступенькам, а Женя бежит в полсилы, чтобы у того был шанс убежать. Сигареты выпадают и Витькиного кармана и вот они меняются ролями и убегает уже Женька, и дразнит, крутя сигаретами прямо перед его носом. Наконец-то двое дошли до крыши, потрепаные, чуть вспотевшые но весёлые и щасливие. Витя наконец вырвал свою пачку из Жениных рук и сразу-же содрал плёнку, открыл и закурил предлагая сигарету другу. Литвинов взял, зажёг и сел рядом. Выпустив облако дыма в воздух Женя спросил: —Чё как у тебя дела? —Дааа..как всегда этот 11 класс уже бесит пиздец, экзаменов боюсь ещё. —А чё рил не похуй на них? —Вроде да но всё же страшно Вместе было хорошо. Окурки летели под ноги, улыбки расцветветали, всё плохое вытеснил кратковременный дофамин, а от него развивается зависимость.