Игорян и компания: Что оставила Леди Икс

Утро в квартире Алёны на Гимназическом переулке, где решили переночевать Игорь и Толян, началось относительно спокойно, но под покровом невысказанного напряжения и послевкусия ночного безумия. Тишина была звенящей, наполненной отголосками вчерашних криков и шепота утешений, скрипа паркета под шагами и тяжёлого, прерывистого дыхания спящей Алёны, к которому Игорь прислушивался половину ночи. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь кружево занавесок, рисовали на деревянном полу тёплые геометрические узоры, пытаясь рассеять мрак, принесённый ночью. Воздух, напоённый запахом свежезаваренного чая, жареного хлеба и пыли после грозы, а также знакомого Игорю аромата духов Алёны казался густым и материальным, словно его можно было потрогать. В нём витала усталость, но и облегчение — как после долгой болезни, когда кризис миновал, но слабость ещё сковывала кости. Все трое сидели за кухонным столом, заваленным крошками и закапанным вареньем, и завтракали тем, что приготовили Игорь и Алёна вместе — простыми, но тёплыми бутербродами с чаем. За окном просыпался город, первые лучи солнца пробивались сквозь кроны деревьев, обещая новый день. Воздух был свежим после ночной грозы, и в нём ещё чувствовался лёгкий запах озона, предвещая возможное очищение и новые начинания. Но на кухне это очищение было горьковатым, выстраданным. Алёна пила чай, нежно обхватив пальцами тёплую кружку, как будто это был единственный источник тепла в её мире. Её лицо, ещё бледное от пережитого, постепенно приобретало здоровый румянец, словно цветы после дождя. Она чувствовала себя невероятно хрупкой, но в то же время удивительно сильной, словно пережила собственную смерть и воскресла, и теперь каждый вдох был сладок и нов. Её взгляд, ещё вчера потухший и испуганный, сегодня был задумчивым и глубоким, устремлённым куда-то вдаль, за пределы этой кухни, в будущее, которое вдруг перестало казаться тёмным тупиком. Игорь, напряжённый до предела, сидел рядом, время от времени касаясь её руки, словно проверяя, что она рядом и в безопасности. Это прикосновение было твёрдым и обнадёживающим, якорем в шторме. Сам он почти не ел, лишь пил горячий, почти обжигающий чай, и его глаза, обведённые тёмными кругами, метались от Алёны к окну, мысленно проигрывая снова и снова вчерашнюю схватку, ища слабые места, недочёты, но находя лишь холодное удовлетворение от содеянного. Толян, напротив, был мрачнее. Он всё ещё переваривал события прошлой ночи, и его лицо отражало смесь шока, праведного, холодного гнева на несправедливость и глубокого сожаления о Маше, которую он понимал, как жертву, но и как пешку, принесённую в жертву на шахматной доске Игоря. Он методично, почти механически жевал бутерброд, и его взгляд был прикован к узорам на скатерти, но мысли витали далеко, в лабиринтах насилия и манипуляций, которые он узрел вчера. — Я, кстати, не рассказывал, — Игорь с задумчивым взглядом отпил чай и поставил кружку с тихим стуком, показавшимся в тишине кухни невероятно громким. Звук заставил Алёну немножко дёрнуться, а Толяна поднять глаза. — Ещё больше о Шадрине может рассказать его дочь Саша. Подруга моя, тоже в НГПУ на ФИЯ училась, на одном курсе со мной. Но она педагог, а не лингвист. Сейчас в Питере практику английского преподавательскую в одной школе проходит. Фанатеет от моих обзоров, ведёт собственный блог, где, как и я, делает обзоры на всякое — игры, кино, музыку всякую, мультики тоже обозревает. В шестнадцать лет она с матерью, Ириной Анатольевной, свалила из НиНо в Новосибирск, потому что он их задолбал своей манией величия, истериками и этими, как она их называла, «шаманскими плясками» в гостиной. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, погружаясь в воспоминания о своей подруге — живой, язвительной, ранимой и невероятно сильной. — Ну, и её подруга по киношколе Настя Аверченко — тоже умница и красавица, но с железным характером. Они, кстати, вдвоём писали сценарий для короткометражки, которая победила на одном кинофестивале. Их практика, они говорили, доказывает, что для того, чтобы всех покорить, Леди Икс быть не обязательно. И настоящая киношкола — это не оккультная и восточная херня с элементами секса на камеру и откровенно грязной эротики, а что-то более чувственное, возвышенное. Саша в подкасте с Машей Овражневой, моей коллегой по Ютубу, музыкальным аналитиком, говорила про альтернативную эстраду, где успеха добиваются не через постель, а талантом и упорством. Так и с киношколой. Игорь замолчал, сжимая пальцы в кулак. Он смотрел не на собеседников, а куда-то внутрь себя, в ту яму отвращения, которую копал годами. — А ещё, вы не поверите, Шадрин пытался надругаться над Саней! Она его ненавидела! На него неоднократно писали заявления, но мусора почему-то разводили руками. Он к Сане приставал, ща найду в переписке... Во, с десяти лет, она писала. Игорь пролистал экран телефона, и его лицо исказила гримаса отвращения, смешанного с болью за подругу. Он видел не просто слова на экране, а её детский почерк в сообщениях, где она вспоминала об отце, слышал её голос при рассказах в университете и при прогулках о том, что он делал, видел её слёзы, её ужас, втиснутый в слова: «папа странно себя вёл...», «боялась идти домой...», «мама плакала...». — В смысле? — округлил глаза Толян, не донеся чашку до рта. Он потрясённо поставил её на стол, и чай чуть не расплескался. — Это говно чё, ещё и педофил? — Подымай, брат, выше! Инцестник! — произнёс Игорь, задумчиво глядя в чай, словно видел в нём отражение грязи Шадрина, творившего со своей дочерью что-то невообразимое. Его голос был низким, натянутым, как струна, и полон отвращения, смешанного с усталостью, горечью и глубокой печалью. — Мне около трёх лет понадобилось, чтобы это понять. Просто, когда Саня рассказывала, пока мы по универу гуляли во время окон или перерывов, я особо не вникал, но уже тогда понимал, что он нечистый. Тед Банди отдыхает, блин. Он резко поднял голову, и его взгляд, острый как бритва, впился в Алёну. — Его Лилит — это не какой-то мифический образ. Это его собственная дочь, которую он пытался подчинить своей больной воле. И Полина знала об этом, Алён! — Игорь резко повернулся к Алёне, и его взгляд стал пронзительным. — Знаешь, что самое мерзкое? Она ведь пыталась тебя отдать ему, прекрасно зная, на что он способен. Она знала, что случилось с его дочерью, и всё равно толкнула тебя в его объятия, как на заклание. Это... это за гранью добра и зла, за гранью человечности. Это — чистое, расчётливое зло. При упоминании Полины Алёна немного дёрнулась, но её лицо озарила короткая, мстительная улыбка, вероятно, от осознания того, что Полина сейчас страдает, возможно, даже боится. Она представила, как та корчится от страха, ожидая своего «Дракулу», которого ей обещал Игорь. Эта маленькая, чёрная радость была защитной реакцией, единственным, что помогало ей не рухнуть обратно в пучину собственной боли. Она медленно выдохнула, и в её глазах вместе с ужасом появилась сталь. — Так что всё то говно, в которое из-за этой твари влипла Алёныч — не единственный случай, когда из-за дерьмового человека страдает нормальный, — заключил Игорь, отодвигая чашку. — Шадрин — это целая фабрика по производству травмированных душ. Грёбаный конвейер по порче людей. Он ломал жизни, играл с судьбами, как скульптор с глиной, и всё ради своих безумных «творений» и «пробуждений». Ради того, чтобы потешить своё эго и почувствовать себя богом. — Да как же это? — спросил Толян с полными ужаса и непонимания глазами. Его голос дрогнул. — И почему никто ничего не сделал? Почему менты бездействовали? Куда все смотрели? — Потому что у таких, как Шадрин, всегда есть связи, деньги, — ответил Игорь, усмехнувшись с горечью, в которой была усталая мудрость человека, видевшего систему изнутри. — Он умеет пускать пыль в глаза, строить из себя гения, «творца», которого никто не понимает. А вокруг — целая свита жополизов, зависящих от его денег или мечтающих о сотрудничестве с ним. И, к сожалению, в нашем мире есть те, кто готов закрыть глаза на любые преступления, если им это выгодно, если им подкинут пару сотен тысяч или просто пообещают роль в его «гениальном» фильме. Он с отвращением сморщился, затем выпрямился, и в его позе появилась новая, хищная собранность. — Этому придурку только порнуху снимать, но точно не настоящее кино для проката в кинотеатрах! Это с его-то любовью ко всяким извращениям. Но теперь… теперь всё иначе. Он получил по заслугам. И это только начало его расплаты. Настоящей, публичной. Надо об этом как-то позаботиться, ребята. Толян кивнул. Его челюсти были крепко сжаты, а в глазах горел праведный, очищающий гнев, искавший выход в действии. Он больше не был просто другом, пришедшим на помощь. Он стал соратником. — Мы должны сделать всё, чтобы этот урод больше никогда не смог навредить никому, — сказал он, чеканя слова, как монеты в монетном дворе. — И чтобы Саша и Ирина Анатольевна получили свою долю справедливости. Не только моральной, но и самой что ни на есть земной, юридической. — Сейчас я Саше по видеосвязи позвоню, и мы скрысим ей её же папочку, — хохотнул Игорь с каким-то злорадным удовлетворением и жаждой продолжения битвы, возвращаясь к концу переписки с Сашей в Telegram. — Она, кстати, и от Алёны фанатеет со времён сериала «Следствие ведёт Тунцова». Говорила, что Алёна в роли Марьи Тунцовой там такая харизматичная, прямо светится изнутри, и её героиня, дескать, образец внутренней силы, которую хрен сломаешь. Поехали, что ли. Игорь нажал кнопку с камерой сверху в чате, после чего замер на секунду, собираясь с мыслями. Через пару секунд на экране появилась девушка на вид одного возраста с Игорем с короткими каштановыми волосами и живыми, умными глазами, смотревшими из-под очков. Она сидела в светлой комнате, на заднем плане виднелась полка с книгами и несколько постеров инди-фильмов, разного артхауса и нарисованный её рукой портрет Одри Хэпберн. Комната дышала творчеством и свободой, полной противоположностью мрачным интерьерам её отца. — Привет, Сань, — поздоровался Игорь, и его голос сразу стал теплее, мягче. — Я не один. Это мой друг, Толян Смирнов, он же Мозговой. Я тебе о нём рассказывал. А рядом с нами твой кумир, Алёна Романенко. Наша общая подруга. Глаза Саши расширились от удивления, а затем наполнились радостью и каким-то диким восторгом, словно она увидела рок-звезду или получила самый невероятный подарок в жизни. Она даже слегка отпрянула от камеры, а затем снова устремилась вперёд. — Алёна Романенко?! Вот это сюрприз! Привет, Игорь! Привет, Толян! — она расплылась в широкой улыбке, от которой стало светлее даже в кухне Алёны. Её голос звенел, как колокольчик, полный неподдельной радости. — Я даже не знаю, с чего начать! Ты наконец-то его… ну, того? Я только что видела новости, про «эксцентричного режиссёра», которого забрали с диагнозом «острое психотическое расстройство» и «повреждения средней тяжести неясного происхождения»… Врут небось, гады, пытаются обставить всё более формальным языком. Ну, а что, Игорь, ты решил из него Дракулу выбить? Молодец! Давно пора было! Рассказывайте, что там было, я вся внимание! Игорь и Толян по очереди вкратце, но с яркими, почти кинематографичными подробностями, описали ночную битву. Саша слушала, затаив дыхание, и её лицо менялось от ужаса к восхищению, а затем к злорадной ухмылке, когда речь зашла о «шаманских плясках» отца Саши, угрозах Алёне и шансоне. Алёна иногда добавляла детали. Её голос поначалу был дрожащим, но постепенно становился твёрже, словно она избавлялась от тяжкого бремени, передавая его людям, которые слушали и верили. — А я знала! Я знала, что он больной, опасный, извращённый ублюдок! — воскликнула Саша, когда Игорь закончил рассказ. Её глаза блестели не только от возбуждения, но и от давней, выстраданной ненависти. — Мой папаша — это просто квинтэссенция всего самого мерзкого, что есть в людях! Тьма в образе человека. Саша на мгновение замолчала. Её взгляд стал отстранённым, стеклянным, словно она смотрела сквозь камеру, куда-то вдаль, в своё прошлое, в ту самую квартиру в Нижнем Новгороде, от которой до сих пор бежали мурашки по коже. В её обычно живых глазах на секунду отразился детский страх, который она пережила много лет назад, и она начала рассказывать так чётко, будто она читала заученный, страшный текст: — Был ряд случаев, короче... Так вот… Десятилетняя Саша сидела на полу в гостиной, залитая тусклым светом тяжёлой люстры, и увлечённо рисовала фломастерами яркую, солнечную страну, ничего общего не имеющую с мрачной атмосферой дома. На рисунке были розовые единороги и зелёные драконы-друзья. Её отец, Дмитрий Васильевич, бесшумно подошёл сзади, как тень. Его большая рука с длинными пальцами и выступающими венами легла на её худенькое плечо, затем медленно, почти ласково скользнула ниже, по спине, задерживаясь на несколько секунд на каждом позвонке. Саша сжалась в комочек, чувствуя, как внутри нарастает холодный, липкий ужас, сковывающий всё тело. Она попыталась отстраниться, но его хватка была слишком сильна, словно цепкая паутина. Он шептал дочери что-то о её «особой силе», о «связи», которая между ними существует, о каком-то мифическом предназначении, о «великой Лилит», спящей в её крови. Его дыхание обжигало её ухо, от него исходил приторный, тяжёлый запах — смесь дорогого одеколона и чего-то неприятного, отталкивающего, словно застоявшаяся вода. — Моя Лилит… Моя будущая муза… — шептал отец полным безумия голосом, и его пальцы впились дочери в плечо так, что остались синяки. Саша тогда не понимала значения слов, но чувствовала их гнусность, их скрытую угрозу. Она хотела кричать, но крик застрял в горле, как ком, не желая вырваться наружу. В голове билась лишь одна мысль: убежать, спрятаться. Спрятаться от этого монстра, который называет себя отцом. Она зажмурилась, пытаясь раствориться в своём рисунке, но его прикосновение было слишком реальным. В другой раз, когда ей было уже двенадцать, он заставил её смотреть свои «шедевры» — короткометражки с полуобнажёнными девушками, которых он называл своими «музами». Комната была наполнена запахом благовоний, создавая душную, невыносимую атмосферу. Отец требовал от Саши восхищения, комментировал каждое движение актрис, а его взгляд при этом был слишком пристальным, слишком долгим, словно он раздевал её глазами, сравнивал, оценивал. Саша чувствовала, как её тошнит от этого. Она закрывала глаза, но он грубо хватал её за подбородок и заставлял её смотреть, угрожая лишить её занятий рисованием, наказывал, забирая провода то от монитора, то от системного блока компьютера, запрещая смотреть телевизор и гулять на улице. — Ты должна понимать истинное искусство! Это связь между мужчиной и женщиной, глубинная, сакральная! — вещал он, но Саша видела в его глазах лишь похоть и что-то гораздо более отвратительное — одержимость, желание обладать и подчинить. Она чувствовала себя грязной, просто находясь рядом с отцом, словно его взгляд оставлял на её коже невидимые, липкие следы. В кухне повисла тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и гудением кулера ноутбука. Алёна побледнела ещё больше, и её рука непроизвольно потянулась к горлу. Толян смотрел на экран с таким немым ужасом и яростью, будто готов был тут же, сквозь время и расстояние, растерзать призрак наверняка отправленного в тюрьму Шадрина. Его пальцы впились в край стола. — Он, чтоб ты понимал, ещё и херов гомофоб! — резко сменила тему Саша, словно стряхивая с себя липкие воспоминания. — У него от того, что мы с Настей недавно сняли, так жопа сгорела! Ща, я вам кое-что пришлю, это его вообще до белого каления довело. Это мы с Настей устроили маленький «перформанс» специально для него, в отместку за то, что он нам один проект запорол своими «ценными» советами. Мы решили, что лучший ответ — искусство. Игра. Через несколько секунд у Игоря на телефоне завибрировало уведомление. Саша прислала видеофайл. Игорь открыл его, включил и увеличил яркость в настройках проигрывателя, повернув экран так, чтобы всем было видно. На видео две девушки — Саша и Настя — были в просторной, залитой мягким светом студии, явно переоборудованной под домашнюю киностудию. Камера была установлена на штативе, создавая ощущение интимности, но без навязчивости, позволяя зрителю чувствовать себя участником происходящего. Ракурс камеры был выбран так, чтобы захватить и девушек, и часть интерьера с винтажным торшером и картиной в стиле ар-деко. Звучала дерзкая, ритмичная музыка, отдалённо напоминающая электро-свинг, с лёгким налетом винтажного гламура и нотками джазового соблазна. Мелодия была обволакивающей и чувственной, но при этом уверенной и независимой, подчёркивая свободу и вызов, исходящие от девушек. В начале видео Саша небрежно подсела к Насте, которая уже сидела на диване, потягивая коктейль «Космополитен» из бокала с тонкой ножкой. Её движения были плавны и полны скрытой силы. На её губах играли светлые блики от освещения, создавая соблазнительный образ. Настя улыбнулась, и её глаза, полные скрытых смыслов, игриво заблестели, приглашая Сашу в их общий мир, полный тайн и игры. На Насте было элегантное платье-футляр из чёрного бархата, подчёркивавшее стройность фигуры. — Ну что, красотка, готова зажечь? — бархатным, почти мурлыкающим голосом шепнула Саша, наклоняясь к уху Насти так близко, что её губы почти касались мочки. От её дыхания по телу Насти пробежали мурашки, и та прикрыла глаза на секунду, наслаждаясь. — Твои глаза сияют ярче софитов, моя дорогая, а твои губы, как огонь, — добавила она, и это был не просто комплимент, а часть их тайной, чувственной игры, вызов условностям. Настя в ответ лишь загадочно, хрипловато хихикнула, и её взгляд скользнул по фигуре Саши, одетой в свободную рубашку, расстёгнутую так, что открывались нежные ключицы и намёк на изгиб груди. Она отставила бокал на столик и протянула Саше руку. Саша с игривой улыбкой взяла её, и их пальцы сплелись. Девушки встали и начали танцевать под музыку, и их движения были свободными, раскованными, полными чувственности, но без намёка на вульгарность. Они кружились, смеялись, иногда соприкасаясь телами и задерживаясь в этих касаниях дольше, чем нужно. Их взгляды были полны вызова и уверенности, словно они бросали вызов всему миру, который пытался их ограничить. Это был танец-диалог, полный намёков и взаимного притяжения. Саша нежно провела кончиками пальцев по обнажённому плечу Насти, заставляя ту слегка вздрогнуть от прикосновения, от чего по коже пробежала волна электричества. Затем Саша подошла к камере, и её лицо крупным планом заполнило экран — оно было уверенным, с хитрой искоркой в глазах. — Папочке привет, — прошептала она прямо в объектив, и в её голосе была сладость, настоянная на яде. — Ты хотел «Лилит»? Смотри, что такое настоящая женская сила. Без твоих ритуалов. Девушки поочерёдно снимали танец друг друга, играя с ракурсами и зумом, подчёркивая каждую деталь их взаимодействия — взгляд, улыбку, изгиб шеи, движение бёдер, а затем ставили камеру обратно, чтобы было удобнее ласкаться и касаться друг друга обеими руками, погружаясь в чувственный танец, который уже граничил с объятием. Их пальцы переплетались, а взгляды встречались в безмолвном диалоге, полном страсти и взаимопонимания, говорившем: «Мы здесь, мы вместе, и нам плевать на ваши правила». Затем началась сама игра. Саша, одетая теперь в синее платье с молнией на спине, подойдя к Насте, которая была уже в другом, чёрном обтягивающем наряде, подчёркивающем каждую линию её фигуры, и повернув камеру на них обеих, чувственно прошептала, глядя прямо в объектив, словно обращаясь к невидимому зрителю, к своему отцу: — Я люблю тебя, детка. Мой папочка Дракула точно подавится своей мерзкой кровью, когда это увидит. Наша любовь и свобода — вот наш настоящий ответ его тьме. Твоё тело — мой храм, Настюша, и он не имеет права сюда ступать. Они начали помогать друг другу снимать одежду. Настя расстегнула молнию на спине Сашиного платья. Её пальцы задержались на нежной коже, вызывая жаркий, сдавленный стон удовольствия от Саши. — Тише, тише, любимая. Ты так сладко стонешь… — нежно прошептала Настя в ухо Саше, обхватив её за талию и прижимая к себе так, что между ними не осталось и миллиметра. Её губы коснулись виска Саши. Саша с нетерпением и вызовом в глазах повернулась к Насте. — Настюш, хочешь, научу тебя целоваться? — игриво спросила она, проводя рукой по щеке подруги. Настя приподняла бровь, а затем ответила хриплым от желания, но уверенным шёпотом, почти соприкасаясь своими губами с Сашиными: — Давай… Покажи, что умеет моя милая, дерзкая девочка… Затем они обменялись долгим, страстным поцелуем, который был печатью их союза и вызова. Настя, отстранившись, провела рукой по полуобнажённой талии Саши, а Саша притянула её к себе, целуя в шею, в ключицу. Настя повернулась и указала на шнуровку на своём розовом платье: — Любовь моя, развяжешь? Саша с удовольствием взялась за шнуровку и продолжила ласкать и целовать Настю, одновременно ловко развязывая шнуровку на её платье. Под каждым снятым платьем обнаруживался новый, более лёгкий и откровенный наряд — то кружевной топ, то мини-юбка, то просто обтягивающее боди. Они обменивались ласками, нежными словами и страстным шёпотом, помогая друг другу расстёгивать пуговицы, молнии и крючки. Каждый слой был как страница, которую они вместе переворачивали, обнажая новую грань своей игры и свободы. — Ты такая мягкая, моя звёздочка, я просто таю в твоих руках! — шептала Саша, стягивая с Насти уже пятый наряд. Её пальцы скользили по рёбрам подруги. — А ты — мой огонь, моё вдохновение! Каждый слой твоей одежды — это новая загадка, которую я хочу разгадать! Иди сюда, моя красавица! — отвечала Настя, снимая с Саши уже седьмое платье. Её губы нашли чувствительное место на шее Саши, и та закинула голову назад с тихим стоном. — Я люблю тебя, Настюш… — шептала Саша между поцелуями в губы, при этом помогая Насте снять белый длинный топ. Каждый снятый наряд становился символом их освобождения от социальных оков и больного контроля Шадрина. Процесс был игривым и чувственным, полным смеха и горячих прикосновений. Наконец, после того как они сбросили десять слоёв одежды в невероятной игре, придуманной, чтобы позлить Сашиного отца, они остались в цветастых закрытых купальниках, загоревшие, счастливые и свободные. Они взялись за руки и сели на диван в обнимку, тяжело дыша от танца и эмоций. Настя, улыбаясь, поцеловала Сашу в макушку, завершая их перформанс. Саша, прервав запись, завершила «перформанс» на пике напряжения, оставляя послевкусие дерзости и нежности, которое ещё долго витало в воздухе. Игорь, Алёна и Толян смотрели видео, не отрываясь, поражённые смелостью и артистизмом девушек. Алёна покраснела, но в её глазах мелькнула улыбка, а на лице появилось выражение уважения, словно она увидела нечто, что давно хотела увидеть — чистую, ничем не скованную женскую солидарность и силу. — Отвал башки! — воскликнул Толян. — Ну, Саша, ты даёшь! Он бы точно взбесился! — А то! — Саша гордо вскинула подбородок. — Настюша тоже молодец, поддержала меня. Мы хотели показать ему, что настоящая сила — она не в его бредовой «Лилит» и не в его «оккультном кино», а в свободе быть собой, в любви и в творчестве, которое идёт от сердца, а не от больного разума. Он, кстати, пытался мне потом названивать, орал, что я «испортила себя», «продала душу Сатане»… Бред сивой кобылы. Мы просто хотели показать, насколько он жалок в своей попытке контролировать всех и вся. Алёна наклонилась ближе к экрану и с восхищением посмотрела на Сашу. — Вы… вы такие смелые, Саша. Я… я так вами восхищаюсь. Вы превратили боль в искусство. В оружие. — Алён, ты тоже смелая! — ответила Саша, и её голос стал тёплым и ободряющим. — Ты выдержала эту мерзость, этот ужас. Ты сильная. И ты ещё всем покажешь, чего стоишь. А мой папаша… он получил по заслугам. И это только начало. Я хочу, чтобы его судили по всей строгости закона, чтобы он ответил за всё, что натворил! Я и мама готовы давать показания, привлечь всех, кто пострадал от его рук. — Сань, вот ты щас будешь смеяться, — начал Игорь, — но я готов спорить, что твой папашка, когда это видео увидел, начал орать, типа, вы ещё любовью займитесь на камеру, типа, вот дожил, вырастил лесбиянку, и, типа, если вы ещё и брак оформите, он от тебя откажется! Вот чисто предполагаю, блин, но прикинь, если так и было. Саша громко расхохоталась. Алёна и Толян тоже не сдержали улыбок. — Он так и орал! Вот буквально слово в слово! — воскликнула Саша, вытирая слёзы смеха. — И знаешь что? Нам с Настей пришла идея его ещё сильнее позлить. Идея была моя. Мы сделали фейковую справку из ЗАГСа о браке, даже особо не заморачиваясь. Да, печати с подписями левые были, но это сработало! Она снова рассмеялась, а затем её голос стал серьёзнее. — Ты не представляешь, что тут началось. Он позвонил, орал так, что, казалось, у меня телефон взорвётся. Обзывал меня вертихвосткой, противницей традиционных ценностей и тварью, которая опозорила его род. Он даже пригрозил, что лишит меня наследства! Да пошёл он в задницу! Как будто мне что-то нужно от этого урода. Это, кстати, стало последней каплей. После этого перфоманса он наконец-то отстал от меня, понял, что я его больше не боюсь. Но знаешь, Игорь... Из-за него я до сих пор не могу найти себе парня, который бы не был похож на него. Всегда кажется, что они что-то скрывают, что у них тоже есть свои «шаманские пляски». Но я не теряю надежды! Когда-нибудь я найду того, кто будет не как он. — Найдёшь, Сань, я это тебе гарантирую. Ну, а по итогу я тебе так скажу. Ты большая молодец, подружка, что не сломалась, не стала мириться с той мерзостью, что творил этот педофил-инцестник, — с теплотой произнёс Игорь, и его слова были искренним признанием силы и храбрости Саши. Он чувствовал к ней глубокое уважение. — И видео ваше с Настей... это шедевр, правда. Вы обе — настоящие творцы, а не те, кого он пытался из себя строить. Игорь немного понизил голос. — А с твоим отцом, Сань… Теперь он будет ежедневно снимать порнуху, только уже в тюрьме, — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи и триумфа одновременно. — Мы, Сань, такой пиар этой ситуации сделаем, что этот инцестник на весь НиНо будет опозорен! Мы устроим Полине «такую «Фабрику звёзд», что об этом вся блогосфера будет говорить! Такой «Фабрики звёзд» юриспруденция и блогосфера ещё не видели! Это будут обозревать, об этом будут писать и говорить! Игорь говорил с ликованием, словно планировал нечто грандиозное, достойное лучших его обзоров. — Вне юрисдикции Нижнего Новгорода с делом твоего отца, кстати, разбирается ещё и Минюст Ленинградской области, а также его дело ведут и в Новосибирске, так что ему не убежать. А на начальном этапе идеальной профилактикой будут дурка и Кресты, а потом… ХЗ, куда его направят, но я уверен, ему мозги на место поставят. Я тебя в план свой посвящу, когда это будет необходимо. Глаза Саши загорелись. Её лицо, ещё минуту назад задумчивое, преобразилось, наполняясь азартом и предвкушением. Услышав ласковое «подружка», она почувствовала прилив нежности и благодарности к Игорю, который всегда её понимал и поддерживал с момента знакомства в университете. — Игорь, ты такой красавчик! Спасибо тебе огромное! — широко улыбнулась она. — Я тебе обещаю, что мы с Настей поучаствуем. Просто скажи, что делать. Я считаю, что месть — это самое возбуждающее, что можно придумать. Саша посмотрела на Алёну, и её взгляд был полон сочувствия и решимости. — Алён, теперь ты в безопасности. И ты ещё увидишь, что такое настоящее искусство, настоящая жизнь. Без всяких «Лилит» и маньяков. Я в тебя верю. — Мы уже говорили с Ритой Морозовой. Надо будет ей сообщить, что этого козла завернули, — решительно сказал Игорь. — Сегодня мы займёмся возвращением Алёны в клуб и возобновлением её сотрудничества с Максимом. А также... ритуальным избавлением от кое-чего. Я просто понимаю, что Алёне это необходимо.