Игорян и компания: Что оставила Леди Икс

Алёна проснулась под мягкий свет утреннего солнца, пробивающийся сквозь шторы. Непривычная лёгкость в теле и голове удивляла её. Последние несколько месяцев её жизнь была похожа на бесконечный кошмар, где каждый день приносил новые испытания и разочарования. Но сегодня… сегодня она чувствовала себя по-настоящему отдохнувшей и свободной. Она глубоко вдохнула, вдыхая смешанный аромат свежего воздуха, кофе и чего-то очень родного, что она уже не могла определить. Это был запах дома. Она потянулась, сладко зевнула и тут же ощутила, как рядом с ней кто-то нежно обнимает её за талию. Открыв глаза, Алёна увидела спящего Игоря. Его лицо было спокойным и умиротворённым, а ресницы слегка подрагивали во сне. Тепло его тела согревало её, даря чувство защищённости и покоя. «Как же хорошо, что он рядом, — подумала Алёна, прижимаясь к нему ближе. — Без него я бы не справилась. Он всегда верил в меня, даже когда я сама сомневалась». — Что, Алёныч? — с улыбкой спросил постепенно начинающий просыпаться Игорь, который другой рукой обнимал подушку. — По-моему, кто-то слишком задумался. Но всё, что произошло за последних пару дней... Я не знаю, с чем сравнить... Мне, кстати, Рыбальченко прислала кое-что по Шадрину, который сейчас в тюрячке. Давай покажу. Когда я ей предложил сыграть лесби-сцену с Аней Тимофеевой, которая говорила Полине в своё время, что любит её, потому что хотела с ней дружить, Вероника прямо загорелась! И потом Ане это расписала в самых ярких красках, и та включилась в игру. И, я тебе скажу, Алёныч, Олеговна просто горячая штучка. Эта маечка под блузкой... ну просто нечто. Так вот... Игорь приподнялся, достал телефон с прикроватной тумбочки и открыл переписку с Вероникой Рыбальченко. — Ты же помнишь, Алёныч, как Полина всегда пыталась тебя контролировать? Как она считала себя выше всех, умнее всех? — начал Игорь, прокручивая чат. — И как она презирала всё, что не вписывалось в её узкие рамки «приличия»? Алёна кивнула, вспоминая бесконечные нотации Полины, её осуждающие взгляды. — Помню, — тихо сказала она. — Она всегда пыталась сделать меня такой, какой хотела видеть сама. — Вот именно! — Игорь хмыкнул. — А Вероника… Она совершенно другая. Она ценит силу, интеллект, но при этом она свободна от предрассудков. Когда я впервые с ней познакомился, ещё до всех этих событий, я сразу понял, что она не из тех, кто будет мириться с лицемерием. Она видела Полину насквозь. И Аня Тимофеева… Игорь на мгновение задумался. — Аня тоже не проста. Она, конечно, немного одержима, но в ней есть своя правда. Она действительно любила Полину, хоть и по-своему, и эта любовь была искренней. А Полина её просто оттолкнула, унизила. В кабинете Вероники Рыбальченко царил полумрак. На столе стояли два бокала с вином, а в воздухе витал аромат дорогих сигарет. Вероника, с распущенными по плечам тёмными волосами, откинулась на спинку кресла, наблюдая за Аней Тимофеевой, которая нервно расхаживала по кабинету. Свет настольной лампы освещал только её лицо, и в глазах Ани Вероника видела отражение всех обид и надежд, которые та копила годами. — Ты уверена, Никусь? — голос Ани был низким и бархатистым. — Это будет не просто игра. Полина должна поверить. Она должна почувствовать, что её мир рушится. Аня остановилась у окна, глядя на огни ночного города. В её глазах горел странный, почти безумный огонь. — Абсолютно, Анечка, — ответила Вероника дрожащим от предвкушения голосом. — Я ждала этого момента слишком долго. Она унижала тебя, смеялась над твоими чувствами. Она должна получить по заслугам. Вероника медленно поднялась, подошла к Ане и положила руку ей на плечо. Её пальцы нежно скользнули по ключице, заставляя Аню вздрогнуть. — Хорошо, — прошептала Аня, наклоняясь к уху Вероники. — Тогда давай сделаем это незабываемым. Для неё. И для нас. Она слегка прикусила мочку уха Вероники, и та судорожно выдохнула. Рыбальченко слегка отстранилась, её губы растянулись в хищной улыбке. — Завтра, когда Полина придёт, ты должна быть… неотразимой. И убедительной. Покажи ей, что такое настоящая страсть. И что она потеряла. Аня кивнула. Её сердце бешено колотилось. Она чувствовала, как по её венам разливается жар, смешивая жажду мести с чем-то новым, неизведанным. Вероника провела пальцем по её щеке, затем опустилась ниже, к шее, и Аня закрыла глаза, отдаваясь этому странному, манящему ощущению. — Так вот, когда я поговорил с Вероникой, — продолжил Игорь, — я предложил ей идею. Сказал, что Полина заслуживает урока. Что ей нужно показать, что мир не крутится вокруг её правил. И что есть вещи, которые она никогда не поймёт, потому что её сознание слишком зашорено. Вероника сразу ухватилась за эту идею. Она сказала: «Игорь, это гениально! Полина всегда считала себя такой утончённой и правильной. Пусть увидит, что такое настоящая страсть и свобода». Игорь улыбнулся, вспоминая разговор. — Она даже уточнила, что Аня идеально подходит для этой роли. «Аня — это огонь, — сказала Вероника. — Она не боится быть собой, не боится осуждения. И её давняя влюблённость в Полину только добавит пикантности. Полина будет в шоке». — И она была в шоке, — усмехнулась Маша. — Я видела её лицо, когда она выбегала из клуба. Оно было бесценно. — Так вот, Вероника и Аня… они сыграли это блестяще, — Игорь покачал головой, восхищаясь. — Вероника — юрист от Бога, но и актриса из неё вышла отличная. А Аня… она просто жила этой ролью. Она ведь действительно испытывала к Полине сильные чувства, хоть и безответные. И этот спектакль был для неё своего рода искуплением, реваншем. Алёна слушала, и в её памяти всплывали обрывки разговора с Полиной в кабинете, её крики, её отвращение. «Она действительно была в ужасе, — подумала Алёна. — Она не могла поверить, что её строгая начальница и её бывшая подруга… Это было слишком для её мира. Она всегда пыталась навязать всем свои представления о «правильности», а тут… такой удар». — И знаешь, Алёныч, — сказал Игорь, наконец долистав до нужного сообщения. — Вероника не просто так это сделала. Она хотела не только проучить Полину, но и показать ей, что есть другие пути, другие возможности. Она сама очень сильная женщина, и она видит потенциал в Ане. Она верит в людей, которые не боятся быть собой. Игорь протянул телефон Алёне. К сообщению Вероники был прикреплён архив с названием «Дмитрий Шадрин (НН-СПб)», а также файл «Полина Романенко Характеристика», открываемый в Word. — Так, смотрим… Шадрин Дмитрий Васильевич, кинорежиссёр, дата рождения: шестое октября тысяча девятьсот семьдесят третьего года. Как мы уже говорили, он повёрнут на эстетике тела, восточной тематике, а также, как успели выяснить, оккультных штуках. Но слава Убийце Вампиров, оккультную дурь мы из него выбили. Ага… Обвинялся в домашнем насилии, попытках изнасиловать Сашу, собственную дочь. Его жена, Ирина Анатольевна, часто пресекала его поползновения и активно его осуждала. Она не понимала любви мужа к оккультизму и прочему. Его дело вели не только в НиНо, но и здесь, в Питере, активно ведут. Есть в НиНо один юрист финансового права, который просто до копейки раскопал все финансовые действия Шадрина. Дмитрий Аристархович Жалин его зовут. Вероника мне говорила, что в питерское дело Шадрина, как и в нижегородское, включена эта информация. И многое другое, полученное ещё от ряда других юристов, имевших с ним дело. Игорь перелистнул архив, открывая папку с показаниями очевидцев. — Так, вот что говорят о нём люди, которые с ним работали или были знакомы. Аполлон Высоких, актёр, с которым Шадрин работал над одним из своих первых фильмов, рассказывал, что Дмитрий Васильевич всегда был слишком… навязчивым в своём видении. Он стремился к абсолютному контролю над актёрами, доводя их до изнеможения, пытаясь вытащить из них «истинную эмоцию», как он это называл. Аполлон вспоминал, как Шадрин мог часами повторять одну и ту же сцену, если ему казалось, что актёр «недостаточно страдает». Худшая, сука, пародия на систему Станиславского! Игорь запустил аудиофайл, и из динамика телефона раздался глубокий голос Аполлона Высоких: — Ну, что я могу сказать о Дмитрии Васильевиче? Безусловно, амбициозный режиссёр. Но какой же он… одержимый. Я вот, например, учился у Сергея Васильевича Романова в Новосибирском театральном институте. Романов всегда говорил: актёр — это сосуд, в который режиссёр может что-то влить. Но сосуд должен быть живым, дышащим, со своим собственным внутренним миром. А Шадрин? Он хотел, чтобы ты был просто пустым сосудом, чтобы он мог заполнить тебя своим бредом. Помню, как-то снимали сцену, где мой герой должен был испытывать отчаяние. Я играл, как мне казалось, на пределе. А Дмитрий Васильевич ходил вокруг меня, как коршун, повторяя: «Не то, Аполлон! Не то! Где боль? Я не вижу боли!». Я уже вспотел, орал, рвал волосы на голове, а он всё равно недоволен. Потом он подходит ко мне, хватает за плечи, трясёт и кричит: «Представь, что ты потерял всё, что тебе дорого! Что тебя предали самые близкие люди! Вот! Вот эта боль мне нужна!» Я ему говорю: «Дмитрий Васильевич, я же не могу каждый раз переживать реальную трагедию! У Романова мы учились, как использовать технику, как вызывать эмоции, не доводя себя до нервного срыва!» А он мне в ответ: «Да твой Романов — это устаревший хлам! Искусство требует жертв! Настоящее искусство — это кровь и пот, это живая боль!». Ну, и так далее. У него был свой, особенный подход, который мне, если честно, не очень нравился, ведь он просто подавлял актёра, а не раскрывал его. Романов же всегда настаивал на том, чтобы мы находили вдохновение в себе, а не пытались копировать чужие страдания. Шадрин же… Он был как вампир, высасывающий из тебя все соки. И когда я наконец-то закончил с ним работать, я чувствовал себя опустошённым, выжатым. Но, признаюсь, опыт был незабываемый. В каком-то смысле. До сих пор вспоминаю его слова: «Страдай, Аполлон! Страдай красиво!». И я страдал. И, наверное, страдал красиво, раз он был так доволен. Игорь нажал на паузу, и комната наполнилась тишиной. Он опустил телефон, и его взгляд стал задумчивым. Алёна заметила, как на его лице появилась тень. — Что-то случилось, Игорь? — осторожно спросила она. Он посмотрел на неё, затем глубоко вздохнул. — Просто… это всё напомнило мне один разговор. С Сашей Шадриной. Это было ещё в НГПУ, когда мы только познакомились. Она тогда была очень замкнутой, почти ни с кем не общалась. Я как-то после занятий с ней гулял и разговаривал, хотел узнать, почему она такая… отстранённая. Две пары ног мерно шагали по осеннему парку Новосибирска. Листья под ногами шуршали, создавая свою мелодию. Игорь шёл чуть впереди, Саша — немного позади. Воздух был прохладным, и оба они кутались в свои куртки. — Саша, послушай, — сказал Игорь, обернувшись. — Я не пытаюсь лезть в твою жизнь, но… ты выглядишь такой… грустной. Если тебе тяжело, ты можешь поговорить. Я готов выслушать. Саша остановилась. Её глаза под очками смотрели на Игоря с необычной для неё прямотой. В них была какая-то старая боль, которую она, казалось, пыталась спрятать. — А что ты хочешь услышать, Игорь? — её голос был тихим, почти неразборчивым. — Что у меня всё хорошо? Что мой отец — замечательный человек? Игорь подошёл к ней ближе. — Только правду, Саша. Она опустила глаза. — Он… он не такой, каким кажется. Он… он всегда был одержим своими идеями. Своим «искусством». А мы с мамой… мы были просто инструментом для него. Особенно я. Саша тяжело вздохнула, и Игорь почувствовал, как её плечи дрожат. — Когда я была маленькой, он… он пытался меня «развивать». «Раскрывать потенциал». Это было так… жутко. Он мог часами заставлять меня повторять одни и те же движения, одну и ту же фразу. Он говорил, что это для моего блага, чтобы я стала «настоящей музой». А потом… потом он стал прикасаться. Не так, как отец должен прикасаться к дочери. Он говорил, что это «очищение». «Освобождение». Мама… она всегда пыталась его остановить. Она кричала, защищала меня. Но он… он был слишком сильным. Он говорил, что она ничего не понимает в «искусстве». Игорь почувствовал, как его кулаки сжимаются. Ярость медленно поднималась изнутри, но он сдержался, понимая, что Саше сейчас нужна поддержка, а не его гнев. — И ты… ты никому не говорила? — Кому? — горько усмехнулась Саша. — Все считали его гением. Великим режиссёром. Кто бы мне поверил? Мама пыталась бороться. Но это было бесполезно. Он слишком хорошо умел манипулировать. — Я верю тебе, Саш, — твёрдо сказал Игорь, положив руку ей на плечо. — И ты не должна через это проходить одна. Я с тобой. Саша подняла на него глаза. В них мелькнула искра надежды. — Правда? — Правда. Если надо будет, я тебя защищу. Мы же друзья, Сань. Навсегда. В этот момент Саша почувствовала, что её хрупкий мир наконец обрёл надёжную опору. Она медленно, почти неуверенно, притянула Игоря к себе и крепко обняла его. Он прижал её к себе, чувствуя, как она вся дрожит. — Просто… мне так страшно, Игорь. И мне так стыдно… — прошептала она ему на ухо. Её слова были едва слышны, но они пронзили Игоря до глубины души. — Не бойся и не стыдись, — тихо ответил Игорь, гладя её по волосам. — Ты не виновата. Ни в чём не виновата. Мы вместе. Игорь отстранился, взял её лицо в ладони и посмотрел ей прямо в глаза. — Запомни, Сань, твоя сила в тебе, а не в том, что ты для кого-то делаешь. Знай, что я всегда с тобой. Чуть что, сразу беги ко мне. Я тебе помогу, подружка. Она кивнула. Игорь почувствовал, что она поверила ему. И в этот момент он сам поверил в себя, осознав, что его сила — в помощи другим, в поддержке. — Вот так я и узнал, что Шадрин — не просто «необычный» режиссёр, — сказал Игорь, отстраняясь от воспоминаний. — Он настоящий монстр. И этот разговор… он сильно повлиял на меня. Я понял, что нельзя просто отмахиваться от того, что происходит за закрытыми дверями. — А что же нижегородские юристы? — спросила Алёна, возвращая Игорю телефон. — Что они говорят о нём? Игорь снова взял телефон и открыл другой файл. — Вот показания Дмитрия Аристарховича Жалина, юриста по финансовому праву. Он занимался его финансовыми махинациями. Он говорит: «Шадрин был изощрённым мошенником. Он умел создавать видимость законности, используя запутанные схемы и подставных лиц. Он обманывал инвесторов, присваивал государственные гранты, отмывал деньги. Его «проекты» были лишь прикрытием для его преступной деятельности. Он был гением в том, как выкачивать деньги из наивных людей, которые верили в его несуществующую гениальность». Ещё один, Никон Иванович Свитко, специалист по уголовно-процессуальному праву. Игорь пролистал ниже и продолжил читать: — «Работал с его делом. Шадрин — типичный нарцисс. У него отсутствует эмпатия, он считает себя выше закона, выше морали. Он убеждён в своей безнаказанности и в том, что его «гениальность» даёт ему право на всё. Он не раскаивается в своих преступлениях, а лишь сожалеет о том, что его поймали. Он попытался манипулировать следствием, угрожать свидетелям, использовать свои связи. Но ему это не помогло». Далее Раиса Алексеевна Львовская, юрист по земельному праву. Игорь прокрутил до последнего показания. — «Он пытался незаконно завладеть землёй, которая принадлежала одному из его бывших продюсеров. Он использовал фальшивые документы, запугивал людей, даже пытался подкупить чиновников. Он был готов пойти на всё, чтобы получить желаемое. Для него не существовало никаких преград, когда речь шла о его амбициях». Игорь закрыл файл и архив. — Вот такой вот «гений» Шадрин. Вероника собрала все эти данные, чтобы у Полины не осталось никаких сомнений в том, с каким человеком она связалась. Она хотела, чтобы Полина осознала, какую чудовищную ошибку она совершила, пытаясь манипулировать тобой и настраивать тебя на его сторону. Алёна молчала, переваривая услышанное. Образ Шадрина, который ещё недавно казался ей таким загадочным и притягательным, теперь окончательно рассыпался, обнажив свою истинную, отвратительную сущность. Она почувствовала новый прилив облегчения. Все кусочки головоломки вставали на свои места. — Теперь понятно, почему Полина так боялась его, — наконец произнесла Алёна. — И почему она так хотела, чтобы я была его частью. Она видела в нём что-то своё, что-то, что отражало её собственные тёмные стороны. — Возможно, — кивнул Игорь. — Но теперь это всё в прошлом. И твоя новая жизнь только начинается. Он нежно поцеловал Алёну в висок. Алёна улыбнулась, прижимаясь к Игорю крепче. Солнце уже полностью залило комнату светом, и новый день обещал быть полным новых возможностей.