Петрикор

Тихий выходной вечер отсчитывает утекающие минуты до полуночи в такт мерцанию звёзд на причудливо волнистой речной ряби. Солнце уже давно как закатилось за горизонт. А алая полоса заката с линии горизонта плавно переместилась румянцем на щёки, оставив приятное, отдающее сладостью с пряными нотками воспоминание о совершённой шалости — шустром, слегка смазанном поцелуе с мимолётной тенью озорства. Мизерную, но всё же вероятность быть замеченными в котором двое мужчин разделили между собой, как запретный плод. — Генрих! — Шипит один, отталкивая от себя компаньона. Не зло, нисколько, скорее с напускной обидой. Тонкие изящные пальцы, скорее для красивого кадра той же напускной "игры", нежели от каких-либо болезненных ощущений, тянутся к чутка покрасневшей, пухловатой нижней губе. — Говорил же не кусаться! — В ответ на это упомянутый лишь посмеивается, хитро щуря блестящие в свете луны глаза. Мужчина чувствует эту зелень болотной мути на себе, в глубине которой и не пытались скрыть оценивающего, игривого взгляда. Тот, переступая с ноги на ногу в размякшем под водою песке, бессовестно засмаривается на острые линии лица его товарища. С удовольствием проходится по красующимся антонимам: тёплым голубым, в точь как плавающие в воспоминаниях воды рижского залива, глазам, скрывающимся под слегка подрагивающими на влажном ветерку ресницами, заканчивая пересчёт на уже далеко не в первый раз страдающих мягких губах. Оценивает свою работу, которую ему помешали довести до ума. — Ну что ты Иога... Саша, извиняй, зубы чешутся, так и норовят кусочек такой красоты откусить! — явно специально, показушно широко улыбается Генрих, обнажая ровный ряд зубов, точь в точь на приёме у стоматолога оказавшись. — Я сейчас тебе дам "откусить"! — фыркает Александр, поджидает момент и делает замах ногой — по-детски воду пинает, окропляя брызгами всё в радиусе поражения. — Вот же ж... Всё, это война! — Объявляет Шварцкопф, вытирая лицо от влаги. Не став томить, наносит ответный удар-брызг. Так и пару-тройку минут не погодя, сквозь звонкий смех и мелькающие подколки, Саша, подхватывая под локоть, помогает подняться из воды окончательно промокшему до ниточки Шварцкопфу. А тот, окрашенный глупой улыбкой, всё хохочет над своим же положением, причиной которого стал неудачный уклон от прилетевшей атаки, в процессе чего он, умудрившись запутаться в собственных ногах, так и шлёпнулся в воду. — Ну как, хорошо клюёт? Вставай давай. — всё таки вытягивает Белов свой непутёвый, но самый ценный "улов", бережным движением убирая мокрые, потемневшие, ранее золотистые, пряди с лица. — Да вообще отлично. Жаль, эту "рыбку" с собою в воду утянуть не успел, она меня опередила! — Парирует Генрих, старательно отжимая рубашку, добивается хоть и малозаметного, но всё же результата. — Ну вот, на ночь глядя искупался — план максимум выполнен. Холодает, пошли уже домой — Дёргает его за руку Белов, уже высматривая глазами место на песке, где они ранее оставили свои вещи. — Ой, вот и бухтеть начал, стареешь, Иоганн, стареешь! А вот в Риге мы с тобой и до утра в песке да в воде провозиться могли... — С ностальгическими нотками колит его Генрих. Но не сопротивляется, следует за тянущей вперёд рукой. — Иоганн, может, и стареет — а я Саша. Глянь, у тебя все губы уже синие, да и не так мы молоды, как когда-то в Риге, пошли давай! Я тебя лечить не буду. — Переводит взгляд на небо, всматривается, хмурит тёмные брови. — Саша-Саша, я погляжу, ты всё на мои губы смотришь. — Прильнув почти вплотную, шепчет на ухо ему Шварцкопф. — Дождь будет, пошли быстрее. — Белов отмахивается, ускоряет шаг, резко дёрнув за собой мужчину за запястье. Радуется, что в темноте не видно чутка заалевших щёк. Первая капля, вторая, третья и ещё десяток — два, три. И так их численность набирает разгон, за неполную минуту из моросящего дождика превратившись в настоящий ливень. — Ну вот, накаркал! — возмущается Генрих, кое-как поспевая за сорвавшимся на бег Сашей. — Ничего я не накаркал, просто озвучил факт! — войдя в некий режим многофункциональности, отвечает Белов, успевая и на время посмотреть, вспомнив расписание прибытия трамвая, и не то воплотить тест по челночному бегу: схватить с песка их обувь, ломануться к ближайшей трамвайной остановке. Так, рассекая набережную а после и улицу, в прямом смысле сверкая босыми пятками, кое-как успевают. Прыгают в пустой трамвай, наконец-то переводят дыхание. — Что за марафон только что был!? Зачем же так спешить, и так промокшие насквозь, чего терять, дождались бы следующего! — негодует Генрих. Стряхивает головой по-собачьи, с нахлынувшим из неоткуда желанием повреднечать довольно подмечает, как Саша закрывает лицо рукой, силясь отгородиться от летящих в него капель. Думается, взрослый же мужчина, число прожитых годков чуть больше чем за тридцатку перевалило. А ребячество не покидает. Тут-то понятно, причины имеются: в отличие от него, Белов то был на два года старше, за украденную войной молодость — такое простительно. Просто интересно наблюдать, осознавать, любить эти черты, даже завидовать немного. Казалось, что он — майор советской разведки не может себе позволить такой лёгкости и небрежности хотя бы на том же уровне. Или может, но не хочет? Впрочем сейчас это не столь важно. Отвечает: — Это последний трамвай. Да и я, в отличие от некоторых, в реке не полоскался. Так что терять было что. — на это Шварцкопф лишь что-то невнятно хмыкнул, отвлекаясь на окно. Так и замолчали. Тишина спокойная, умиротворённая, уставшая — эффект насыщенного дня. Тихо стучат колёса об полосы рельс. Фона добавляет жужжащая лампочка накаливания, то и дело мигая, на мгновения погружая и без того слабо освящённое помещение вагончика в полумрак. Трамвай катится, трещит, лавирует меж улочек, убаюкивает. В такт этому колыбельную отстукивает чуть утихомиревшийся дождь, разбивающий капли об стёкла. Саша поправляет одежду, одним движением руки зачёсывает обратно мельтешащие тёмные пряди перед глазами. Вытряхивает успевшую затечь воду из туфель, надевает. Неприятное чувство сырости чутка раздражает — постукивает ногой об пол, надеясь, что это хоть как-то поможет положению и отцепит мерзко прилипшую ткань от кожи. Вздыхает, откидывается на сиденье, прикрывает глаза, тихо шепчет сам себе будущий ряд остановок: — .., улица Калинина, Зубовская площадь, ещё две площади... Что там было дальше? А, да, Никитские Ворота и так до Лубянки... Генрих вглядывается в тёмные линии зданий, рассматривает работающие через раз тускло освещающие фонари. Считает этажи мелькающих сталинок, ловя изредко ещё зажёный свет в окнах и наблюдает за жутковатыми тенями, падающими под лепниной. Мелькнула молния — красиво, завораживает, хоть и по коже от такого пробирает холодок. Молнии красивые. Зря что-ли издавна эта стихия была одним из воплощений верховных богов? Они такие тонкие, изящные, с остро рубленными концами, опасные, сильные и притягательные. Почему-то напоминающие берлинского Иоганна... Внезапный раскат грома пронзил тишину. Глаза Шварцкопфа округлились, а в ушах оглушающе затрещало сердце. "Берлин бомбят» — первая и последняя мысль, перед нераспутывающимся комком страха, поселившимся в голове. Перед глазами больше не узнаётся Москва. Мерещится до дрожи в руках и закусанной до крови губы один Берлин и призраки криков. Хочется спрятаться. Убежать, провалиться под землю, раствориться. Не быть. Не видеть эту картинку перед глазами больше никогда. А ведь те люди так же кричали... Так же боялись, когда он на них бомбы скидывал! Боялись! Ещё как боялись! Опять эти мысли!? Не думать, не думать.... Сашу чутка мотнуло в бок от толчка резко прислонившегося к нему Генриха, который словно так и норовил столкнуть мужчину с места. — Да что ты опя... Генрих? — Белов уже собирался возмутиться, да, повернувшись, заметил побледневшего друга, стеклянным взглядом смотревшего в одну точку, не переставая пятиться, будто надеялся уместиться в ту крохотную щель между ним и сиденьем. — Эй, ты чего? Тише-тише... — Но лучше любых объяснений говорит очередной грохот грозы за окном, от которого мужчина вздрагивает. Так значит у него тоже... Что таить, Саша сам громких звуков, мягко говоря, не любил. Но то, что он умел хорошо, так это подобную нелюбовь подавлять, не выражая дискомфорт ни малейшим изменением в лице. Да и о подобных случаях наслышан — явление это нередкое, особенно в нынешнее время, когда страны пережили одну из самых кровопролитных войн. Неплохо помогает ему мысль, что это всё чужое, не его воспоминания, такого у него не было — это Иоганна, не Саши. Значит, надо отвлечься и помочь отвлечься другу. Вдох-выдох. Александр оглядывается. Полумрак, они в конце вагона, кондуктор в самом начале сидит, носом клюёт, а водитель их и подавно не видит, значит, можно позволить себе немного тактильности. Притягивает Генриха к себе, развернув от злощастного окна, крепко обнимает. — Ш-ш-ш. Слышишь меня? Что бы там тебе ни чудилось, постарайся подумать о чём-то другом, отвлекись. Давай подумаем о чём-то хорошем вместе! Вот мы сейчас в Москве, войны нет, всё тихо, мирно, и мы вдвоём... — Шепчет с неким бархатным придыханием Саша, почти мурчанием. Нежными поглаживаниями перебирает ещё сырые светлые прядки волос. Чувствует, как постепенно расслабляется в объятиях тело и холодные руки обнимают его в ответ. Для себя подмечает, что и самому становится легче после такого. — Лучше? — Генрих ещё на мгновение расплывается в объятиях, утыкается носом парню в шею, чувствует, как тот вздрагивает, а после сразу отстраняется. — Да. Прости, не знаю, что на меня нашло. — Солгал. Александр знает, что это ложь, и Генрих знает, что это было неубедительно, впрочем, он и не старался. То, что он ещё знает — это последующий разговор, который, неважно когда и через сколько, но обязательно будет. И, зная Сашен нрав — он так просто проблему нерешённой не оставит. Уже было такое и не раз, когда по любому, казалось бы, пустяку — кошмар это, алкоголизм или приступ тревоги, он посылал к психиатру. — Опять к мозгоправам отправишь, да? — всё-таки вырвался вопрос. В глазах Белова на секунду, перед тем, как направить их к окну, уловилось что-то неожиданно грустное и понимающее. Нежные ладони накрыли уши, сталкиваясь в ответ с недоумением, которое сразу же стало стёрто последующим раскатом грома. Забота действиями, а не словами, как это похоже на Иоганна... То есть Сашу. — Попробуем сначала как-нибудь проработать это вместе, ты тут не одинок, — отстраняется, наблюдает за сменой эмоций на чужом лице — Генрих всегда читался как открытая книга. Тот удивляется недолго, Саша и сам не успел уследить, в какой момент в зелень чужих глаз затесались бесовские искорки — явно что-то замыслил. Хоть уже и привычно, но поражает, как быстро у этого человека волнами штормуют эмоции. Шварцкопф поджидает момент, прикидывает регулярность моргающего света. Вот и одна паучья лапка перехвачена за запястье, в то время как вторая рука резво вплетается в короткие тёмные волоски на затылке, давит на себя. И синхронно с секундой полного мрака Генрих утыкается в чужие губы, клюёт и отстраняется. Сам растягивается в широченной самодовольной улыбке, глаза не в первый раз чуть щурятся, рассматривают покрасневшего не то от смущения, не то от гнева Сашу. Он знает, как тот относится к такого рода нарочным опрометчивостям, и знает, как ради нужной изюминки действовать наверняка. Запечатлено и редкое, то самое им желанное, прям алмаз-явление — хищная злая искорка похолодевших синих глаз. Он знает не понаслышке, что бывает, если распалить эту искру — пошлость с пьянящим оттенком садизма. То, что так хочется достать, бояться и любить. — Подлец. Не дождёшься. — Чеканит слова Вайс, сразу смягчаясь, сдуваясь до мягкости Белова. Видать, в этот раз и впрямь не дождётся. — Эх, какая досада. А я уж надеялся, что "проработка" будет в более приятном стиле! — ёрничает в ответ, не ожидая увидеть серьёзное призадумавшееся лицо Белова, словно действительно обдумывает услышанные слова, но обрывает: — Наша остановка. Летняя приятная прохлада обдувает мокрую одежду и треплет по волосам ночным ветерком. Ещё не дойдя до дома, Саша заранее нащупывает в кармане ключи, прикидывает, что бы сообразить перекусить перед сном. И не отказывает себе в доли любования, глядит на любимую фигуру. Та плавно движется, чуть виляет, босоного ступая по земле — ранее наотрез отказался обуваться, сославшись на и так по колено вымаранные в засохшем песке ноги. И без того мокрого мужчину окропляет мелким дождём, ещё пуще прибивая к коже ставшую полупрозрачной белую рубашку. У Саши от созерцания этой мокрой драпировки дёргается кадык. В голове всплывают все те академические живописные, пропитанные эротикой картины, распространившиеся в 19-ом веке. Руки чешутся не то запечатлеть на холсте эту гибкость мышц, тонюсенькую ткань, огибающую торс, плечи, талию и эти сводящие с ума, проглядывающие только при свете фонарей бусинки сосков, не то прижать в ближайшем тёмном углу, а дальше уже отдаться интуиции. Едва успев запереть дверь квартиры, Саша придаётся своей навязчивой мысли. Чуть ли не вжимает Шварцкопфа в стену коридора, впивается в эти наглые губы, которые, не удержавшись, вновь изгибаются в улыбке — умеет быть сволочью. Знал, какие взгляды на него бросают, специально подпитывал желание, дразнил, словно испытывая Белова и при этом заранее зная: у того не получится весь вечер игнорировать чужие проделки — либо проучить нахала, либо сыграть по его правилам. А ведь есть идея... Поцелуй выходит мучительно долгим и требовательным, из-за чего запыхавшийся Генрих вынужден отстраниться первым, запрокинув голову, тем самым предоставив Саше больше пространства для манёвра. Тот обращает свой праведный гнев на молочные ключицы: кусает и в тот же миг зализывает пострадавшие места. Вскоре его колено вклинивается между ног Генриха, который, не в силах больше терпеть это сладостное мучение, весь извивается, жмурится и притирается пахом к мужчине. —Генрих. — абсолютно непоколебимый голос приводит парня в чувства — Давай, в душ шуруй, весь рекой пропах. — закончив мысль, Белов отстраняется, принимаясь как ни в чём не бывало снимать сырую обувь с ног. — Хах, это когда ты таким нежным чистюлей заделаться успел!? — Под конец ухмыляется каким-то своим мыслям Генрих, прежде чем скрыться в полумраке квартиры. Направляясь в ванную, добавляет: — Но думаю, я тебя понял. Время уже давно перевалило за полночь, а дождь, кажется, даже не собирался стихать, выходя на бис. Благо за закрытой дверью и шумом воды грохота с улицы почти не слышно. До слуха доносилось лишь тарахтение кипящего чайника на кухне и скрип половиц через раз. Даже после такого насыщенного дня он не мог перестать возиться с чем-то и просто отдохнуть, пока дожидался Генриха. Ну разумеется, в этом и был весь Белов. Прошло чуть больше четверти часа, когда Шварцкопф весь распаренный и румяный после душа зашёл на кухню в одном только полотенце, повязанном на бёдрах. Здесь его уже дожидался Белов, сидя за столом и неспешно попивая чай. Окинув пришедшего одобрительным взглядом, он поднялся с места и, приблизившись к окнам, предусмотрительно задвинул занавески, тем самым дав Генриху негласное разрешение наконец-то действовать полномасштабно и без зазрения совести. Не успел он отойти от подоконника, как почувствовал жар чужого тела, мигом пристроившегося сзади него. Да полные озорства касания шаловливых пальцев нахала, что бесцеремонно расправлялись с пуговицами на домашней рубашке Белова. А потом, бросив эту затею, и вовсе прокрадывались под сукно, жадно ощупывая торс и фокусируя особое внимание на набухших сосках мужчины. Горячее дыхание проходится от затылка к чутка поседевшему виску, в который утыкается холодный нос. Ещё мгновение, и в голове бы всплыла аллегория со стволом какого-нибудь маузера. Но Шварцкопф оказывается быстрее, проводя шершавым языком по ушной раковине, прикусывает мочку. Оттого любые мысли вмиг растворяются, а Александр выгибается, тихо охнув, сразу сжимая зубы. Чувствуется внизу явное напряжение: сначала Генриха, то и дело притирающегося то к бедру, то к ягодицам, а после и не норовящее отступать своё. — Хах, быстро же ты. А ведь в разведке славился выносливостью. — не удержался от ехидного смешка Шварцкопф, опуская ладонь ниже и грубо сжимая её на бедре Иоганна. Вторая же нащупывает горячую головку члена на вздыбившихся штанах, оглаживает, кончиком пальца надавливая на уздечку — явно дразнит, самым откровенным способом подначивает Сашу. — Только ты не учитываешь, что из нас двоих это у тебя ещё с порога колом стоит. — стараясь не вздрагивать под чужими наглыми касаниями, парирует Белов и вдруг, перехватив бестыжую кисть руки, что ранее улеглась на его бедре, разворачивается к лицу Генриха, тут же ловит удивление в затуманенном похотью взгляде. — Раз так намереваешься взять контроль, то сегодня поиграй в наездника. — на это зелёные глаза пропитываются блудом и азартом. — Тогда, полагаю, нам стоит продолжить в более удобном месте. Так и не допив чай, перемещаются в постель. Генрих украдкой поглядывает на окно, что располагалось прямо перед кроватью. Полумрак комнаты пронизывает свежесть, запах дождя и прохладный ветер, раскачивающий занавески и заставляющий оголённую кожу покрыться мурашками. Они перед уходом оставили окно открытым? Но внимание на себя перетягивает Саша, неспешно покрывающий подставленную шею поцелуями. Генрих с триумфальным видом устраивается у того на бёдрах и в мгновение ока сбрасывает с себя уже давно ненужное полотенце, обнажая налитый кровью и уже пульсирующий от нетерпения член. Тянется к полурастёгнутой рубашке, намереваясь довести дело до конца. Всё бы ничего, но тут вдруг сверкнуло совсем рядом. И хотя Генрих прекрасно знал, что за разрядом молнии неприменно последует до боли знакомый звук, он всё равно вздрогнул, когда прогримело, и непроизвольно рухнул на грудь Саши, утыкаясь ему в плечо и жмурясь, желая абстрагироваться от чудовищного грохота, так сильно напоминавшего взрывы при бомбёжке. — Давай закроем, у меня так весь настрой испоганится! — с неясной обидой и небольшой дрожью в голосе просит Генрих. — Не-а. Ты на меня лучше смотри. — горячие ладони Белова тут же обхватывают лицо мужчины за щёки, вынуждая поднять голову. — Будем прорабатывать наших с тобой траканов. Ты ведь не собираешься до конца своей жизни грома шарахаться? — задаёт риторический вопрос Белов, не давая оборвать зрительный контакт. Шварцкопф так ещё какое-то время сидит, насторожившись. — Ладно, попробуем. Тебя спасает только то, что я безумно хочу тебя трахнуть — В конце концов вырываясь из чужих рук, возвращается в изначальную позу. Лицо Саши чуть краснеет, пока он тянется к паху парня, награждая того долгожданной порцией ласки. — Будет тебе, ты всегда меня хочешь. — Подмечает он. Тут то казавшееся утраченным озорное настроение вновь одолевает Генриха. С новыми силами он принимается вгрызаться в чуток припухшие Сашины губы, параллельно с этим как бы случайно ёрзая на чужом члене, всячески потираясь о горячий влажный ствол ягодицами. Он уже чуть было ни скакал на члене, как Белов опустил руку на раздвинутые бёдра этого хулиганья. А затем, подобравшись к упругой заднице Генриха, размахнулся, чтоб оставить на нежной коже след от неожиданного шлепка. Где-то за оконной рамой донёсся очередной раскат грома, и парень встрепенулся, однако на этот раз причиной стала вовсе не погодная стихия, а неожиданность действий партнёра — Са-ашенька... — умоляюще протянул Генрих, когда сильные ладони сжали его ягодицы, а ловкие пальцы Белова прокрались дальше и начали надавливать на узенькое колечко мышц, вызывая у парня сильные волны мурашек по телу и откровенные стоны. Александр прихватывает с прикроватной тумбы тюбик вазелина. И когда он только там успел появиться? Уже через несколько мгновений влажные пальцы с поразительной лёгкостью проскользнули в горячее нутро, принявшись напористо проталкиваться глубже, разогревая и ублажая Генриха, который от нетерпения и вожделения уже сам чуть ли не насаживался на Сашину руку, наглядно демонстрируя свои навыки, постанывая тому на ухо. — Я смотрю, ты уже успел подготовиться. — прокомментировал Белов, по-свойски придерживая вспотевшего парня за бедро. Любуется им, уже скулящим от перевозбуждения, прижимающимся к скользкому от предэякулята пылающему члену Саши, что уже давно как высвобожден из плена тесных одежд. Одним словом — Генрих явно желает уже поскорее перейти с обычных пальцев на размер побольше. Ну разве можно отказать ему в подобном?— задаётся Белов вопросом, не требующим ответа, и тянется к подрагивающим губам товарища за очередным страстным поцелуем. Мужчины несколько минут не могут отлипнуть друг от друга, лишь иногда прерываясь на стаккато лёгких поцелуев и снова сплетая языки в горячем танце. Длинные пальцы всё-таки выходят из Шварцкопфа, а тот приподымается на коленях только чтобы взяться за основание члена Саши и уже полноценно оседлать его, насадившись за раз почти на полдлины. Толчок — и принимает весь. С гортанным стоном выгибается Генрих, прикусывая губу, с наслаждением наблюдает за красивым изломом бровей на чужом лице. Чуть привстаёт и вновь принимает до конечной, смакуя порывистые вдохи и редкие тихие стоны Белова. Чуть придя в себя, Александр вклинивается в процесс, впивается пальцами до синяков в ягодицы, приподнимает бёдра и сразу же давит обратно вниз. Шварцкопф извивается от каждого движения, а руки цепляются за чужие плечи как за последнюю соломинку, чуть царапают. С полной самоотдачей набирая темп, прыгает на Сашиных бёдрах. В таком темпе он точно сегодня сведёт чекиста с ума. Природная стихия всё ещё бушует за окном, и в зелёных кристалликах полуприкрытых глаз можно разглядеть частые вспышки одной единственной молнии — его молнии. И больше не существовало ничего, точно не сейчас, не в акте отдачи себя без остатка. Это —чистейшей свободы сознания игнорирование любого постороннего явления, что выходило за границы понятий, где здесь "Сашено", и где "Иоганна", слив этих двоих в полный симбиоз. Осталось только наслаждение, не дающее права отвлечься от вздыхающего и побагровевшего под ним любимого человека, что всё так же заботливо придерживает расставленные перед ним бёдра и толкается навстречу его резким движениям.