sleeplessness

Вопрос Тэхёна внезапный, но такой предсказуемый. Это обычная рабочая пятница. Они стоят на офисной кухне. Обеденная пауза подходит к концу. — Хён. Как ты? — спрашивает Кан. Беспокойство в его голосе неприкрытое, искреннее. Пальцы Ёнджуна обжигает бумажный стаканчик, желудок крутит от запаха кофе, а в кабинете ждёт стопка неразобранных документов. Он сильно отстал и продолжает заваливать новые и старые дедлайны. — Нормально, — отвечает он. Тэхён смотрит на него долго и пристально. Ёнджун чувствует это, даже если сам сверлит пустым взглядом стену. — Хён… Тэхён звучит так, будто хочет заставить его говорить. У Ёнджуна нет на это энергии. Внезапно его одолевает такая усталость. — Тэхён, всё… нормально. Он отставляет нетронутый кофе и возвращается в кабинет, хотя пара ступеней на пути забирает последние силы. Спинка стула скрипит, неудобно упираясь в позвонки, а кипа бумаг на рабочем столе смотрит на него почти уничижительно. Словно знает, что Ёнджун не успеет закончить к нужному сроку. Ему всё равно. Он соврал Тэхёну. Всё уже давно катится под откос. Тэхён моложе его, но в нём столько амбиций, энергии, симпатии и участия. Ёнджун тоже всё ещё молод, но в последнее время он слишком часто чувствует себя старым. Как износившийся механизм в дешёвых часах. Словно каждый прожитый год, минута, секунда наполняют его суставы и кости ржавчиной, делают движение болезненным. Он хотел бы, чтобы стрелка наконец остановилась и наступил покой. В метро час-пик, привычный для отжившей своё недели. Люди движутся гигантским непрерывным потоком, забиваются в вагоны, вываливаются за стеклянные двери на своих станциях. Кто-то бежит, торопится, пробиваясь к выходу. Ёнджун забыл, когда и куда в последний раз так стремился. Его толкают чужие плечи и сумки, но он не двигается с места. В конце концов его всё равно оттесняют к дверям, в самый угол. Ёнджун смотрит в своё двоящееся блеклое отражение в чёрном стекле и ощущает себя невидимым. Всего лишь одно из тысяч тел в огромной толпе. Никто бы не заметил, если бы его здесь не было. Свободный угол в забитом вагоне никогда не будет пустовать. К сожалению, Ёнджун всё ещё реален, и ему приходится продираться сквозь горячие потные тела, чтобы стать частью спешащей толпы. Когда двери метро наконец выталкивают его на холодный воздух грязных улиц, Ёнджун ощущает себя мешком с помоями, заброшенным в мусорку. Из него, как сквозь дыры в пластике, сочится смрадное ничто. Ноги на автомате плетутся домой, и Ёнджун не думает ни о чём, кроме своей кровати. Ёнджуну знакомо это состояние. Когда желание не вставать из постели становится сильнее с каждым днём и постепенно незаметно заменяется желанием не двигаться вовсе. Когда тело больше не кажется его телом, а разум зацикливается на всём самом плохом, так что он постепенно тонет в монотонности будней и пропитывается отвращением к жизни. Когда дела накапливаются, работа становится невыносимой, а рутина — непосильной. Когда не только общение, но даже просто нахождение рядом с людьми утомляет, выматывает до последней капли. Субина нет в гостиной, а у Ёнджуна нет сил спрашивать или проверять в других комнатах. Он не обращает внимания, стоит ли его обувь в прихожей, как в последние дни не обращает внимания почти ни на что. Он постепенно забывает, каково это — жить, а не просто существовать, лавируя в реальности. Ёнджун проходит прямиком в спальню. Окна здесь зашторены, его вещи свисают со стула огромным комом, а рабочий стол завален грудой хлама. Раньше Ёнджун называл это творческим беспорядком и мог свободно в нём ориентироваться. Сейчас организация собственного мира ускользает от него, оставляя перед глазами лишь гору мусора. От одного взгляда на неё и мысли об уборке накатывает такое чувство беспомощности, что Ёнджун просто игнорирует этот угол комнаты. Он не раздеваясь ложится на кровать, закрывает глаза и надеется, что ему больше никогда не придётся вставать.

***

Входная дверь открывается тихо, так же приглушённо щёлкает замок. В прихожей слышится знакомое, спокойное копошение. — Хён, я дома. За окном темно, а это значит, что Субин вернулся с работы. И что Ёнджун снова пропустил свою. Он не уверен, какой сейчас день недели. Он не был в офисе уже около месяца. После той короткой беседы с Тэхёном всё действительно полетело по наклонной. Думать об этом немного удивительно. Месяц назад ему хватало сил говорить людям, что всё хорошо. Просто… говорить. Теперь он молчит почти всё время. Слова утомляют. Его, но не Субина. — Не спишь? Голос Субина мягкий, осторожный. Как и всё, что он делает, когда дело касается Ёнджуна в эти дни. Перед глазами Ёнджуна тёмный потолок, но он может представить, как парень раздевается в прихожей, может представить его крадущиеся шаги. Субин каждый раз так боится его разбудить, бережёт его сон, словно это что-то драгоценное. Ёнджун научился презирать сон, потому что тот покинул его уже довольно давно. Уснуть не получается, даже если большую часть дня он проводит лёжа — в кровати в спальне или на диване в гостиной, если наберётся сил дойти туда. Хотя второе происходит всё реже. Ёнджун не помнит, когда в последний раз покидал свою комнату. Кажется, он проводит здесь уже не первую вечность. Кажется, подушка, и матрас, и одеяло уже приняли форму его тела и останутся такими, даже если он исчезнет, — как чья-то безликая тень на асфальте после нуклеарного взрыва. Хотя Ёнджун не хотел бы оставлять здесь даже частичку себя. — Хён? — силуэт Субина будто мягко плывёт по воздуху. Ёнджун вяло моргает, не пытаясь избавиться от мутных пятен перед глазами. Субин присаживается рядом — всё так же осторожно. Матрас прогибается под его весом. Тело Ёнджуна наклоняется вместе с ним. Возможно, это его первое движение за сегодня. И то не по своей воле. — Ты что-нибудь ел? Ёнджун не утруждается отвечать. Зачем тратить на это силы, которых нет. Субин и сам знает. Ёнджун хотел бы, чтобы парень перестал оставлять для него еду каждое утро, чтобы перестал спрашивать и пытаться что-то делать. Лучше было бы, чтобы Субин забыл о его существовании. Тогда он мог бы раствориться окончательно. Тихо, незаметно. Субин вздыхает. Ёнджун смотрит в потолок, но по-прежнему может представить, как хмурятся его тёмные брови. Он видел это слишком много раз. Он знает его как свои пять пальцев. И они проходят через это не впервые. К сожалению, совесть Ёнджуна всё ещё жива. Как измождённое затравленное животное, свернувшееся в клубок в самом дальнем уголке сознания, она дышит из последних сил, выдавливая еле слышный шёпот. Ему больно. Из-за тебя. Ёнджун знает. И ничего не может сделать. Это лишь распаляет его отвращение к себе, сидящее глубоко внутри. Матрас принимает прежнее положение, теряя тяжесть тела, когда Субин встаёт, не говоря ни слова. Его тепло пропадает, но Ёнджуну почти всё равно. Он мёрзнет всё время, даже сейчас, свернувшись под тяжёлым одеялом. Он уже привык. Субина нет пару мгновений, после чего он возвращается обратно со стаканом воды и таблетками. Ёнджуна хватает на то, чтобы мотнуть головой один раз. Они не помогают, хочет сказать он. Они не помогают, и я устал. Они бесполезны, как и сам Ёнджун, как и всё это. Субину незачем прикладывать усилия, чтобы исправить то, что сломалось окончательно. — Хён. Ладонь Субина ложится на плечо. Ёнджун закрывает глаза и стискивает челюсти. Делает над собой усилие, переворачиваясь на другой бок. Когда он открывает глаза снова, перед ним оказывается противоположная стена комнаты, а Субин исчезает из поля зрения окончательно. Его рука соскальзывает с тела Ёнджуна, и Ёнджун выдыхает. Он не помнит, когда в последний раз мылся. Пять дней назад? Десять? Он себе омерзителен. Ещё более омерзительно ощущаются лишь чужие прикосновения. Особенно Субина. Ёнджуну они отвратительны настолько, словно это Субин марает его — каждым касанием, взглядом, словом. Отчасти это правда. У Ёнджуна нет сил оттирать с кожи отпечатки его надежды, выжигать с сетчатки воспоминания о том, как всё было до. Когда-то их дом был домом. Мечтой, к которой они стремились, маленькой победой, когда они действительно съехались. Ёнджун почти не помнит, как это было. Было ли? Может быть, на кухне никогда не звучал их смех и разговоры. Может быть, они никогда не сворачивались под пледом в гостиной, обсуждая очередной фильм. Может быть, стены их спальни никогда не видели, как Субин любил его, нежно и горячо. Субин любил его. Когда-то. Но больше нет. Потому что сейчас Субин ненавидит его. Субин должен ненавидеть его. Ёнджун надеется, что Субин ненавидит его. Тогда у него будет ещё одна причина. Он закрывает глаза и слушает липкую тишину. Субин молчит вместе с ним, в кои-то веки. Затем встаёт и снова уходит. Надолго. Ёнджун думает, что, может быть, он наконец осознал, насколько это всё бессмысленно. Но потом Субин возвращается с большим полотенцем в руках, и из-за приоткрытой двери за его спиной слышится приглушённый рокот воды. Ёнджун не понимает, что это значит, пока Субин не подходит и не стягивает с него одеяло. — Я подниму тебя, — говорит он. Не спрашивает, лишь предупреждает. Ёнджун ненавидит холод, пронзающий всё тело, ненавидит необходимость двигаться, даже если всё делают за него, ненавидит то, что его заставляют покинуть кровать. Когда-то простые действия сейчас кажутся пыткой, мучительной, непосильной. Он бы расплакался от отчаяния, если бы мог. Субин снова предупреждает, прежде чем начать раздевать его. Продолжает разговаривать с гулкой тишиной. Ёнджун напряжённо застывает, пока руки Субина осторожно снимают с него слой за слоем. Измятая толстовка, засаленная футболка, штаны, бельё. Комната наполнена тёплым паром, но по коже всё равно бегут мурашки. Ёнджун почти удивлён тому, что его тело ещё способно выдавать какую-то реакцию. Он опускает взгляд в пол, когда Субин поддерживает его, помогая встать с бортика ванной. Зеркало над раковиной отражает их неясные силуэты. Ёнджуну не нужно смотреть, чтобы знать, что он выглядит отвратительно. Кожа обтягивает кости, потому что его которую неделю воротит от одной мысли о еде, а синяки цветут по всей коже, даже если он проводит целые дни в постели. Субин мельком оглядывает его с ног до головы. Его выражение сквозит жалостью и виной, и Ёнджуна тошнит. Горячая вода обволакивает тело, но ледяной холод, въевшийся в кости, никуда не исчезает. Может быть, он давно промёрз и прогнил изнутри. Тёплые ладони Субина набирают воду, омывая его плечи, шею. Он тянется к мочалке и гелю для душа. Придерживает Ёнджуна за плечо, когда осторожные трущие движения заставляют его сгорбиться. Ёнджун обмякает в своём ржавом изношенном теле. Слушает тишину, плеск воды, шипение пены, остающейся на коже прозрачными пузырьками. Субин не говорит ничего, хотя раньше он любил рассказывать — как прошёл день, что интересного было на работе. Они часто стояли здесь, перед раковиной, с щётками в руках, и болтали обо всём подряд, затягивая вечерние процедуры допоздна. Сейчас разговоры Ёнджуна только утомляют, и Субин это знает. Его касания говорят вместо него. Говорят громче любых слов, и Ёнджун оглушён. Он слушает, слушает, слушает молчание и дыхание Субина, парящее в кафельных стенах ванной. Субин кладёт руку на его щеку, заставляя чуть наклонить голову, осторожно растирает пену по его шее и плечам. Он слабо улыбается, когда Ёнджун поднимает на него взгляд. И он заслуживает хоть чего-то, кроме этой тошнотворной тишины, так что Ёнджун делает вдох, раскрывает истрескавшиеся губы и говорит то, что плавает на поверхности гниющих сточных вод в его крошащемся черепе уже давно. — Давай расстанемся. Кажется, из лёгких не вылетает ни звука. Рука Субина замирает на долю секунды, затем продолжает. Он мягко приподнимает локоть Ёнджуна над водой, намыливая его руку. Затем другую. Он молчит так долго, что Ёнджун начинает думать, что шум воды просто заглушил его жалкое подобие голоса. Может быть, он и вправду разучился говорить. Субин смывает всю пену с его тела, тянется к шампуню. Лишь когда его пальцы касаются влажных волос на затылке Ёнджуна, он наконец отвечает. — Почему? Они снова молчат. Потому что я не тот, кого ты полюбил, думает Ёнджун. Потому что я не тот, кого ты выбрал. Ты бы не выбрал меня, если бы знал, что я стану таким. Потому что это нечестно, и жестоко, и бессмысленно, и я не хочу продолжать. Субин массирует его виски, и пена медленно стекает вниз. Ёнджун закрывает глаза. В его голове роится слишком много слов. Он отвык от этого чувства. Мозг машинально превращает запутанный ответ в самый короткий. — Я устал. Совсем не то, что он хотел сказать, но всё ещё правда. Он устал быть обузой. Для Субина, для семьи, для всех. Мёртвым грузом, о котором заботятся из чувства долга. И пусть он не задумывается об этом намеренно, потому что белый шум в его голове заглушает всё, в глубине души он хочет, чтобы Субин жил нормальную жизнь и был счастлив. Даже если сам Ёнджун забыл, каково это. Особенно если он забыл, каково это. Субин убирает мокрые волосы с его лба и смотрит на него. Снова. На его лице больше нет слабой улыбки. Только измученность, тяжёлая глубина во взгляде и тёмные круги под глазами. Он единственный, кого Ёнджун видит на протяжении нескольких последних недель. Для Ёнджуна это облегчение, потому что он не смог бы вынести ещё чьё-то присутствие. Но Субин тоже видит его каждый день. Видит, как он гниёт, разлагается у него на глазах. Остатки человечного, останки человека. Ёнджун уверен, что Субин его ненавидит, потому что на его месте он совершенно точно возненавидел бы себя. — Я тебя понимаю, — наконец говорит Субин. В его руках шипит и кашляет старенький душ, и он прикладывает ладонь ко лбу Ёнджуна, защищая от воды, пока смывает пену с его волос. — Я тоже устал, хён. Я скучаю по тебе. По нам. За шумом воды его голос звучит приглушённо, но Ёнджун слышит. Субин давно не говорит о себе, но сейчас он признаётся. Он скучает по их дому, по своему Ёнджуну. По тому, которого он полюбил, а не по тому, с которым остаётся лишь из жалости. Внезапно в горле возникает ком. Тёплые струи воды продолжают скользить по волосам, брызги отражаются от стен ванной и падают на лицо. Но его защищает большая ладонь Субина, так что Ёнджун не знает, плачет он или нет. Он не плакал так давно. Может быть, он разучился делать даже это. Субин выключает душ, и становится тихо. В ушах Ёнджуна звенит, но тихий голос Субина остаётся неизменным. — Я тоже устал. Но это не значит, что я хочу всё бросить. Ты самый дорогой для меня человек, хён. Тело Ёнджуна отказывается слушаться, но смиренно поддаётся Субину, который подхватывает его под руки и помогает встать. В глазах темнеет на несколько секунд. Ёнджун всё равно чувствует, как смотрит на него Субин, закутывая дрожащее тело в полотенце. Он смотрит так, будто перед ним кто-то другой. Кто-то, кто не Ёнджун. Кто-то прекрасный и стоящий любви. На щеках вновь появляются тёплые капли, даже если вокруг больше нет шума падающей воды. Ёнджун забыл, насколько настоящим делают тебя слёзы. Ему хочется свернуться в клубок и спрятаться от этого чувства. Слишком уязвимого, сырого, неприкрытого. Он отвык ощущать себя живым. Субин несёт его в спальню, и сушит его волосы, и обнимает Ёнджуна так, будто тот может разбиться. Ёнджун почти не плачет, просто дрожит от холода и сглатывает странные сдавленные звуки, рвущиеся из груди. Руки и голос Субина дрожат вместе с Ёнджуном, но он говорит, что готов на всё. Приносить ему лекарства, купать, кормить с ложки, носить его на руках повсюду, если потребуется. Он готов слушать его молчание и впитывать все слёзы, которые Ёнджун не может извергнуть из себя месяцами, он готов держать его в своих объятиях всю ночь или не касаться его вовсе, пока Ёнджун этого не захочет. Он готов быть таким, каким нужно Ёнджуну. Ёнджун закрывает глаза и вяло мотает головой. Один раз, другой. Всё в нём противится словам Субина, но у него нет энергии на то, чтобы его переубеждать. — Так нельзя, — шепчет он одними губами. Так нельзя, вьётся в его голове, это неправильно. Дыхание Субина напоминает его мысли. Такое же рваное, лихорадочное. — Я не могу по-другому. Не с тобой. Я люблю тебя. Перед глазами Ёнджуна темнота, а его веки слишком тяжёлые, но он чувствует, как Субин сжимает его ладонь, и в памяти проносятся все те разы, когда парень говорил ему эти слова. День признания, когда они сорвались с его губ впервые и Ёнджун ответил поцелуем. Годы после, наедине и при других, когда Ёнджун неизменно вторил ему своим «я люблю тебя». Вчера перед сном и каждую ночь до этого, когда Ёнджун оставался просто неподвижным молчаливым телом в их общей постели. Ёнджун прикусывает щеку изнутри. Субин сжимает его ладонь чуть крепче, и Ёнджуну хочется вырваться из своей кожи, чтобы никто и никогда больше не мог за него ухватиться. Когда Субин заговаривает снова, его тихий хриплый голос вырывает Ёнджуна из пограничья реальности и горячего переутомлённого бреда. Он больше не дрожит, и Субин больше не дышит так, будто вот-вот задохнётся. — Помнишь, ты спрашивал, что бы я делал, если бы ты исчез? Ёнджун медленно открывает глаза и тонет во взгляде Субина. Он не хочет вспоминать, но он помнит. Это было так давно. Ещё до больниц, врачей и бледных шрамов на бёдрах, до рецептов на пожухлых листах. Тогда едкий голос в голове повторял ему, что он просто хочет внимания, и Ёнджун делился мыслями, оглушавшими изнутри, лишь по ночам, чтобы Субин не видел его страха. Да, тогда он ещё чувствовал. Боялся эмоций и видел смысл в словах. — Субин-а. Что бы ты делал, если бы я исчез? — Пошёл бы тебя искать. — А если бы насовсем? — Как это? — Ну, например… ушёл бы куда-нибудь и пропал. И больше не вернулся. Субин молчал долго, смотрел на него ещё дольше. Словно искал потайное дно, настоящий смысл его слов. Загвоздку, о которую они в кровь изранили тела и сердца уже позже. — Пошёл бы за тобой. Ёнджуну не понравился его ответ. В конце концов, вина перед Субином, что поселилась внутри ещё тогда, живёт в нём до сих пор, в отличие от множества других вещей, когда-то делавших его реальным. — Нет. Это плохое, страшное место. Не нужно за мной ходить. Тогда взгляд Субина раскрывал его душу и читал его насквозь. — Если знаешь, что я боюсь страшных мест, просто не ходи туда, ладно? Сейчас взгляд Субина раскрывает его душу и скользит по остаткам того, что от неё осталось. — Самое страшное место — то, где нет тебя, — говорит он. С тихой решимостью, будто это единственное, что он знает и в чём он уверен. Он смотрит Ёнджуну в глаза, и на мгновение Ёнджуну кажется, что он не чувствует себя таким пустым, когда в нём отражается Субин. Когда-то любимый. Всё ещё любящий. — Не исчезай. Не оставляй меня, хён. Ёнджун закрывает веки. В глазах Субина слишком много любви. Всегда было. Субин любит отчаянно, жертвенно. Отдаёт себя без остатка тому, кто не даёт ничего взамен. Ёнджун хотел бы отдать ему всё, что у него есть, но сейчас он просто не может. Он делает над собой усилие. И говорит об этом Субину. Его голос ровный. Тихий, пустой звук. Он слышит шорох одеяла, когда Субин машинально придвигается к нему ближе, но останавливается в последний момент. Единственное, что их сейчас объединяет, — прошлое и тепло рук. Ладонь Ёнджуна безвольно раскрыта. Ладонь Субина продолжает сжимать его пальцы. — Я знаю. Мне не нужно от тебя ничего взамен. Я просто… буду рядом. И, когда ты вернёшься, встречу тебя с распростёртыми объятиями. Когда ты вернёшься. Слова Субина звучат как мольба, как надежда. Ёнджун жмурится, сжимая его твёрдую, тёплую ладонь, чтобы почувствовать хоть что-то. Он не знает, сможет ли вернуться. Он так устал. — Субин. Имя слетает с губ тихим шелестом, не громче, чем выдох. — Я знаю. Я знаю, хён. Отдыхай. Веки Ёнджуна наливаются свинцом, а язык становится тяжелее камня. Он слишком много говорил сегодня, слишком много чувствовал. Он чертовски устал. Проваливаясь в пустое ничто, он ощущает, как тёплые губы привычно шепчут «я люблю тебя» в его костяшки. После горячей воды, слёз и слов Субина, придавливающих своей тяжестью, Ёнджун впервые за долгое время засыпает до того, как солнце всходит над горизонтом.