Литургия молчания

Варка шипит не от боли, когда по предплечью проходится смоченный в перекиси ватный диск, ему просто хочется изображать человечность. Кирилл лишь томно хмыкает и не поднимает взгляд — привык. Осторожно избавляется от излишек сукровицы и разматывая медицинский бинт обворачивает руку, разрезая на конце что бы сделать узелок. Он не разрывает тишину, просто прижимает марлю к ране, слишком резко, чтобы это было случайностью. Нелепое, как и всегда молчание. Флинс привык к нему. Варка привык к нему. Они оба не привыкли. Тени от лампы дрожат на стенах. Ни на долю секунды не усомнившись магистр тянет за подол тёмного камзола успевшего встать Кирилла обратно. — Останься. Ни грамма лишнего, только необходимость. Он поддается, но на своих условиях. Пальцы скользят по швам камзола, разглаживая ткань чётким движением, будто поправляя плащ перед королевской аудиенцией. Садится так, чтобы складки легли безупречно — ведь даже сейчас, даже здесь, остаются незыблемые законы достоинства. Тёплые руки ложатся на чужие щёки. Пряди синих волос спадают на бледное лицо. Они уже давно дали друг другу понять, что в их маленьком мире нет места пустым диалогам. Чувственная близость и молчаливый призыв к действию. — Я просил тебя не попадать в передряги, - он молчит в ответ, кладёт ладонь на его и жмётся щекой ближе. Целует костяшки пальцев, кончики, манящее тепло рук вдыхает и шепчет неразборчиво, словно на придуманном языке что-то среднее между "прости" и "не отпускай". Буссмертный дух Борея не защищает от душевных мук. Не защищает и тогда, когда он смотрит на него этим взглядом – усталым, упрекающим, с тенью чего-то, что он боится назвать надеждой. Чёрный воротник под боязливым упрямством шершавых рук не решается быть спущенным — отдёргивается обратно, прикрывая шею. Золотистый взор мгновенно устремляется в открытое окно спальни, за пределами которой происходит жизнь, а не существование. А тишина... Тишина остается. Не как препятствие, а как единственное, что им действительно нужно делить поровну. — Хватит, – со вздохом роняет Флинс. Пальцы взбираются по его плечам, и магистр замирает, когда их тепло проникает в него глубже, чем любое лекарство. Он эфемерен, но в эту секунду кажется, что его прикосновения могут остановить время. В них не было страсти, только бесконечная печаль и все те слова, что так и не решились стать звуком. Потом — только звенящая пустота. Шорох одежд. Дверь, закрывшаяся с тихим щелчком, и шаги, затихающие в коридоре. Он не стал поворачиваться. Не стал звать. Просто лежал, чувствуя, как холод от простыней медленно поднимается по спине, заполняя то пространство, где только что было его тепло. Дверь уже не скрипит. Она никогда не скрипела.