Листья из стекла.

Время в этом звуконепроницаемом склепе текло иначе. Тилл не вёл счёт дням — циферблаты и календари были пережитком мёртвого мира за стенами, но где-то в глубине изношенного подсознания, в ритме собственного истощённого дыхания и в нарастающей зловонии от лежащего рядом существа, он чувствовал тяжесть прошедших дней. По ощущениям, прошло чуть больше недели. Недели, спрессованной в вязкую, безвоздушную субстанцию, как смола. Свет, просачивавшийся сквозь трещины в потолке и разорванные звукопоглотители на стенах, почти никогда не менялся: не солнце, а вечная, будто удушающая серость. Тусклый отсвет, практически не дающий теней, словно сам воздух пропитался пеплом. Мир за пределами их маленькой коробки казался вымершим и стёртым ластиком. Остались только они двое: Тилл и его живой, медленно разлагающийся кошмар. Оба были заперты в четырёх стенах, обтянутых мягким, ворсистым материалом, который теперь впитывал запахи и влагу, как губка. Всё здесь было мягким, глухим, вязким, словно они утонули в мякоти гигантского, перезревшего, гниющего фрукта, где эта атмосфера давила, настойчиво липла к коже, забивала поры характерным сладковато-кислым запахом на пару с отчаянием. Иван почти не издавал человеческих звуков, разве что только дышал. Это было его основное занятие, непрекращающийся цикл выживания. Дыхание вырывалось из его лёгких прерывисто, с хриплым присвистом и каким-то едва уловимым бульканьем где-то глубоко в груди. Создавалось ощущение, будто Ивану приходилось каждую эту порцию воздуха вырывать когтями. Каждый вдох казался пыткой, каждый выдох — стоном зверя, попавшего в лесную ловушку, в капкан. Иногда, в редкие промежутки между хрипами, Тилл улавливал бормотание. Не слова...Точно не слова — не похоже. То были обрывки ритмов, почти сбивчивые, но такие навязчивые, будто въедались в мозговую кору Тилла, пытали его, проверяя выработанное годами самообладание. Слоги, щелчки языком, шипящие звуки, лишённые смысла, но полные странной, жуткой настойчивости. Казалось, существо на матрасе заново училось говорить, вспоминало механизм языка, зубов, голосовых связок — как управлять этой разваливающейся плотью, чтобы извлечь звук, напоминающий человеческий, напоминающий... Ивана. Эти попытки были одновременно жалкими и отталкивающими, как наблюдать за насекомым, пытающимся встать на сломанные лапки. Иногда Тилл совсем не выдерживал. Давление этой ситуации, тишины, сгущенной до физической плотности звукоизоляцией, смешанное с запахом гниющей плоти и немого отчаяния Ивана, становилось невыносимым. Он вставал, его кости почти что скрипели из-за неподвижности, и он открывал дверь, ведущую в бесчисленное множество коридоров мёртвой студии. Она отворялась со скрипом, словно не желая выпускать свою добычу, или, например, не желая переставать забавляться любимой игрушкой. Юноша пробирался по тёмным, заваленным обломками гипсокартона и ржавыми трубами коридорам, его шаги эхом отдавались в этой гробовой тишине. Его целью были разбитые автоматы с едой и напитками, разбросанные по этажам — то были реликвии прошлой жизни, нормальной жизни. Иногда, когда на улицу опускалась ночь, или когда внутри клокотала особенно сильная волна отчаяния, Тилл делал вылазки на улицу. Но это уже был акт абсолютного отчаяния, балансированного на краю капитуляции личности. Воздух снаружи был ядовит, развалины кишели невидимыми угрозами, а покидать Ивана надолго... Нет, Тилл не мог понять, что им двигало: остатки ли это нелепой ответственности за того, кто когда-то был его близким? Или же это был страх одиночества, ещё более для него пугающего и чудовищного, чем компания лежачего трупа? Или вообще что-то другое, тёмное, неосознанное, но пустившее корни в его израненную душу? Чудесным образом, в этом аду всё ещё можно было отыскать что-то съедобное. Условно съедобное. Пакетики с сухим, как пыль, молоком; потерявшие вкус, но всё ещё питательные энергетические гели в алюминиевых тюбиках; ярко окрашенные жевательные резинки, сохранявшие неестественную эластичность; и самое главное — пластиковые упаковки с хрустящими добавками, напичканные консервантами до такой степени, что они пережили бы и ядерный апокалипсис. Тилл почти не ел. Собственное горло сжималось от тошноты, вид любой пищи вызывал немедленные приступы рвотного рефлекса. Он приносил всё найденное Ивану, аккуратно раскладывал добычку на мат, пытавшись это всё класть именно на чистую часть, если это, конечно, представлялось возможным. Но Иван почти не прикасался к еде. Его безжизненные, почти запавшие глаза лишь скользили по припасам, иногда задерживаясь на них с тупым, непонимающим взглядом. Словно избитый, затравленный пёс, который уже отвык от миски и только ждёт очередного удара, не веря в подачку. Иногда его тонкие, дрожащие пальцы с синеватыми ногтями трогали пластиковую упаковку, будто изучая незнакомый артефакт, но сил или воли разорвать её не было.

***

Однажды, когда Иван впал в особенно глубокий забытый сон, его дыхание стало чуть ровнее, а черты лица чуть менее искаженными болью, Тилл нашёл в себе мужество осмотреть его более тщательно. Но, может, то была глупая вина, грызущая изнутри за свою беспомощность... Кто знал. Утром он тайком притащил найденную в административном крыле старую, проржавевшую аптечку. Он долго не решался открыть её, просто тревожно вглядывался в очертания медкоробки — это не из брезгливости (он давно переступил её), а из животного страха увидеть нечто окончательное, необратимое, что убило бы последнюю, эту бестолковую надежду. Но страх перед лицом вины за собственное бездействие показался ему вдруг ничтожно мелким, нищенским. Он открыл аптечку одним резким движением обветренной руки, срывая плёнку и открывая крышку. Запах старой медицины, пыли и чего-то химически-едкого ударил ему в нос. Внутри находились слипшиеся рулоны бинтов (не особо стерильных, но это уже лучше, чем совсем ничего), несколько пузырьков с антибиотиками, срок годности которых истёк ещё давно, до Катастрофы, ампула с мутным нашатырным спиртом, ржавые ножницы, засохшая мазь неизвестного назначения. Целью была страшная рана под рёбрами Ивана. Она не была свежей — края её почернели, разъедались некрозом, а из глубины сочился густой, жёлто-зелёный гной, смешанный с сукровицей. Рана не закрывалась, она жила своей ужасной жизнью, пульсируя и источая запах гниющего мяса. Тилл, стиснув зубы и подавляя очередные рвотные спазмы, смочил уголок относительно чистого бинта в воде из кулера, — боже, какая же это была пародия на дезинфекцию, — и осторожно, едва касаясь, попытался очистить края раны от засохшего гноя и грязи. В момент прикосновения холодной влаги к воспалённой плоти, произошло нечто пугающее. Иван не закричал, скорее зашипел. Глухой, почти змеиный, нечеловеческий звук вырвался из его пересохшего горла. Его тело, казалось бы лишённое сил, неестественно изогнулось дугой, как от удара током. Губы, покрытые чёрными корками, сжались в тонкую, бескровную щель, а изо рта хлынул слабый поток... чего-то. Не просто слюны. Это была мутная, пенистая жидкость, желтовато-серая, с вкраплениями тёмных сгустков. Гной? Содержимое желудка? Или что-то другое? Тилл отпрянул, как от раскалённого железа, сердце бешено дрожало где-то в горле. Шипение стихло так же внезапно, как началось, сменившись прерывистыми, влажными хрипами. Иван совершенно обмяк, его глаза почти закатились до такого состояния, что могли остаться лишь узкие белесые щелки. Попытка Тилла понять, как Иван выжил после 6-го раунда, после того, как он рухнул на сцену, истекая лужей алой крови, и исчез из эфира, зашла в тупик. Все предыдущие попытки вытянуть из него хоть что-то связное разбивались о стену бреда, шипения, пустого взгляда. Информации — ноль. Расследование, если можно было так назвать, не продвигалось. Тилл ловил себя на мысли: проблема ли в полностью разрушенном рассудке Ивана, превратившегося в дышащий труп? Или была проблема в его собственном рассудке? Не были ли эти попытки диалога, этот уход за ним, эта проклятая коробка — лишь галлюцинацией его собственного, медленно сходящего с ума от вины и одиночества мозга? Внезапный холодок пробежал по спине. Он мог допустить мысль, что Ивана спас его Хозяин. У того были ресурсы для этого, и он вряд ли бы захотел терять такого питомца, как Иван. Но... что-то не давало покоя. Что-то совершенно не сходилось. Если Хозяин спас его, то почему бросил здесь, в этом аду, умирать в муках? Зачем? Иван медленно моргнул. Веки поднялись с трудом, словно приклеенные. Его зрение, мутное и лишённое фокуса, долго блуждало по потолку, по стенам, прежде чем с неимоверным усилием зацепиться за лицо Тилла. Казалось, он узнал его. Губы, потрескавшиеся и опухшие, дрогнули. Из горла вырвался хрип, затем скрежещущий, искусственно звучащий шепот, будто ржавые шестерёнки пытались воспроизвести человеческую речь: — Я здесь ради тебя. Фраза повисла в мёртвом воздухе этого бокса. Просто, обделённое эмоциями. Но в этой простоте была леденящая душу фальш. Звучало это так, как будто необученные актёры в каком-то дешёвом ужастике пародировали последние слова умирающего — механически, без души, с неправильными паузами. Бред? Циничная шутка ума, уже наполовину покинувшего тело? Или то и другое вместе? Тилл инстинктивно отпрянул, словно ошпаренный кипятком. Как от удара. Он рывком схватил влажную салфетку, последнюю, пропитанную химическим запахом, и начал лихорадочно вытирать руки, хотя они и так были чисты. Руки дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Слова Ивана отозвались в нём уже не надеждой, а новой волной ледяного ужаса. «Ради тебя» — повторил Тилл в своих мыслях, будто пробуя это выражение на вкус. Что это значило? Приманка? Какая-то ловушка? Тилл сидел на холодном полу, спиной к стене, обхватив колени обессиленными от бессонных ночей руками. Он не знал. Он, блять, ни черта не знал, что делать дальше. Остаться? Стать наблюдателем и участником этого ебучего, мучительного разложения того, кого он, блять, когда-то любил? Окончательно сойти с ума? Наблюдать, как уродливая плоть отходит от таких же костей, как гаснет разум, как здесь всё окутается трупным ядом? Или наконец-то уйти? Блять, просто встать, открыть дверь и уйти в мглу полузаброшенного города, оставив эту тварь шипеть и гнить в одиночестве в этой мягкой и глухой могиле? А были ли какие-то другие варианты? Сбросить его в какую-нибудь яму? Придушить к хуям подушкой, положив конец страданиям? Он ведь даже не сможет сопротивляться. Разве что кряхтеть начнёт и плеваться очередным гноем. Но хватит ли у него сил на это? Хватит ли жестокости? Что, если за этим смрадом кроется что-то большее? Что, если Иван — ключ от чего-то? Ловушка? Часть подлой игры, в которую они всё ещё играли, как дети малые, сами того не ведая? Мысли кружились вихрем, не находя выхода, лишь усиливая ощущение западни, сжимающейся вокруг него. Воздух в тесном пространстве снова сгустился, наполнившись шипением раны, эфемерными прикосновениями друг к другу, хрипами лёгких и немыми вопросами, повисших между ними: что дальше?