С душой нараспашку

Baby, close your eyes and listen to the music

And dig to the summer breeze

It's a groovy night and I can show you how to use it

Come along with me and put your mind at ease

Hey, a little less conversation, a little more action please

All this aggravation ain't satisfactionin' me

A little more bite and a little less bark

A little less fight and a little more spark

Shut your mouth and open up your heart and baby satisfy me (Satisfy me)

Satisfy me, baby (Satisfy me)

Elvis Presley – A Little Less Conversation

Со сцены всё выглядит иначе. Даже ощущается. Музыка бьёт по ушам, глаза слепит свет от софитов, но это приятно. Сегодняшнее выступление почти ничем не отличалось от других – его пригласили в ресторан, в котором всё было пропитано лоском и Джонни в это место совершенно не вписывался. В нём было куда больше душевного, чем в каждом, кто находился за любым из столиков, аккуратно сервированном по всем правилам. На него почти не обращают внимания – он скорее мелькает на грани слуха, как и всегда. Даже работая на достаточно крупную компанию, Джонни Сплэш так и не сумел сыскать большой славы, как музыкант. Песни, что он сочинял, были специфичны, а исполнение – и того хуже. Он совершенно не вписывался в современные реалии, наивный и живущий мечтой. Не продавший свою душу ни за какие деньги, что ему предлагали. Джонни мечтал радовать людей своей музыкой, а не той, что его хотели заставить петь. И это было его ошибкой, о которой он даже не задумывался. Он не слышит, как люди за столиками перешёптываются о том, что песня, вообще-то, скучная и затянутая. Не видит недовольно нахмуренные брови. Он видит музыку. Ту, что стекает по коже почти как тёплые и приятные капли в душе. Песня подходит к концу, его работа на этот вечер– тоже, и на губах – мягкая, довольная улыбка. Кажется, кто-то тихо пропевает “Буууу”, когда он отходит от микрофона, и Джонни улыбается ещё ярче – люди реагируют, а значит его выступление точно прошло хорошо. Когда бываешь в дорогих ресторанах и барах почти каждый вечер, весь их лоск тускнеет, становясь рутиной, такой же серой и скучной. Особенно, когда рестораны и бары всегда одни и те же. Особенно, когда бываешь ты там исключительно по работе, ни на секунду не теряя бдительности. Работать охраной для важных шишек или выступающих артистов не было чем-то сверх сложным для Дориана – в плане защиты от нежелательных контактов он был надёжнее стальных дверей и навесных замков, одним присутствием и невозмутимым, холодным взглядом отпугивая даже самых дерзких. Не всегда, конечно. Дориан подхватывает под руку чуть подвыпившего мужчину, что уверенно направляется к небольшой сцене, и разворачивает в другую сторону. – Если вам не нравится выступление, можете оставить отзыв в книге жалоб, – голос остается ровным и вежливым, сглаживая язвительность слов, – а теперь прошу вас отойти. Дориан возвращается к дальней стене, откуда открывается лучший обзор на весь зал, но взгляд то и дело соскальзывает к сцене. С такого расстояния не разглядишь мелких деталей, но Дориан точно знает, как сейчас сверкают глаза Джонни, и в мягком свете софитов каждое его движение кажется текуче-плавным, льющимся вместе со сменяющимися друг за другом песнями. У Дориана, кажется, краснеют кончики ушей. В оценке музыки мужчина был довольно деревянным – слабо понимал, как можно испытывать к разным композициям сильную любовь или неприязнь – но Джонни держал себя под взглядом толпы расслаблено и почти развязно и вливался в ритм музыки так, что во рту пересыхало. Личная заинтересованность не мешала профессионализму, с которым мужчина выполнял свою работу, просто теперь у него есть парочка личных причин охранять своего певца чуть более рьяно. Взгляд Джонни тут же устремляется вниз со сцены – в поисках одного-единственного человека. Он и сам мог бы дойти до гримёрки, что находилась в дальней части ресторана, но начальство требовало, чтобы за ним присматривали – проблем он доставлял куда больше, чем прибыли. Дориан чутко замечает, когда выступление подходит к концу, и под звук редких и коротких аплодисментов от самых вежливых из посетителей направляется навстречу, так, чтобы Джонни точно его заметил и они не разминулись. Работа на сегодня закончена, как и на этой неделе, и даже Дориана приятно греет мысль о грядущих выходных. – Как ты? Без формальностей и с той теплотой, что позволительна между ними. Дориан мог быть закрытым и неприступным для кого угодно, но только не для Джонни. Музыка окончательно стихает, и в этой тишине чужой голос лучше всего, что можно было бы услышать. Джонни давно привык к чужой компании, по большей части молчаливой, она его вовсе не смущала. А сейчас, когда между ними куда меньше закрытых дверей, была ещё и приятной. Джонни не удерживает себя – тянется ближе, позволяя прижаться на пару секунд, закидывая руку на чужое плечо, прислонившись к нему лбом. Улыбка не сходит с лица, яркая и довольная. Такая, которую Джонни, кажется, никогда не терял и не собирался. – Отличное шоу в’шло! – Он как всегда проглатывает буквы, торопливый, слишком яркий по сравнению с однотонным интерьером ресторана. Блестки с кожи слезают, оседают на чужой одежде, и Джонни также просто осел в чужом сердце, оставшись, наверное, навсегда, – мне даже апплод’ровали! В глазах – мягкие искры любви. Не только к музыке. Невозмутимое лицо Дориана преображается, стоит Джонни оказывается так близко – мужчина позволяет себе мягкую улыбку, которую прячет в чужой макушке, коротко приобнимая парня в ответ. Рядом с его певцом сложно не заразиться неуёмным оптимизмом – для того вся жизнь как аквапарк, где падения лишь добавляют азарта перед очередным крутым подъемам. Дориан даже не пытается стряхивать блестки – те присоединяются к старым, что уже стали частью пиджака мужчины. Теперь он не пытался всеми силами их вывести, как и держать Джонни на дистанции – тот играючи обошёл все преграды, что выставлял перед собой Дориан, прикрываясь профессионализмом, и легко подобрал ключ к давно закрытому сердцу. – Жаль, что пр’ходится сворачиваться, – певец бы с радостью пробыл здесь ещё пару часов. Или вечность. Джонни был готов жить ради мечты, но, к сожалению, всё приятное имеет свойство заканчиваться, – может заглянем в бар после гр’мёрки? Он частенько заканчивал рабочий день именно там, с “Голубой Лагуной” в руке и головной болью на следующий день. И так же часто из баров его забирал Дориан, выполняя свою работу сверхурочно. Теперь Джонни имел полное право предлагать тому отдохнуть вместе. Он отстраняется от чужого тела, смотрит в серьёзное, почти деревянное на эмоции лицо, и собственные глаза – два озера, в которых можно было бы утонуть. – Ты и так молодец, – взгляд кажется тёплым, и мужчина подхватывает Джонни под локоть, направляя к гримёрке, чуть краснея ушами от яркого взгляда голубых глаз, – мне нельзя пить, я за рулём. Но если ты захочешь, я просто составлю компанию. Они обходят зал по большой дуге, чтобы не петлять между столами, и на них, кажется, совсем не обращают внимания, несмотря на яркий костюм Джонни, и в импровизированную гримерку они проскальзывают как две тени. Помещение, кажется, было техническим раньше, но его кое-как оборудовали для выступающих в ресторане артистов. Внутри гримёрки душновато, но Джонни тут нравилось. Насколько могло нравиться в месте, где ты провёл всего пару часов перед выступлением и примерно несколько минут перед тем, как уехать домой. Точнее не домой, а туда, куда его повезёт Дориан. Тому Джонни доверял так же сильно, как девушки доверяют свои секреты небольшому замку на дневнике. – Если есть желание, можем просто подольше покататься по городу вместо бара, – взгляд становится смешливым, и Дориан мимолётно заправляет чужую прядку волос за ухо, – и голова на утро болеть не будет. И ему не придётся пихать Джонни под холодный душ, чтобы хоть так привести в чувство с утра, если он снова останется у того на ночь. Теперь это происходило куда чаще, и Дориан, кажется, бывал в собственной квартире реже, чем в чужой. Прикосновение к волосам мягкое, мимолётное, и Джонни наслаждается этим так же сильно, как музыкой, что текла по его венам. Как тёплыми каплями душа после тяжелого дня. Рядом с Дорианом было удивительно легко. Рядом с ним было спокойно даже для такого взбалмошного человека, как он. Сплэш позволяет себе прижаться ближе к чужому телу, закидывая руки на плечи, обвивая ими шею. Они всё равно были одни в помещении, хотя подобное Джонни никогда не волновало. Он был _наивным_ в некоторых моментах, и оттого таким простым и мягким. Живым. Голубые глаза ловят чужой взгляд, и певец задумчиво жмурится, взвешивая все “за” и “против” чужого предложения. – Мммм, только если ты ост’нешься на ночь, – потому что спать рядом с Дорианом было так же важно, как и дышать. Потому что чужой взгляд временами стал куда дороже и важнее взглядов под светом софитов, – и на в’ходные. Ему, по хорошему, надо будет готовиться к новому выступлению, дату уже сообщили, и стоило обновить в памяти текст некоторых песен. Но это всегда мог проконтролировать Дориан, не давая Джонни слишком уж “разливаться” в стороны. Он держал своего певца в узде, пусть подобное в его рабочие обязанности не входило. Тепло чужого тело пьянит, как та самая приторно-сладкая Голубая Лагуна, вкус которой Дориан еще долго ощущал на губах после коротких пьяных поцелуев, когда в очередной раз увозил Джонни из бара, куда менее дорогого чем те, в которых тот выступал. Вечно напряженные плечи расслабляются, и с Дориана слезает образ телохранителя и секьюрити, как слезает старая краска. Рядом с Джонни легко быть настоящим. Мужчина обнимает того за талию в ответ, прижимая ближе к себе, словно и правда пытается защитить от любых бед и тревог, пускай и никогда не позволит себе запереть Джонни в своих объятиях. Потому что он доверял тому и без постоянного контроля, зная, что Джонни не ветреный, скорее активный и переменчивый, как тропический ливень. – Останусь, – кивает, не задумываясь даже, – хоть на выходных поешь нормальной еды, а не доставку. – Я слышал, что на вых’дных будет звездопад, – может, они могли бы устроить настоящее свидание. Не за закрытыми дверьми квартиры, наедине, а под открытым небом. Там, где будет гореть две звезды ярче всех, – хочу посмотреть. И мне явно потр’буется охрана. Это прямой, ничем не скрытый флирт, и если раньше Джонни делал это неосознанно, то теперь, имея на это полное право, всё чаще прибегал к подобному способу общения с Дорианом. Тот склоняет голову, упираясь в чужой лоб, и по-глупому трётся носом о чужой. Кожа у Джонни всегда будто чуть прохладная, может, из-за кондиционеров над сценой, и усыпана блестками, словно тот один из речных нимф со сверкающей чешуйками кожей. Сравнение слишком романтичное для Дориана, который всегда был дуб дубом во всём, что касалось отношений, но оно само вертится на языке, словно что-то совсем очевидное. – С радостью поохраняю тебя, пока ты любуешься на звезды. И полюбуюсь сам. Не уточняя, что самой яркой звездой он любуется и сейчас, в мягкой полутьме гримёрки. Голос становится ниже, чуть хрипнет, пока не стихает, и мужчина склоняется, мягко касаясь чужих губ и прикрывая глаза. Они целовались много раз до этого, но каждый – как первый, волнительный и сладкий, с едва заметным привкусом клубники. Чужой голос становится ниже, и по коже у Джонни – мелкие мурашки, оседающие на пояснице. От Дориана пахнет дубом, чем-то травянистым, и этот запах стал для солиста по-настоящему родным. Куда более приятным и любимым, чем собственный запах, состоящий из клубничного геля для душа. И поцелуи с Дорианом любимы. Каждый раз Джонни по-глупому замирает, словно олень в свете фар, словно ещё не привык к тому, что теперь можно. Моргает пару раз, совсем по-подростковому краснея щеками и кончиками ушей. Даже шеей. Губы у Дориана чуть потрескавшиеся, в небольших будто бы сколах, но и от того приятнее, так как складываются они, как два кусочка пазла. Он жмётся ближе, совсем по-глупому посмеиваясь в поцелуй, просто потому что хорошо. Потому что то восхищение и любовь, что он искал в слушателях, он нашёл в одном-единственном человеке. В том, за чьей широкой спиной было так же безопасно, как за дверью сейфа. Поцелуй мягкий, совершенно невинный, но от того и приятнее всего – не спешить, не тонуть в страсти, а плыть по медленному течению, аккуратно и вместе. Тонкие пальцы зарываются в чужие волосы, чуть оттягивают короткие пряди, но тут же приглаживают обратно, не желая портить идеальную причёску. Сложно было не влюбиться. Джонни был ярким, быстрым, как горный поток, но рядом с Дорианом научился заземляться. И это стало для него отдушиной. Сплэш отстраняется, облизывает губы, словно желая оставить на них чужой вкус, и смотрит довольно-довольно, сияя так, как никогда на сцене. Пальцы мягко обводят шею, отряхивают с плеч пиджака блёстки, и Джонни опускает руку ниже, переплетая свои пальцы с чужими. – Заб’рём вещи и поехали, – Джонни жмурится мягко-мягко, тянет за собой к столику, не отпуская чужой ладони, – я всё хотел заглянуть в то кругл’суточное кафе, что недавно откр’лось! И в компании Дориана открыть дверь в новое место будет приятнее. Даже после такого короткого поцелуя требуется несколько вдохов, чтобы перевести дыхание – каждый раз будто нырять в прохладную воду с головой жарким летом. Джонни хотелось зацеловать целиком, каждую веснушку и родинку, и порой, когда Дориан оставался на ночь, он не мог отказать себе в удовольствии и пересчитать те губами с утра, слушая смущенный смех его любимого певца. Держаться за ладони, как подростки, наверное, глупо, но Дориан не на секунду не отпускает чужую руку, уверенно держа её в своей, куда более грубой. Мужчина любуется легким румянцем на чужой светлой коже, пока покорно идёт следом. Тоже облизывает губы, зеркаля чужой жест, а после тянется, чтобы чмокнуть ещё и шею, тонкую и изящную, будто весь Джонни был из фарфора, слишком хрупкого, чтобы оставаться без защиты. И Дориан был готов стать этой защитой, той дверью, что могла бы отгородить хоть немного ото всего, что может подкинуть жестокий к искренним людям мир. – Давай, я не против перекусить – в местах, где выступал Джонни, Дориан предпочитал не ужинать, чтобы не терять бдительность, – можем доехать до набережной, или загород, если ты не сильно устал, моя душа. Ещё один короткий поцелуй в кончик носа, тоже чуть покрасневший, потому что удержаться слишком сложно. Короткие поцелуи оседают на коже, мешаются с веснушками и румянцем, что, кажется, и вовсе не сойдет теперь. Джонни смущенно жмурится, тонущий в этом чувстве влюблённости, но не захлёбывающийся. Он взглядом выискивает все вещи, что ему необходимо собрать – и складывает всё, палетки, какие-то записи, телефон, одной рукой, даже не думая отпускать чужую. Это глупо, совсем по-подростковому романтично. Джонни вообще любил романтические комедии. И то, что его жизнь стала такой же в некоторой степени, его ничуть не смущало. Скорее наоборот. Певец чуть покачивается на пятках, проверяя, не забыл ли он чего-то, и чувствует, как кончики ушей краснеют еще сильнее, хотя, казалось бы, куда. Чужая забота, не продиктованная работой, приятна. Настолько, что Джонни не удерживает себя от того, чтобы “клюнуть” Дориана в колкую щеку. – Возьми мою куртку, на улице чуть похолодало за последние пару часов. – Спасибо, дор’гой, – Джонни, кажется, перестал называть всех остальных ласковыми прозвищами, сосредоточившись лишь на том, кого по праву мог назвать своей опорой, – и наб’ржная звучит отлично. Люблю запах воды. И то, как кожу чуть холодит около неё. Но предложение Джонни всё же принимает – для этого, правда, приходится отпустить чужую ладонь, чтобы надеть куртку. Та пахнет сосной и еще какой-то древесиной, и Сплэш вдыхает этот запах полной грудью, тот заполняет собой лёгкие, и напиться этой близостью нереально. Дориан с совсем уже глупой улыбкой следит за тем, как его певец чуть суетливо собирается, продолжая держать его руку. Мужчина чувствует себя невозможно лёгким, словно тяжесть всех забот – ничто, когда Джонни рядом. Дориан и не думал, что ему когда-нибудь так повезёт встретить кого-то, кто сможет остаться в сердце, так легко и просто стать той частью жизни, без которой он и не мыслил своего существования теперь. Дориан помогает собираться, компенсируя занятость чужой руки, и вместе они довольно быстро справляются. Короткий поцелуй заставляет зарумяниться и Дориана, и тот прокашливается перед тем, как ответить. – Значит, до кафе, а после пешком к набережной, – в голос возвращается уверенность, и Дориан оправляет свою куртку на чужих плечах, довольно улыбаясь – та была не совсем в стиле Джонни, куда более строгая, с прямыми линиями, но всё равно очень тому шла, – пойдём. Дориан предлагает свой локоть, выводя их из тесноты гримерки – посетителей ресторана стало куда меньше, и дышится теперь намного свободнее. А может, дело в том, что Джонни рядом – тот всегда освежает пространство вокруг одним своим присутствием. Они выскальзывают в поздний вечер, освещенный тысячами огней города, и Дориан галантно придерживает тяжелую дверь – единственную вещь, что вызывает симпатию в этом неоправданно дорогом заведении. – Не забудь пристегнуться. Машина впереди мигает фарами, когда Дориан снимает ту с блокировки. – Украду тебя на этот вечер у всех твоих любимых баров, и мне совершенно не стыдно. Внутри машины чуть душновато, и раньше двери той и вовсе казались громоздкими, но Джонни всё равно садился в неё каждый раз, когда Дориан приезжал за ним – тому он доверял больше, чем самому себе. С тем было безопаснее, чем даже за закрытыми дверьми собственной квартиры. Джонни усаживается спереди, хотя обычно предпочитал сзади, подальше от лобового стекла, которое по ощущениям на него давило. Сплэш всегда был фанатом свободы, лёгкости, и тем забавнее то, что сердце выбрало мужчину, который больше напоминал тяжелую дубовую дверь, а не легкий речной бриз. Он пристёгивает ремень, откидывается на спинку кресла и всё равно не сводит взгляда со своего личного софита. Того, ради кого был готов устраивать индивидуальные концерты вновь и вновь. Ради кого голос можно было и сорвать. – Лучшее пох’щение в моей жизни, – не то, чтобы у него были хоть какие-то, но иногда Дориану приходилось вылавливать своего певца в мало приятных компаниях. Джонни был мастером попадать в неприятности и, к сожалению, был слишком заржавевшим, чтобы понять, когда стоит “слинять”, – готов сдаваться в твои руки хоть каждый д’нь. Он, кажется, несколько уплывает, но с Дорианом иначе было никак. Ночные улочки встречают тишиной и редкими автомобилистами, что возвращаются домой после таких же затянувшихся вечеров. Джонни высовывает голову в окно, наслаждаясь прохладой, дышит почти полной грудью, ведя себя с той детской непосредственностью, которой сложно было не заразиться. Дороги в этот час уже пусты – час пик минул, и они могут не бояться застрять в пробке. Дориан не включает музыку на фон – всегда оставляет выбор за Джонни. Понимает, что после нескольких часов выступления может хотеться тишины, даже если певец оставался всё таким же бодрым и весёлым. – Ты и так сдаешься в мои руки каждый день, на минуту. Тишина разбивается отзвуками музыки и смехом, как только машина сворачивает к главной "пешеходной" улице города. Некоторые места, кажется, никогда не отходят ко сну. Прохладный воздух из открытого окна треплет волосы, чуть лохматя причёску, но Дориан ни на секунду не расстраивается – куда важнее, что его певец рядом. Так потоки воды приводят в движение деревянное колесо водяной мельницы, и мужчина сам начинает смешливо улыбаться, чуть постукивая по рулю в ритме одной из песен Джонни. Старый репертуар он уже знал наизусть. – В сл’дующий раз я обязательно затащу т’бя в мой любимый бар, – потому что, кажется, он обещал познакомить подругу-барменшу с тем мужчиной, что украл его сердце, – домой поедем на т’кси. К нему домой, но, кажется, скоро это место могло бы стать их общим. Вещей Дориана становилось всё больше – они забавно контрастировали с вещами самого Джонни, яркими и светлыми, такими же цветастыми, как и гели для душа в его ванной. – Хотите споить свою охрану, мистер Сплэш? – Смеется тихо, заруливая на парковку, – на такси сейчас после набережной или потом после бара? Уточняет уже почти привычно и с отточеным профессионализмом, глуша двигатель и обходя автомобиль, чтобы открыть Джонни дверь – не в рабочей привычке, но желая вызвать чужую улыбку. Дориану часто приходилось уточнять – иногда он и правда был "дубовым". – Потом после б’ра, – Джонни выходит из машины, что Дориан так галантно ему открывает. И в глазах – мягкое чувство, которое Сплэш и не скрывает, потому что Дориан заслуживал знать, что его любят, – сегодня я пить не с’бираюсь, раз уж ты украл меня. Прохладный ночной воздух приятно бодрит, и Джонни уверен, что вечер будет потрясающий. Как и множество вечеров до этого. Каждый, что они провели вместе. – Там, кажется, всё ещё есть свободные места. Можем взять столик на той мансарде на крыше, или в зале, если ты замёрз, – пускай Джонни и был в его куртке, – что думаешь? – Давай на кр’шу, – поближе к звёздам, что освещают их, как софиты. Певец цепляется за чужую руку, мягко прижимается ближе, словно настоящей звездой здесь был Дориан, а он лишь восхищенной фанаткой, – хочу увидеть звёзды пр’мо сейчас. Даже если главная его звезда находится рядом, греет руки своим теплом, которого Джонни никогда раньше не ощущал. Их встречает администратор, явно сонливый и чуть растерянный – всё же кафе открылось совсем недавно и не успело ещё нарастить свою клиентскую базу. Но, тем не менее, встречают вежливо и мягко, и Джонни всё не может нарадоваться, что нашёл новое место, где можно провести время с дорогим человеком. Столик у них совсем небольшой, такой, что даже не надо сильно напрягаться, чтобы соприкоснуться пальцами. И Джонни вертит головой, с восторгом ребёнка смотря на небо. Пока что спокойное и неподвижное. Наверху прохладно, но Дориан ни на секунду не жалеет, что отдал свою куртку. Даже если позже Джонни снимет её, перекинув через руку, чтобы в полной мере насладиться идущим от воды бризом, ткань подкладки всё равно напитается чужим запахом, напоминая мужчине о его возлюбленном, даже когда они не рядом, пускай теперь такое случалось куда реже. Дориан был уверен, что если они продолжат двигаться в таком темпе, то совсем скоро официально съедутся – это и так происходило, медленно, но верно. Мужчину это не напрягало от слова совсем – он не был сторонником романтических отношений, но если и влюблялся, то надежно и крепко, не смея и думать о несерьёзных отношениях-однодневках. На Джонни он не давил, позволяя всему развиваться своим чередом, лишь отдавал тому всю свою любовь, порой суровую и закрытую, и внимание. Они не заказывают много – лишь то, что можно быстро перехватить во время разговора, будто они не в силах оторваться друг от друга. Прикосновения рук – мягкие и случайные, в постоянной жажде контакта друг с другом. Откуда-то снизу льётся тихая и ненавязчивая музыка, почти неслышная, но создающая атмосферу. – Звезды и правда сегодня яркие, – Дориан не отрывает взгляда от то и дело смотрящего на небо Джонни, – никогда не думал, что в городе их можно так хорошо увидеть, обычно свет фонарей их затмевает. Вот так сидеть с кем-то рядом, заземляясь, непривычно. Вся жизнь Джонни напоминала речной поток, неостановимый и резкий, и тем примечательнее было то, что Дориан этот поток не останавливал. Он мягко касался его, кончиками пальцев, позволяя прохладе задержаться рядом. Может, эта ночь и правда особенная. Как и любое время, что теперь они проводили вместе. Дориан рассеянно гладит чужую ладонь большим пальцем, расслабленный и заразившийся чужой непосредственностью на этот вечер. Сейчас их пальцы совсем рядом, и Джонни чувствует прикосновение так ярко, что оно почти обжигает. Но это же и приятно – знать, что кто-то хочет прикасаться к тебе так часто просто так. Просто чтобы почувствовать твоё тепло. Джонни не был фанатом долгих отношений, перебивался короткими поцелуями, иногда сексом, ничем не обязывающим, но рядом с Дорианом он осел. Нашёл свою музу, единственную и последнюю. Ту, которой хотелось посвятить все песни. – В городе не всё так пл’хо, да? – Джонни мягко жмурится, отпивает немного освежающего коктейля из стакана. И тот намного вкуснее Голубой лагуны, потому что пьёт Сплэш не в одиночестве. Потому что рядом тот, кто смотрит на него ярче, чем множество софитов, – если забыть о той грязи, что сл’вно облупившаяся кр’ска на двери этой кафешки. – Если за дверью скрывается что-то хорошее, то можно потерпеть её старую краску, – получается слишком путано, и Дориан чуть хмурится, подбирая слова получше, – я рад, что в этом городе мне удалось найти тебя. Он редко говорил о любви, даже когда был уверен в чувствах, но с Джонни старался раскрываться, показывать, что тот важен и любим. Просто знал, что его наивному певцу это важно и нужно – понимать, что Дориан не уйдет, что для него всё это – не шутки и не развлечение на короткий срок. Рядом с Джонни хотелось остаться. Дориан порой заглядывался на кольца в ювелирных лавках. Джонни переводит взгляд с неба на Дориана, жмурится мягко, словно от солнца. И выглядит, наверное, чересчур влюбленным дураком, но иначе и не может. – Спасибо, что согл’сился, даже если время п’зднее. Дориан ловит чужой взгляд и не может не улыбаться в ответ, мягко и тепло. – Не за что. Мне здесь нравится так же сильно, как и тебе. Над их головами что-то мелькает, и Дориан почти уверен, что это первая падающая звезда. Он поднимает голову, впервые оглядывая небо: – Похоже, про звездопады не соврали, – Дориан жмурится, совсем уж глупо флиртуя, – так что будь осторожнее сегодня, чтобы не споткнуться. Рядом с Джонни хотелось совершать глупости, романтичные и нелепые, такие, о которых не влюблённый человек никогда и не подумает, и если его возлюбленный попросит поймать звезду, Дориан всю ночь проведёт с сачком под тёмным небом. Чужой флирт веселит, приятно оседает внутри чем-то свежим и незнакомым – в отношениях Дориан раскрылся совершенно по-новому, и Джонни всё не мог насытиться этим “новым”, словно страдающий от жажды человек. Словно из них двоих текучим, мягким был вовсе не он, а Дориан. Тот был заботливым партнёром, пусть и закрытым временами, но и с этим они научились работать – гиперактивности и инициативности Джонни иногда хватало на двоих. А иногда было и сверхмеры, хотя дальше поцелуев у них до сих пор не заходило – оба, несмотря на возраст, смущались спешить. К тому же, опыта с мужчинами у Джонни не было. Дориан стал для него первым и, кажется, единственным. Иначе объяснить то, как сердце заходится в такт особой мелодией, Джонни не может. Он тихо смеётся, переплетает пальцы вместе с чужими и кажется самым счастливым человеком в этот спокойный момент. – Но ты ведь м’ня поймаешь, да? – заглядывает в чужие глаза, совершенно по-наивному уверенный, что точно поймает. Чужим рукам он доверял, как своим, пусть его иногда и дрожали от нервов. – Обязательно поймаю. Чуть хрипловатый, теплый, словно трещащие в камине дрова, голос, каким он бывал только рядом с Джонни. На фоне падающих колких звездочек тот выглядит по-неземному красиво, и Дориан не может оторвать взгляда, как и каждый раз, когда его певец сверкает на сцене. – Можем пойти к набережной сейчас, если хочешь. Главное запомнить, где я оставил машину – вернемся к ней, как нагуляемся. Чужую руку приходится отпустить, и Джонни поднимается со стула, вновь запрокидывая голову вверх, в звёздное небо, где падающих звёзд с каждой минутой становится всё больше, а облаков, тёмных и тяжелых, всё меньше. – Пойдём, иначе верн’мся мы только к утру, – счёт им принесли ещё парой минут назад, а потому ничто их больше не держит. Джонни ловко обходит столик и выглядит совершенно по-глупому, когда отвешивает шутливый поклон и протягивает Дориану ладонь, – откроешь со мн’й новые двери? Правильнее, наверное, говорить “горизонты”, но Джонни не уверен. Галантность больше свойственна Дориану, привыкшему открывать двери машин и ресторанов перед теми важными шишками, охранять которых его назначили, и потому он смущается, чуть краснея, перед тем, как принять протянутую руку. Он безумно ценил то, как Джонни замедлялся ради него, не становясь спокойным, как заводь, но и усмиряя ту бурную реку эмоций и чувств, которая могла оказаться чем-то сложным для Дориана. Они делали шаги друг к другу, словно в танце, в четыре руки строя собственные отношения. Мужчина и не знал до этого, что такое бывает. – С удовольствием открою. Они спускаются ближе к земле, легкие и наполненные любовью, выходя из кафе в прохладу летней ночи. До набережной рукой подать, а вместе время и вовсе проходит незаметно, за шутливыми разговорами и смехом, радостным и живым. –...И после этого меня больше не приставляли к нему, как охрану. Клянусь, я не специально, но он и правда был невыносим. Джонни тихо смеётся, слушая чужой рассказ. Дориан и правда был исполнительным в своей работе, и чтобы довести его до ручки требовалось много усилий. Тем забавнее то, что у Джонни это так и не вышло, хотя проблем он доставлял немеренно. Дориану то и дело приходилось забирать его из баров, притаскивать в квартиру и раздевать, потому что сам он не был в состоянии. И тем приятнее то, что даже с такими проблемами тот решил остаться рядом. От воды пахнет... водой, как бы Дориан не пытался подобрать нужное слово, и это неуловимо напоминает запах духов его возлюбленного. Что-то свежее и чистое. Дориан тянет того за руку, невесомо касаясь носом чужого виска, стоит им оказаться ближе, и указывает на небольшую смотровую площадку. – Смотри, там никого. Мы с тобой одни дураки, решившие выбраться смотреть на звездопад. – Или они д’раки, что не захотели посм’треть на звёзды, – потому что небо и правда до одури красивое. Звёзды падают друг за другом потоком, словно капли дождя, яркие и сверкающие, и Джонни всё не может налюбоваться, по-детски любопытный и весёлый, – смотри, ещё одна! На смотровой площадке и правда видно лучше. И Сплэш прижимается ближе к чужому плечу, кладёт на него голову. Они сто процентов выглядят, как влюбленные дураки, но не о таких ли сочиняют песни? Джонни бы с радостью написал одну. Дориан поднимает голову, слыша чужие радостные восклицания, и задерживает дыхание – зрелище и правда завораживающее, даже для кого-то такого нечувствительного, как Дориан. На падающую звезду принято загадывать желание, а здесь можно было бы составить целый список, но в голову ничего не идёт, как бы Дориан не пытался. Потому что, если быть честным, его главное желание уже исполнилось. Когда самая яркая звезда посмотрела на него со сцены, сверкая сапфировым взглядом, когда он впервые увидел обращенную к нему улыбку, наивно-веселую, и когда эта звезда по своей воле оказалась в его ладонях, трепетно держащих и не на секунду не смеющих сжимать – вот что было его заветным желанием, о котором он и сам не знал раньше. Дориан, кажется, всю жизнь только и ждал Джонни, чтобы почувствовать себя цельным, нужным и настоящим. Ночной воздух приятно холодит кожу, и мужчина поворачивает голову вбок, чтобы посмотреть на Дориана, понять, нравится ли ему вид тоже. И замирает. В ночном свете чужой образ становится ещё острее, точёнее, и Джонни всё не может налюбоваться, краснея, как последний подросток. Возможно, ему и правда не хватало музы. – Я тебя люблю, – слова, что они не произносили ни разу, но что были в каждом движении, в каждом поцелуе, слетают с губ также легко, как срывается капля с кончика крана. Чужой взгляд ощущается кожей, освежающим ветерком и первыми каплями летнего дождя. Их взгляды встречаются, и Дориан снова улыбается, смотря со всеми теми чувствами, что теплились под сердцем. И они же разгораются сильнее в ответ на чужие слова, на выражение чувства, которое всегда было с ними. Джонни чувствует, как у него краснеет даже шея, когда он чуть приподнимается, чтобы коснуться чужих губ в поцелуе. Дориан не успевает ответить, только чуть склоняется, мягко касаясь чужих губ, знакомых и чуть прохладных, и самых лучших. Он осторожно касается щек Джонни ладонями, оглаживая большими пальцами, и чуть отстраняется на долгие секунды, только чтобы выдохнуть несколько слов, эхом чужих: – Я тебя люблю. Сейчас и навсегда.