Маска силы: путь избранника

И вот Эбби лежит на больничной койке. Между последним осознанным воспоминанием — адским жаром, испаряющим слизь в канализационном парке, — и этим стерильным белым потолком пролегла бездна боли, паники и магии. Он не мог позволить себе просто рухнуть в больнице с окровавленным мечом за спиной. Инстинкт, выдрессированный Аэлианом, сработал быстрее мысли. С последними каплями силы он сфокусировался на образе горной вершины — и холодный, разреженный воздух на секунду обжег его рану. Он бросил клинок на заветный камень, и тут же, не теряя ни мгновения, снова телепортировался. На этот раз — к яркой вывеске приёмного покоя городской больницы. Он появился в слабо освещённом вестибюле, шатаясь, держась за живот, с которого уже не капала, а струилась кровь, пропитывая его обгоревшую и порванную одежду. Его лицо было землистым, глаза под маской, которую он в последний момент успел сдернуть и та исчезла — стеклянными от шока и потери крови. Он сделал один неуверенный шаг вперёд, оставив кровавый след на линолеуме, и рухнул на колени. Последнее, что он услышал, прежде чем сознание поплыло, — это женский испуганный вскрик санитарки и громкие, бегущие шаги. Дальше — провал, перемежающийся вспышками: резкий свет операционной лампы над головой, голоса, говорившие что-то о «проникающем ранении», «риске перитонита» и «срочном вмешательстве», жгучий холод антисептика и, наконец, мягкое, всепоглощающее ничто наркоза.

***

Он пришёл в себя уже в палате. Тело было тяжёлым, не своим, живот — туго перетянут бинтами и пылал глухой, фоновой болью. Прежде чем он успел полностью сообразить, где находится и что произошло, дверь распахнулась. На пороге стояли его родители. Мисс Малум, её лицо было бледнее обычного, глаза — огромные, полные ужаса и немого вопроса. За её плечом маячил отец, его обычно спокойные черты были искажены глубокой трещиной беспокойства. Они влетели в палату. — Эбби! Боже правый, что случилось?! — голос матери дрожал, её руки беспомощно сжали край его одеяла. — Сын, как ты... кто это сделал? — Отец подошёл ближе, его взгляд сканировал лицо Эбби, ища ответы. И Эбби замер. Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Что сказать? Для них всё выглядело так просто и так ужасно: их сын пришёл из школы, переоделся в какую-то тёмную, старую одежду, отказался от ужина, пробормотал что-то о «срочных делах» и исчез. А потом, глубокой ночью, звонок. Голос из полиции, сухой и официальный: «Ваш сын, Эбигейл Малум, доставлен в больницу с проникающим ранением живота. Состояние тяжёлое». Их мир рухнул в одно мгновение. Даже когда к нему в палату, ещё до прихода родителей, заглянул полицейский для опроса, Эбби лишь бессмысленно смотрел в потолок. Разум, обычно услужливо подкидывающий хоть какую-то полуправду, был пуст. Он не мог сказать, что его пырнули на тёмной улице — рана была слишком специфической, от арматуры, а не от ножа. Не мог сказать, что упал — как объяснить ожоги и обгоревшую ткань? Паника сковывала язык. И тогда, в самый критический момент, в его сознании, спокойно и чётко, как будто он сам это обдумал, прозвучал голос Аэлиана. Не приказ, а готовый, продуманный до мелочей сценарий. «Слушай и повторяй. Тихо. Без подробностей.» И когда отец снова, уже с нажимом, спросил: «Эбби, ты должен нам сказать. Кто это сделал?», парень медленно повернул к нему голову. Глаза его были уставшими, полными искреннего страдания (от боли и ситуации), но голос прозвучал ровно, как заученная роль: — Я... я не видел их лиц... — начал он тихо, глядя в одеяло. — Шёл через ту промзону, за старым заводом... короткий путь. Их было несколько... из-за угла. Думали, что у меня деньги... Я попытался отбиться... один ударил чем-то железным... Я побежал, споткнулся, упал в какую-то яму со старым хламом... там, наверное, и обжёгся о что-то ржавое... Потом... потом как-то выполз, дошёл до дороги и... не помню, как оказался здесь. История была водянистой, с дырами, но она сработала. Промзона, хулиганы, случайное железо, паника — это было правдоподобно, это было в рамках их понимания мира. Мать ахнула и сжала его руку, отец сурово нахмурился, но кивнул, в его глазах мелькнуло понимание — да, в том районе бывает неспокойно. Полицейский, записывавший показания, пожал плечами — типичный уличный инцидент, раскрывать который почти нереально. Родители остались, засыпая его вопросами о самочувствии, уговаривая больше никогда не ходить одному в тёмное время. Эбби покорно кивал, чувствуя жгучую тяжесть лжи на сердце. Он смотрел в их испуганные, любящие лица и думал о том, что настоящая правда — про бреши, слизней, магию и древних богов — разорвала бы их разум на куски. Он был спасён. И физически, и от разоблачения. Но лежа на больничной койке, привязанный к капельнице и к своей собственной лжи, Эбби понимал: его старая, простая жизнь окончательно и бесповоротно закончилась. Каждый новый шаг в мире силы отдалял его от тех, кого он, возможно, всё ещё хотел защитить. И эта рана в боку болела куда меньше, чем эта новообретённая, тоскливая пустота внутри.

***

Прошла неделя. Эбби восстановился с пугающей, сверхъестественной скоростью. Там, где обычному человеку потребовались бы месяцы на реабилитацию, ему хватило нескольких дней. Рана, которая должна была ныть и сковывать движения, теперь была лишь аккуратно зашитым шрамом под повязкой — розовой и чувствительной, но не более. Он чувствовал в теле невероятную лёгкость, как будто гравитация для него ослабла. Проверяя новые возможности в пустой палате под покровом ночи, он обнаружил, что с места может запрыгнуть на высокий подоконник, а оттолкнувшись от стены — сделать чистое сальто в воздухе, приземляясь бесшумно, как кошка. Врачи, сравнивая свежие анализы с теми, что были при поступлении, только качали головами. «Феноменальная регенерация», «невероятный ресурс организма», «уникальный случай» — такие записи появлялись в его истории болезни. Они не понимали, но списывали на молодость и невероятное везение. Эбби лишь молча кивал, зная истинную причину — «очистка» на горе и постоянная, невидимая работа Аэлиана, направлявшая магическую энергию на заживление. Родители навещали его каждый день, принося домашнюю еду и всё ещё с тревогой в глазах. Изредка приходили друзья — Лана, Энджел, Клэр, Баббл, Марвин, Маргрет — с цветами и неуклюжими шутками, пытаясь развеять больничную тоску. Марвин как-то раз проскользнул в палату с вызывающей ухмылкой и твёрдым: «Слышал, ты опять влип. Крутой шрам будет». Но никто, конечно, не знал правды. И вот настал день выписки. Врачи в ординаторской в очередной раз ломали голову над его идеальными анализами, подписывая бумаги с чувством лёгкого профессионального недоумения. Родители ждали в коридоре, разговаривая с медсестрой о дальнейшем уходе. В палате Эбби был один. Он не терял времени даром. Опустившись на пол, он отжался пятьдесят раз — не до изнеможения, а ровно до того момента, когда на коже выступила первая лёгкая испарина, а мышцы приятно наполнились теплом. Он встал, встряхнул головой, сбрасывая с чёлки несколько солёных капель, и натянул свою старую, тёмную футболку. Он носил её с самого поступления, и от частого ношения и больничных «воздухов» она приобрела свой, специфический запах — смесь стирального порошка, антисептика и чего-то неуловимо своего. Первым делом дома, поклялся он себе, будет долгий, обжигающий душ. В этот момент дверь палаты открылась. На пороге появилась медсестра с деловитым выражением лица, держа в руках папку с бумагами. — Ну что, герой, — сказала она без особой улыбки, но и без строгости. — Бумаги готовы. Собирай свои пожитки, родители ждут. Эбби кивнул, окинув последним взглядом белую, ставшую за неделю почти родной, клетку. Он взял с тумбочки единственное «пожитное» — потрёпанный мобильный телефон. Больше ему здесь ничего не принадлежало. Он сделал шаг к выходу, к коридору, к родителям, к миру, который за эту неделю не изменился. Но он-то изменился, в очередной раз. И шрам на животе был не просто напоминанием о боли, а печатью, подтверждающей: обратного пути нет. Он переступил порог палаты, оставив позади больничную тишину и шагнув навстречу новой, ещё не написанной главе своей двойной жизни. Как Эбби себе и обещал, первым делом дома стал душ. Он стоял под горячими, почти обжигающими струями воды уже почти два часа. Пар густым туманом заполнял маленькую ванную комнату, запотевшее зеркало скрывало его отражение. Вода смывала с кожи больничный запах, пот, сажу и невидимую грязь канализации. Он натирал кожу мочалкой почти до красноты, как будто мог стереть не только следы боя, но и само воспоминание. Но мысли не смывались. Под ритмичный шум воды перед его внутренним взором проплывали обрывки кошмара: мерцающая брешь в сыром полумраке, бледные, бездушные глаза слизня, пронзающая боль от арматуры, оглушительный грохот взрыва и языки пламени, рвущиеся из-под земли. Он вспоминал хаос, который оставил после себя, — вывороченные люки, разбитые машины, панику. «Это явно не уйдёт без последствий», — думал он, закрывая глаза и подставляя лицо под почти кипяток. Он чувствовал это кожей, новым, обострённым инстинктом охотника, которого в нём взращивали. Такое не заметить нельзя. Взрыв в центре города, разрушения — это не как пропажа пары учеников в Бумажной школе, где можно списать на «академические меры». Здесь будут задавать вопросы, много вопросов.

*И он не ошибся*

Пока он стоял под душем, отмываясь от одного вида грязи, в другом месте, за сотни километров, уже начинала крутиться другая, куда более опасная машина. В тихом офисе, где воздух пах озоном от кондиционера и свежей бумагой, специальный агент Элайджа Доусон из ФБР изучал отчёт. В отчёте были фотографии оплавленного асфальта, странного керамического пепла и — самое главное — расплывчатые, искажённые паникой свидетельские показания о фигуре в тёмном плаще, манипулирующей льдом и огнём. Агент Доусон отложил папку, снял очки и устало протёр переносицу. Его пальцы потянулись к другой папке, уже почти забытой, с пометкой «Округ Джефферсон, Мэриленд. Инцидент с „фарфоровыми гвардейцами“». В ней тоже фигурировал неопознанный субъект с холодным оружием, который бесследно исчез, как и сам меч из запертой комнаты хранения вещдоков. Слишком много совпадений. Слишком много «аномалий», всплывающих на поверхность. И где-то на стыке этих двух дел, в городе, чья канализация недавно взорвалась при загадочных обстоятельствах, могла лежать разгадка.

***

Эбби сидел на краю дивана в гостиной, уставившись на экран телевизора. На нём шёл очередной репортаж. Уже больше недели прошло с того взрыва, но история не отпускала местные новости. Кадры показывали тот самый перекрёсток: залатанный асфальт, всё ещё обнесённый лентой, чёрные подпалины на стенах зданий. «...расследование продолжаются,» — вещал невозмутимый голос диктора. — «Эксперты рассматривают версию о масштабной утечке метана в сочетании с возможным замыканием в старой электросети коллекторов...» На экране сменилась картинка: перед микрофоном стоял представитель полиции, его лицо было серьёзным и уверенным. «...Хочу заверить граждан: ситуация находится под контролем. Мы работаем в тесном контакте со службами ЖКХ и привлекаем экспертов. Виновные в халатности, если таковая имела место, будут найдены и понесут ответственность. Мы разберёмся». Эбби слушал эти гладкие, отрепетированные фразы, эти «версии» и «вероятности». Внутри него что-то холодное и тяжёлое сжималось. Они искали утечку газа и нерадивых работников. Они копались в бумагах и опрашивали свидетелей, которые в панике ничего толком не видели. Они искали в том мире, где всё должно иметь логичное, скучное объяснение. А правда сидела здесь, на этом диване. Правда в виде шрама на животе, в виде воспоминаний о студенистом монстре и о собственном огненном шаре, который и стал той самой спичкой. Он знал как и почему. Знал до дрожи в пальцах. И самое мучительное было в том, что эта правда была абсолютно бесполезной. Её нельзя было выложить перед камерами, нельзя было рассказать родителям за ужином, нельзя было даже намекнуть друзьям. Она была его личным, токсичным грузом, его проклятием и его силой одновременно. Рука Эбби медленно потянулась к пульту. Палец нажал кнопку. Голос диктора, обещающий «разобраться», оборвался на полуслове, и экран погас, отразив его собственное усталое, отстранённое лицо. Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой. Он сидел в полумраке, глядя на чёрный прямоугольник телевизора. Надоело слушать эту игру в расследование, надоело чувствовать себя живой ложью в своём же доме, надоело это тягостное знание, которое отделяло его от всего и всех. Но выключить телевизор было легко. Выключить растущее чувство тревоги, понимание, что настоящие «разбирающиеся» могут искать не халатность, а нечто иное, было невозможно. Они копали глубже. И рано или поздно их лопата могла наткнуться на него. Он откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. Внешний шум стих, но внутренний — гул ответственности, страха и ожидания новой бури — только нарастал.

***

Кабинет агента Элайджи Доусона

Воздух в кабинете был густым от тишины и концентрации. На столе, заваленном папками с грифом «Совершенно секретно» и распечатками со спутниковых снимков, светился единственный монитор. На нём в цикле проигрывались кадры: размытая фигура в тёмном плаще, взрывающиеся люки, обугленные фрагменты чего-то, что напоминало керамику. Агент Доусон, сняв очки, жестом пригласил двух гостей к монитору. Они вошли бесшумно, нарушив стерильную атмосферу кабинета своим присутствием, которое ощущалось почти физически. Первый был высок, почти неестественно. Его длинные белые волосы, собранные в низкий хвост, почти касались пола. Из ровно надетой прямоугольной кепки торчали два чёрных рога в форме ромба. Левая половина его лица была скрыта небольшим квадратным монитором, на котором сейчас горел нейтральный символ «:|». Его руки от локтей до заострённых пальцев были цвета воронёной стали. За его спиной, плотно прижатые, виднелись очертания больших чёрных крыльев, а тонкий хвост с многоугольным наконечником медленно раскачивался из стороны в сторону, словно маятник. Он стоял совершенно неподвижно, но от него исходила мощная, сдержанная энергия готовности. Рядом с ним была женщина. Её длинные, почти до лодыжек волосы были цвета белоснежного льда вверху и переходили в глубокий тёмно-синий у кончиков. Прямая чёлка скрывала верхнюю часть её призрачно-белых глаз со странными, раскосыми зрачками. На её лице застыла лёгкая, неуместно спокойная улыбка. Она была облачена в серый тренч без рукавов, напоминающий пончо, поверх строгой чёрной формы. Две длинные сросшиеся пряди волос мягко свисали по бокам её лица, и казалось, что эти волосы живут своей собственной, настороженной жизнью. — Свидетельские показания, данные с места событий с канализацией, и предыдущий инцидент в Мэриленде, — начал Доусон, его голос был ровным, как отчет, — сходятся в ключевых деталях. Неопознанный субъект. Использование аномальных способностей — криогеника, пирокинез. А также, — он сделал паузу, щёлкнув мышью, и на экране появилось фото обугленных осколков, — взаимодействие с другими аномальными объектами. «Фарфоровые гвардейцы», как вы их назвали в своем отчёте. Он перевёл взгляд с экрана на гостей. — Вероятность того, что этот «парень в чёрном» является одним из таких же аномальных проявлений, а не случайным свидетелем или участником, приближается к девяноста девяти процентам. Особенно с учётом упоминаний в панических рассказах о «светящихся дырах в воздухе» или «порталах». Это выходит за рамки утечки газа или деятельности вандалов. Высокий беловолосый гость слегка повернул голову, его монитор мигнул, на секунду сменившись на символ увеличительного стекла, а затем вернулся к нейтральному состоянию. Женщина с синими кончиками волос не переставая улыбалась, но её странные глаза, казалось, сфокусировались на каждой детали на экране с удвоенной интенсивностью. Они молча переглянулись. В этом взгляде не было ни удивления, ни сомнений — лишь быстрое, почти телепатическое согласование. Это был немой диалог профессионалов, для которых такие выводы были не шокирующим открытием, а констатацией рабочего факта. Наконец, заговорила женщина. Её голос был удивительно вежливым и мягким, контрастируя с её внешностью. — С учётом того, что агент Шепли постоянно докладывает о нарастающих «флуктуациях на периметре» и своих... предчувствиях о дестабилизации локальной реальности, — она сделала крошечную, почти извиняющуюся паузу, — это, вероятно, наш сектор ответственности. Её спутник коротко, почти незаметно кивнул. Его собственный голос, когда он заговорил, был низким и слегка механическим, будто фильтровался через динамик. — Согласен. Это попадает под юрисдикцию нашего отдела. Мы свяжемся со штабом и возьмём этот вектор расследования на себя. Вам, агент Доусон, рекомендуем продолжать работу на официальном, публичном уровне. Подготовьте версию для СМИ о техногенной аварии. К вам будут прикреплены два наших... консультанта. Они помогут скоординировать информацию и обеспечить, чтобы любые дальнейшие... необычные находки... не вызывали лишних вопросов. Доусон медленно кивнул. Он и не ожидал другого исхода. Его работа заключалась в том, чтобы выявить аномалию и передать её по нужному каналу. Этот канал сейчас стоял перед ним. — Договорились. Мои отчёты будут очищены от упоминаний о нестандартных способностях и аномальных артефактах. Я сосредоточусь на версии с метаном и поиске «виновных» среди подрядчиков. Ваши люди могут связаться с моим заместителем. Ещё один обмен кивками — на этот раз формальный, деловой. Двое гостей развернулись и вышли из кабинета так же бесшумно, как и вошли. Дверь закрылась беззвучно. Агент Доусон снова надел очки и взглянул на пустой теперь экран. Где-то там, в городе, ходил парень, который мог вызывать лёд и огонь и сражался с фарфоровыми монстрами. А теперь за ним, помимо местных полицейских, охотилась ещё и какая-то сверхсекретная структура. Он вздохнул и потянулся к папке с грифом «Утечка метана — заключение для прессы». Работа на «публичном уровне» только начиналась. А настоящая охота, он чувствовал, уже была в полном разгаре.