Украсть её сердце

      — Пойдём, покажу кое-что. — Голос Вадима, низкий и не терпящий возражений, разрезал тишину комнаты. Он замер в дверном проеме, его силуэт резко вырисовывался на фоне слабого света коридора. Коротким, властным движением головы он указал в сторону выхода. — Идём.       Зарбаева сидела на краю продавленной кровати, пальцы вцепились в край матраса. Она смотрела на мужчину непонимающим, почти пустым взглядом. Куда? Зачем? За все долгие дни заточения в этих стенах Саша не покидала свою комнату добровольно. Ее мир сузился до этих четырех стен, маршрута в туалет и обратно – и то лишь под его незримым, тягостным надзором, когда он сам заходил в комнату, как надзиратель, отмечающий выход заключенного.       Тяжелый вздох. Она поднялась, ощущая невидимую тяжесть в ногах. Медленно, словно через силу, пошла за ним. Что еще оставалось? Пустота и бездействие сжимали кольцом.       Они спустились по скрипучей лестнице в гостиную первого этажа. Контраст был резким: вместо затхлой полутьмы комнаты – разлитый по полу холодный свет из большого окна, пыль, танцующая в его лучах. Вадим, не оборачиваясь, отрывисто махнул рукой в сторону потрепанного дивана: «Садись». Сам же, не задерживаясь, направился прочь, его шаги гулко отдавались в пустоте комнаты, пока он скрывался в темном проеме своей двери в дальнем углу.       Через несколько минут наёмник вернулся в гостиную, его руки были забиты под завязку пестрым грузом: коробки с видеоиграми, потрёпанные книжные корешки, яркие упаковки настолок, кассеты в пластиковых футлярах. С шумом плюхнувшись на диван рядом с девушкой, он вывалил всё это на низкий столик с грохотом и звоном. Сосредоточенно, почти с детской увлеченностью, Вадим начал растаскивать «богатство» по кучкам, сортируя развлечения на невидимые «группы».       Саша молча наблюдала за этим вторжением хаоса, пытаясь разгадать подтекст. Что он задумал? Вадим же казался полностью поглощенным раскладыванием этого барахла – так не вязалось с его обычной сдержанной угрозой. Лишь на мгновение его пальцы замерли над грудой, взгляд метнулся к массивным наручным часам:       — А ты есть случайно не хочешь? — Голос прозвучал неожиданно буднично. Получив отрицательный кивок, он откинулся на спинку дивана, глубоко вздохнул, и широким жестом обвел принесенное: — Вот. Этим мы и будем заниматься. Пока не свалимся с ног.       Саша непроизвольно сглотнула, комок подступил к горлу. Его слова повисли в воздухе непонятной, тревожной загадкой. Заниматься? С ним?       — Да что ты такая напряженная? — Вадим фыркнул, но в его тоне проскользнула натужная легкость. — Не съем я тебя, честное пионерское. Не бойся. Пару дней назад же как-то общались, нормально всё было. — Он попытался поймать её взгляд, подбадривающе приподняв бровь. — А тут, сама понимаешь, со скуки можно и коньки отбросить, пока твой папаша объявится. Поэтому, предлагаю культурно отдохнуть: марафон развлечений! Кто быстрее выдохнется. Или заскучает смертельно.       — Мой отец... — Голос Саши сорвался на хрип. Она горько, почти беззвучно хмыкнула, в уголке рта дрогнула скептическая складочка. — ...про меня и не вспомнит. — Но рука, будто против её воли, медленно потянулась к ближайшей коробке с настольной игрой. Пальцы дрожали, едва касаясь картона.       Девушка почувствовала, как плечи невольно разжались. Мысленно перебирая последние дни и ночи, она признавала: Вадим прав. Какая-то странная, вынужденная рутина действительно сложилась. Наёмник всё чаще появлялся в её комнате просто так. Он молча усаживался на единственный стул, утыкался в экран телефона, а она в это время лежала на кровати, уставившись в потолок и бесцельно следя за трещинами в штукатурке, словно считая невидимых ворон. Тишина между ними висела плотная, но уже не столь враждебная.       Как-то раз он принес ей первую раскраску – детскую, с толстыми контурами – и коробку карандашей. «Чтобы не кисла», – буркнул тогда, избегая её взгляда. Потом появилась вторая, сложнее. Потом – фломастеры, яркие и пахнущие химией. Саша увязала в этих монотонных узорах, погружаясь в гипнотическое состояние между сном и явью. Но, видимо, этих индивидуальных отвлечений наёмнику стало мало. Его сегодняшний порыв – этот шумный марафон – был попыткой... чего? Совместного времяпрепровождения? Отсюда и её испуганная отстраненность утром: любое неожиданное движение с его стороны рефлекторно воспринималось как угроза. В её мире внезапность редко сулила добро.       Но она ошиблась. И теперь, когда страх отступил, мысль о скрытом злом умысле казалась нелепой. Зачем? Они уже выбрали фильм – что-то громкое и бессмысленное, что будет гудеть фоном, заполняя пустоту. И теперь её пальцы, уже без дрожи, перебирали карточки и фигурки из коробки с игрой про расхитителей подземелий. Призрачная улыбка тронула уголки её губ. Абсурд. Здесь, в плену, она собиралась играть в авантюристов.       Карточки легли на стол упорядоченным лабиринтом, жетоны жизней и монет рассыпались по игровым зонам мерцающими кучками, фигурки противников – гротескные и зловещие – заняли свои темные углы подземелья на поле. Подготовка была завершена. Правила решили не штудировать заранее – базовый принцип казался кристально ясным: объединив силы, игроки должны были пробиться сквозь ряды чудовищ к финальному злодею, прячущемуся в самой глубине.       Первые ходы шли легко, почти на одном дыхании. Вадим, опершись локтями о край стола, выдвигал тактические предложения, его низкий голос звучал сосредоточенно: «Если ты прикроешь фланг этим заклинанием, я смогу рискнуть и выбить их мага...». Саша кивала, впервые за долгое время ощущая странную легкость мысли: «Или я могу ослабить их всех аурой, а ты тогда...». Они спорили, взвешивали, что выгоднее придержать, а чем можно пожертвовать ради будущего хода. Казалось, тактический дуэт работает синхронно.       Но чем глубже в подземелье они продвигались, тем коварнее становились ловушки и запутаннее правила. Азарт первых ходов сменился сосредоточенным ворчанием. Они то и дело наклонялись к буклету, тыча пальцами в мелкие значки на картах: «Погоди, а этот символ перекрещенных мечей – это атака всех в зоне или только одного?», «А если у меня есть этот артефакт, я могу игнорировать яд?». Листок правил заминали, затерли на сгибах, передавая друг другу. Общее поле боя превращалось в лабиринт не только для их персонажей, но и для их понимания игровой механики. И тем удивительнее было, что раздражения почти не возникало – только общая, упорная решимость разобраться.       Делая очередной ход, Вадим украдкой скользнул взглядом по лицу Саши. Она, нахмурив брови, водила пальцем по карте, выискивая лучший способ защиты. Этот сосредоточенный вид, легкое прикусывание губы... В голове наёмника внезапно, как вспышка, возник образ прошлой ночи. Яркий и тревожный.       ...Тишину разрезал жалобный скрип двери. Вадим, крадучись как вор, вошел. Саша спала, дыхание ровное, глухое. Он замер у кровати, затем осторожно, сантиметр за сантиметром, опустился на свободный край матраса. Стараясь не шелохнуться, подложил руку под голову, переплел ноги – поза получилась неестественно скованной. Спать он не собирался. Просто лежал, вглядываясь в темный контур её спины, в легкую впадину у позвоночника под тонкой тканью.       Она и правда исхудала за время неволи: скулы резче вырезали овал лица, ключицы выступили хрупкими мостиками, талия под простыней казалась невероятно тонкой, почти невесомой. Вадим мысленно перебирал принесенные ей тарелки – он кормил её исправно, по часам, иногда подбрасывая шоколадку или горсть конфет «для настроения». Но тюремные стены и страх, видимо, сжигали калории быстрее, чем она могла их получить...       Внезапный порыв застал его врасплох. Рука, будто сама по себе, потянулась и легла на её талию – осторожно, едва касаясь. Ладонь ощутила хрупкий изгиб под тканью. Сердце Вадима колотилось где-то в горле.       «Что я делаю?!» – пронеслось в голове панической искрой. Он готов был отдернуть руку, вскочить, бежать прочь... Но вместо этого лишь глубже устроился на подушке, невольно притянув спящую Сашу чуть ближе. Его дыхание смешалось с её дыханием, а нос уткнулся в макушку, впитывая слабый запах шампуня и... чего-то бесконечно беззащитного...       В настоящем Саша постучала костяшкой пальцев по карте, возвращая его к игре:       – Твой ход. Или ты передумал атаковать? — Голос её был ровным, лишенным и тени догадки о том, какие образы пронеслись в его голове. Вадим резко моргнул, сгоняя наваждение, и потянулся к своей фишке.       Вадим сделал ход, фишка щелкнула по карте, но его внимание снова притянуло к Саше. Тёмное каре, спадающее на плечи, карие глаза, такие глубокие, что казались почти чёрными, тонкие, чётко очерченные брови над ними – всё это на фоне бледной кожи складывалось в тревожащую гармонию. Его взгляд невольно соскользнул вниз, к её губам. Они были розовыми, почти алыми – она кусала их, погруженная в ход игры. Вадим сглотнул сухо. В голове всплыл еще один образ, мутный и опасный...       ...Он развалился на диване, лениво щелкая пультом. На столе – пиво, чипсы, сухарики: скромный арсенал для вечера «релакса». Сегодня – премьера исторического блокбастера. Пропустить? Немыслимо! Разве не ради права язвительно комментировать костюмы и хронологию он окончил исторический факультет? Оправдание для вечерней выпивки было святым.       Из дальнего конца дома доносился навязчивый шум воды. Когда он принес ужин, Саша, потупив взгляд, попросилась в душ. Вадим, немного ошарашенный, кивнул. Нашел где-то гигантское банное полотенце, потертый халат и даже почти полный гель с шампунем – остатки чьей-то прошлой жизни здесь. Отправив её, наконец-то почувствовал: можно расслабиться по-настоящему.       Фильм заскрипел титрами. Вадим потянулся за пивом. Первая банка исчезла быстро, вторая – чуть медленнее. Временами он бормотал проклятия в адрес режиссера, но чаще просто жевал, уставившись в мерцающий экран, где мелькали псевдоисторические баталии. Сюжет расплывался, уступая место тягучему теплу алкоголя в жилах.       Выпить он любил. Искренне. Бары, клубы, вечеринки, да хоть парковая скамейка с бутылкой – любое место, где можно отпустить тормоза. Алкоголиком не был – мог и без. Но трезвая жизнь казалась ему тогда уныло-серой, лишенной глянца и острых углов. Пиво текло по горлу, смывая остатки бдительности.       Время сползло в тягучую, мутную ленту. Полчаса? Час? Телевизор превратился в бессмысленный калейдоскоп света и теней. И вдруг – тишина. Вадим вздрогнул, оторвавшись от дна банки. Шум воды в ванной прекратился. Только теперь он осознал, как этот фон – этот навязчивый, ритмичный плеск – заполнял тишину дома, маскируя его собственные мысли. Теперь тишина была оглушительной. И в ней, как натянутая струна, звенело ожидание.       Он замер, слушая эту новую, звенящую тишину. В голове, затуманенной пивом, поплыли образы: пар, запотевшее зеркало, контуры тела за матовым стеклом... Густая, липкая волна чего-то запретного, сладкого и грязного одновременно накатила из глубин сознания. Вадим резко отхлебнул пива, пытаясь смыть эту картинку, но она лишь стала четче. Он сидел в темноте, сжимая холодную банку, и слушал тишину, за которой вот-вот должно было последовать движение, шаги, скрип двери... И это ожидание было почти невыносимым.       Дверь ванной наконец скрипнула. Саша вышла в коридор, окутанная паром. Мокрые пряди волос темным шнуром легли на одно плечо. Огромный мужской халат безвольно висел на ней, складки ткани поглощали хрупкое тело; чтобы не споткнуться, она приподнимала подол, обнажая мокрые щиколотки. Её взгляд скользнул в сторону гостиной — и замер. Вадим, раскинувшись среди банок и оберток, казался островком хаоса в полумраке. Саша резко отвела глаза и, поджав губы, ускорила шаг, торопясь исчезнуть наверху. Не мешать. Не привлекать внимания.       Мужчина впился взглядом в экран, пытаясь не следить за ней. Тщетно. Как тень, она проскользнула мимо — и всё его существо напряглось, поворачивая голову вслед. Но встретить её взгляд? Нет. Это показалось бы грязным вторжением. Он резко отвернулся к телевизору. Ирония судьбы — экран погрузился в черноту, будто окопная ночь. Матовая поверхность превратилась в мутное зеркало. В его глубине, как призрак, отражалась удаляющаяся фигура в болтающемся халате... Вадим не смог оторвать глаз от этого искаженного отражения, пока оно не растворилось в темноте коридора.       Он швырнул пустую банку, гулко звякнувшую о пол, и с силой провел ладонями по лицу, словно стирая наваждение. Телевизор ревел бессмыслицей. Каждый звук бил по вискам, смешиваясь с гулом в голове. Слишком громко. Слишком... всё.       Внезапная мысль пронзила алкогольный туман: Одежда. После душа она захочет переодеться. А её вещи... Он вспомнил мятый наряд, в котором привез её. Вскочил, пошатнувшись. Шаг, другой — и он уже рылся в своем шкафу. Вытащил старую, мягкую от стирок футболку и шорты на завязках — что-то нейтральное, не его.       Не постучав. Не подумав. Просто толкнул дверь её комнаты.       И замер.       Саша стояла спиной к двери, освещенная тусклым светом ночника. Полотенце лежало брошенным на кровати. Влажная кожа ловила отсветы, контуры плеч, изгиб позвоночника, резкие лопатки под ней — всё было обнажено, хрупко и не предназначено для чужих глаз. Она обернулась на скрип. Глаза — огромные, черные от ужаса. Время остановилось. Её руки инстинктивно впились в полотенце, прижимая его к груди, тело метнулось в сторону, пытаясь скрыться за спинкой кровати. Вадим не видел её лица — только этот животный страх, отраженный в каждом мускуле. Осознание ударило, как обухом: Что ты наделал?       Дверь захлопнулась с глухим стуком. Он остался в темном коридоре, прислонившись лбом к холодной древесине, слушая, как бешено стучит его сердце. Тишина за дверью была громче любого крика.       На следующий день Вадим заказал доставку. Много одежды. Разных размеров, стилей, цветов. Куртки, джинсы, платья, белье — целый гардероб для призрака, которого он превратил в пленницу и перед которым теперь стоял вечным должником. Каждая вешалка, каждый ярлык были немым укором. Подарок? Искупление? Или просто попытка завалить одеждой ту бездну стыда, что зияла между ними после вчерашней распахнутой двери?...       — Вадим! Вадим! — Голос Саши, резкий и настойчивый, словно крючком выдернул его из трясины воспоминаний. Он вздрогнул, потупил взгляд на долю секунды, прежде чем поднять глаза на неё. Взгляд его был мутным, отрешенным, но в нем читался немой вопрос: «Что?»       Саша лишь едва заметно кивнула в сторону, её взгляд скользнул к его карману. Оттуда настойчиво, вибрируя рвалась знакомая мелодия — ритмичный напев Леди Гаги, диссонирующий с мрачной атмосферой их игры.       На дисплее горело имя: Алтан. Начальник. Ледяная волна реальности смыла остатки стыдливых грез. Большим пальцем, движением резким и точным, он смахнул зеленую иконку.       — Да, Ваше Золотейшество? — Его бас прозвучал ровно, натянуто-профессионально, как хорошо отлаженный механизм, пытаясь заглушить хаос, бушевавший внутри после нахлынувших образов. Готов.       — Ты там уснул, что ли?! — Раздраженный голос Алтана впился ему в ухо. Этого было достаточно, чтобы окончательно стряхнуть оцепенение. — Зарбаев объявился.       Вадим непроизвольно усмехнулся. Короткий, сухой звук. Его взгляд сам собой потянулся к Саше, сидевшей напротив. Всплыли её слова, горькие и уверенные: «Отец и не вспомнит...» Ирония ситуации была острее лезвия.       — Неужели, — протянул он, и в голосе зазвучала едва уловимая язвительность. — И что пожелал наш дорогой клиент? Не рановато ли он спохватился?       — Пожелал приехать на встречу и прихватить с собой его дочурку. Завтра в восемь утра. Адрес скину, — отчеканил Алтан и оборвал связь, не дожидаясь ответа.       Вадим опустился на диван, пружины жалобно скрипнули под его весом. Он не смотрел на Сашу, сосредоточившись на передвижении своей фигурки по карте, будто этот ход был самым важным в мире.       — Ну что, пророчица? — его голос прозвучал нарочито легко, но с едва скрываемой колкостью. — Говорила, за тобой никто не придет. Ан нет, папаша твой завтра в восемь утра жаждет лицезреть свое чадо. — В уголке его рта дрогнул самодовольный полунамек на улыбку.       Саша не подняла глаз от карт. Пальцы её на мгновение замерли над фишкой.       — М-м-м... — тихий, почти животный звук вырвался у неё из горла. — Два месяца. Столько ему понадобилось, чтобы вспомнить, что у него есть дочь? — Голос её был плоским, лишенным ожидаемых слёз, но от этого — только горше. Она сделала ход, механически передвинув фигурку. Игра продолжалась, но воздух сгустился.       — Эй, ну хватит, — Вадим махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. Его попытка утешить прозвучала неуклюже, натянуто: — Может, у него не было возможности связаться? Война ведь, мало ли... Кто ж его знает? — Он хмыкнул, стараясь вложить в звук что-то ободряющее, но взгляд его упорно избегал её лица.       Ложь. Сладкая, липкая ложь. Он знал правду. У Зарбаева были все возможности – связи, деньги, каналы. Он просто не захотел. Не захотел видеть дочь. И эта горькая истина висела между ними тяжелее любого невысказанного слова, пока они передвигали фигурки по картонному подземелью, притворяясь, что всё в порядке.       Остаток игры прошёл в гнетущей тишине, нарушаемой лишь щелчками фишек и монотонным гудением телевизора. Вадим пытался вставлять реплики – то тактические, то невнятно-ободряющие, – но слова повисали в воздухе, не находя отклика. Саша двигала свои фигурки с каменным лицом, отвечая односложно или просто кивая. Каждое её молчание было громче крика.       Когда последний картонный монстр был повержен, экран телевизора погас, оставив их в резкой тишине. Поздравительные слова «Ну, победа...» прозвучали у Вадима уныло, эхом отозвалось безрадостное «Ура...» от Саши. И снова – тишина. Густая, тяжёлая, напитанная невысказанным. Они сидели, уставившись в пустоту стола, разделённые общей победой и пропастью непонимания. Никто не решался пошевелиться, будто любое движение могло взорвать это хрупкое перемирие.       — Я не поеду к отцу. — Голос Саши разрезал тишину как нож – резко, чётко, не оставляя места сомнениям. Она не подняла глаз, её пальцы продолжали водить по текстуре карточной карты, будто изучая невидимый узор.       Вадим медленно повернул голову. Брови взлетели вверх, смесь искреннего изумления и внезапной настороженности исказила его черты. Из всех возможных сценариев – этот был последним в его списке ожиданий. Чего?       — Почему? — вырвалось у него, голос приглушённый неожиданностью.       — Зачем? — Она наконец оторвала взгляд от карты, её глаза – тёмные, бездонные – встретились с его. В них не было слёз, только усталая, выжженная пустота. — Разве я ему нужна? Он хочет вас развести, Вадим. Не меня вернуть. — Голос её был ровным, каждое слово падало с мертвенным весом. — Он не пришёл на мой первый звонок. Не пришёл на выпускной. Ни копейки не прислал, когда мама болела. А теперь... вдруг понадобилась? — Она горько усмехнулась, коротким, сухим звуком. — Я не вещь, которую можно забыть в чулане, а потом вспомнить, когда она понадобилась для сделки.       Наёмник промолчал. Тяжелый кивок был его единственным ответом – слова застряли где-то в горле, перемалываемые жерновами её откровения. Не вещь. Этот оборот резанул особенно остро.       — Ладно, я подумаю, — его голос прозвучал отрывисто. Он уже потянулся к коробке, сгребая в неё фишки, когда добавил, не глядя на неё: — Можешь идти к себе. — И тут же осознал – фраза прозвучала как пинок под зад. Грубо. По-тюремному. Он замер на миг, коробка заскользила в руках. — ...Или остаться. Не знаю, — пробормотал уже тише, избегая её взгляда, сконцентрировавшись на уборке карт. — Лично я жрать хочу. Буду на кухне.       Неожиданно Саша потянулась к куче жетонов, стала аккуратно складывать их в отделение коробки. Её движение было осторожным, почти робким.       — А что ты будешь есть? — спросила она, не поднимая глаз, как будто вопрос о еде был самым безопасным мостиком через пропасть молчания.       Вадим фыркнул, швырнув в коробку пачку карт.       — В холодильнике тоска зеленая: картошка, яйца. Уже в печенках сидит. Так что закажу чего-нибудь. — Он наконец глянул на неё, его пальцы замерли над телефоном. — ...Пиццу будешь? Какая? Грибы? Оливки?