Украсть её сердце

      День «икс», отмеченный в календаре тягучими неделями молчания Зарбаева, наконец наступил. Воздух с самого утра казался наэлектризованным, тяжелым от невысказанного.       Виталий Евгеньевич выполнил обещание: запросил встречу. Обещал долг и выкуп. И главное условие – присутствие дочери. Без неё сделка теряла смысл.       Ещё до рассвета в доме зашевелилась жизнь. Вадим двигался с привычной эффективностью: проверка оружия, перезарядка магазинов, последние сверки по карте территории. Каждое движение было выверенным, каждое действие – часть отработанного ритуала перед выездом. Профессионал на работе.       Саша же была тенью. Она собралась быстро, почти бессознательно, словно её тело двигалось по чужой воле. Надела ту самую новую одежду, что купил Вадим – чистую, удобную, но чужую. Как костюм для спектакля, в котором она не хотела играть. Её взгляд был устремлен куда-то внутрь себя, в пустоту за окном, где копошился предрассветный сумрак. Никакой суеты, только тихая, леденящая отрешенность.       Сначала – к Алтану. Сдать отчет, получить финальный инструктаж, присоединиться к группе прикрытия. Потом – колонной на нейтралку. Маршрут был проложен, угрозы просчитаны. Оставалось только сесть в машину и начать двигаться к точке невозврата.       — Завтрак? — Вадим бросил фразу через плечо, защелкивая кобуру. Его голос прозвучал неестественно громко в тишине кухни.       Саша лишь отрицательно качнула головой, не отрывая взгляда от стакана воды, который бесцельно вертела в руках.       Вадим читал Сашу как открытую книгу – каждую морщинку отречения, каждый вздох предательства. Горечь отца, как яд, проникла глубоко, вытравив всякое желание ехать на эту встречу. И он понимал. Понимал слишком хорошо. Но что оставалось? Когда Его-Золотейшество-Алтан буравящим голосом в трубку выжгло:       «Девку везете. Обязательно», – это был не запрос. Приказ. Железный и не терпящий обсуждений. Его роль сводилась к винтику в механизме, пусть даже этот винтик сейчас скрипел от внутреннего трения.       А потом? Этот вопрос гвоздем сидел в мозгу. Если все пройдет гладко, если Зарбаев раскошелится... Саша уедет с отцом. В никуда. И точка. Их странное, изломанное совместничество – тюремное, игровое, пропитанное стыдом и неловкой близостью – оборвется навсегда. Закончено. Смогут ли они... Видеться? Мысль была абсурдной, но он уже не отмахивался от неё. Да, она ему нравилась. Притягивала. Чем? Разум путался. Её красота, неяркая, но цепляющая в своей хрупкой незащищенности? Удивительная, почти звериная способность адаптироваться, не сломавшись, находить островки спокойствия в его хаосе? Он не знал.       Он обернулся, бросив беглый взгляд через плечо. Саша сидела, сгорбившись у окна, профилем к нему. Она старательно лепила маску безразличия – и терпела фиаско. Полное. Её взгляд был пуст, потухшие угли на месте живых глаз. Ни искры с самого утра. Ни тени эмоции на обычно столь выразительном лице. На его редкие реплики – односложные, вымученные ответы, сухие, как осенняя листва. Она была здесь телом. Духом – уже в ином, холодном измерении, куда ему не было хода.       Отставив ружьё на стол с глухим стуком, Вадим сделал несколько шагов и опустился на диван рядом с Сашей. Пружины скрипнули под его весом. Он не спешил говорить, его взгляд скользил по контуру её лица – по резкой линии скулы, тени ресниц, упрямо сжатым губам. В этом молчаливом изучении было что-то тяжёлое, почти неловкое.       Саша почувствовала его взгляд на своей коже. Она медленно повернула голову. Глаза её – всё те же бездонные, но теперь с едва уловимым вопросом внутри: Чего ты хочешь?       Вадим вздохнул. Он ещё секунду смотрел на её лицо, словно ища на нём ответы, которых не знал сам.       — А ты сама чего хочешь? — Голос его был низким, хрипловатым от усталости, которая копилась не одну ночь. Она лежала синяками под глазами, въелась в каждый мускул лица. От бессонницы? От бесконечного внутреннего спора с самим собой? — Я вижу, как тебя выворачивает от мысли о встрече с ним. — Он сделал паузу, подбирая слова, которые давались с трудом. — Допустим, я... проверну это. Устрою так, что тебе не надо будет к нему идти. Куда ты тогда?       Саша отвела взгляд, её пальцы сжали край дивана до побеления костяшек.       — Домой, — ответила она коротко, с ледяной каплей обиды в голосе. — Туда, где я жила. До того, как ты меня оттуда украл. Если ты забыл.       Вадим усмехнулся. Коротко, сухо, больше похоже на гримасу. Он резко отвел глаза в сторону, будто слова Саши были пощечиной, от которой захотелось спрятаться.       «Действительно. А что я ожидал? Розы и благодарности?» — Мысль ударила с жестокой ясностью. Он задал вопрос о доме, о будущем – как будто у него есть право спрашивать. Как будто он не тот, кто вырвал ее из этого самого «дома» кандалами насилия и страха. Она просто назвала вещи своими именами, поднесла зеркало к его иллюзиям. И в этом зеркале он увидел лишь вора на пороге сломанной жизни. Больше спрашивать было не о чем.

***

      — Ваше Золотейшество. — Вадим закрыл дверь своего внедорожника с глухим щелчком. Два шага – и он уже вплотную перед Алтаном, нарушая личную зону с привычной для наемника бесцеремонностью. Группа прикрытия уже растворилась в городском пейзаже, заняв позиции вдоль маршрута и на нейтралке. План был выверен до секунды: Саша – в бронированном салоне его машины, невидимая. Пока Зарбаев-старший не выложит весь выкуп к ногам Алтана, дочери для него как не существует. А если старик попробует схитрить... Что ж, согласно легенде, его дочь уже мертва. И Саша, свободная от прошлого, сможет просто... уехать. Куда? Этот вопрос снова кольнул Вадима. План был жестоким, но чистым.       Алтан медленно повернул голову. Холодные глаза уставились на Вадима, выжидающе. Начальник был облачен в безупречный темный костюм, но Вадим знал – под тонкой тканью таилась пластинчатая броня. Стандартная предосторожность для встреч, где слово «нейтральная» было лишь условностью. Сам Вадим остался в своем привычном камуфляже и разгрузке – ему не нужно было притворяться кем-то иным. Он и был тем, кем был: инструментом.       — Скажите, а сколько точно должен Зарбаев?       — Документы тебе показать не надо? — Он медленно оглядел Вадима с ног до головы, равнодушный взор буравил, оценивая, проверяя на слабину. — Или несколько месяцев няньчания с пленницей окончательно выветрили из твоей башки не только субординацию, но и рамки приличия? Тебе зачем точная цифра? — Последнее слово было произнесено с особой, режущей ударностью.       Вадим почувствовал, как под взглядом начальника напряглись мышцы спины. Он натянул подобие деловой улыбки.       — Да просто мысль возникла, Ваше Золотейшество. Может, поднять ставки? Накинуть проценты за долгое молчание и наши... операционные издержки? — Он слышал фальшь в собственном голосе. Ложь. Истинная причина горела внутри: это была не просто сумма. Это была цена – цена боли в глазах Саши, цена её украденной свободы, цена той искры, что гасла в ней с каждым днём в неволе. Цена её души, выставленной на торги её же отцом. И он хотел сделать эту цену неподъемной.       Алтан выпустил струю ароматного пара из электронной сигареты, наблюдая, как она растворяется в холодном воздухе.       — Чтобы потом ещё полгода выбивать из него эту сумму? Не-а. — Его тон спокоен, как поверхность озера перед штормом. — Сегодня берем только оговоренный куш. Чисто, быстро, без суеты. А потом... — На губах Алтана сыграла тонкая, хищная улыбка. — ...потом всегда можно придумать, как снова загнать старика в долговую яму. Новый проект, непредвиденные обстоятельства... Знаешь ведь, я мастер по созданию потребностей в оплате. — Он прищурился, дымящий девайс замер в его пальцах. — Или дело не в деньгах, а в тебе? — Алтан наклонился чуть вперед, его голос стал тише, но острее. — Хочется доплаты за тяготы моратория? За то, что пришлось месяцами сидеть с девчонкой и держать себя в руках? — Желчная усмешка скользнула по его лицу.       — Вы правы, — Вадим выдавил подобие улыбки, чувствуя, как натянутость ситуации сжимает горло. — Надо же потом на какие-то ши-ши баб заказывать. — Шутка прозвучала плоско, затерявшись в холодном утреннем воздухе.       Алтан не удостоил это даже фырканьем.       — Премия будет. Не сомневайся, — он произнес это так, словно говорил о погоде, медленно затягиваясь электронной сигаретой. Пар смешался с его выдохом. — Но только если всё пройдет гладко. Без косяков. И без твоих... околоостроумных комментариев. — Он посмотрел на массивные часы, блеснувшие платиной на запястье. — Пора. Поехали. — Без лишних слов, Алтан развернулся и направился к внедорожнику Вадима, его осанка излучала привычную власть.       Дракон на мгновение застыл, словно вкопанный. Воздух свинцом наполнил легкие. Потом, резко встряхнув головой, он двинулся к водительской двери. Сзади, на затемненном заднем сиденье, уже сидели двое: Саша, прижавшаяся к дальнему окну, стараясь стать невидимкой, и Алтан, занявший место за водителем. Начальник никогда не садился впереди – детская травма после аварии оставила глухой страх перед лобовыми стеклами и прямым взглядом на дорогу.       Вадим сел за руль, лязгнули замки. Он бросил взгляд в зеркало заднего вида. Саша смотрела в окно, ее профиль был напряженным и замкнутым. Алтан, откинувшись на дорогой кожаном сиденье, проверял что-то на телефоне, его лицо – маска невозмутимости. Два мира в одной машине. Один – заложник судьбы и чужой алчности. Другой – ее архитектор. А сам Вадим? Всего лишь водитель на этой поездке в неизвестность. Он завел двигатель. Рычание мотора разорвало тишину, словно сигнал к началу операции, где главной разменной монетой была девушка на заднем сиденье. Живой груз.       Тишина в салоне была плотной, как вата, нарушаемая лишь бодрым битом Леди Гаги, льющейся из динамиков. Каждый был замурован в своих мыслях: Вадим вел машину на автомате, руки твердо лежали на руле, но взгляд был устремлен вглубь тревожных сценариев, проносящихся в голове – от триумфального разрешения до кровавой бани. Алтан монотонно стучал пальцем по коленке, изучая мелькающие за окном дома. Саша, съёжившись, грызла ноготь, уставившись в спинку переднего сиденья, словно пыталась прожечь в ней дыру взглядом.       Резкий, пронзительный звонок телефона Вадима врезался в музыку на светофоре. Красный свет горел, как предупреждение. Одним движением Вадим убавил громкость радио – задорный голос певицы сменился напряженной тишиной, – и поднес трубку к уху:       — Слушаю.       В трубке грохотало. Звуки хаоса – резкие очереди автоматов, хриплые крики команд, гулкий грохот чего-то тяжелого сливались в адскую какофонию. Голос на том конце был сдавленным, пробивающимся сквозь шум:       — Дракон! Не въезжайте! Засада! Зарбаев, сволочь, подтянул людей! Больше чем у нас! Хотели прижать сразу... – Голос оборвался, заглушенный новой очередью обстрела.       Вадим мгновенно преобразился. Все сомнения, все мысли – испарились. Глаза сузились до щелочек, брови сошлись в одну жесткую линию. Голос, когда он заговорил, был низким, резким, без тени колебаний – голосом командира в бою:       — Твоя позиция? Потери? – Он выдержал микро-паузу, слушая сдавленный ответ. – Держись. Отходи на точку «Чайка». Передай всем: немедленный отход по маршруту «Гамма». – Он бросил взгляд в зеркало заднего вида, ловя ледяной взгляд Алтана.       — Что там? — Голос Алтана прозвучал ровно, но в нем висела невысказанная угроза. Его взгляд впился в затылок Вадима, будто сверля насквозь.       Вадим почувствовал, как под этим взглядом напряглись плечи.       — Зарбаев подсуетился, — отчеканил он, стараясь говорить спокойно, но избегая в зеркале встречи с глазами Саши. — Отправил своих крыс в засаду раньше нас. Наши их прижали. Без потерь, пара ранений – пустяки. — Он сделал короткую паузу, ловя в зеркале мелькнувший на лице Алтана холодный интерес. — Марганцов доложил: подъезжать можно. Но когда Зарбаев явится... его ждет теплый прием. — На губах Вадима скользнула усмешка, в воображении уже рисовалась перекошенная яростью физиономия старика. Светофор щелкнул зеленым. Машина рванула с места.       Алтан не спеша выдохнул струю пара.       — Корректируем план. — Его голос тихий, но каждое слово падало, как гильза на бетон. — Едем как есть. Наши остаются в тени. Девчонку – не показывать ни в коем случае. Встречаем Зарбаева с улыбкой, как старые друзья. Делаем вид, что всё по плану. Ты передашь Марганцову: по моему сигналу – выход. Тогда и прижмем. Если старик выложит весь куш – я беру деньги, а ты получаешь Зарбаева-старшего в... распоряжение. — В его голосе промелькнуло что-то скользкое. — Если нет денег... — Алтан усмехнулся, коротко и сухо, — ...тогда ты просто получаешь Зарбаева. Целиком. Для любых нужд.       — А... а я? — Голос Саши прозвучал из глубины салона, тонкий, надтреснутый от ужаса. Она съежилась еще сильнее, ее пальцы вцепились в подол кофты, побелели костяшки. Глаза, огромные и темные от паники, метались между спинами мужчин. — Вы не отдадите меня ему? Куда я денусь?       Алтан медленно повернул голову. Его взгляд, лишенный всякого тепла, скользнул по ней, как по неодушевленному предмету.       — Ты будешь там, где я скажу, — произнес он с ледяной мягкостью, поправляя манжет дорогих часов. Звон тонкой золотой цепочки на запястье прозвучал зловеще в наступившей тишине. — Сейчас твоя задача – сидеть тише воды, ниже травы. Поняла? — Он не ждал ответа, развернувшись обратно к Вадиму. — Вези. И передай Марганцову: ждать мой знак. У нас будет интересный разговор с Виталием Евгеньевичем.       По приезде на место машина Зарбаева уже стояла, но его самого видно не было. Вадим вышел первый, обогнул машину и открыл дверь своему начальнику. Когда Алтан отошёл, то Вадим задорно подмигнул девушке и прошептал:       — Не беспокойся, всё будет пучком, — и скрылся из виду, закрывая дверь.       На поле выстроились две противоборствующие линии. В одной – нервно переминающийся с ноги на ногу Зарбаев и пара его жалких телохранителей, в другой – излучающий уверенность Алтан и невозмутимый Вадим. Виталий Евгеньевич нервничал, как нашкодивший мальчишка, и это было заметно невооруженным глазом: руки то и дело сжимались в кулаки, плечи напряжены до предела, взгляд беспокойно метался с одного объекта на другой, не задерживаясь ни на чем конкретно. Его немногочисленные телохранители, если их можно было так назвать, по нескромному мнению Вадима, выглядели еще более жалко: стояли позади своего начальника и разве что пальцем в носу не ковырялись от скуки.       — Ну что? — с легким презрением в голосе начал Алтан, окинув должника оценивающим взглядом. От этого взгляда, пронизывающего насквозь, Зарбаев съежился и занервничал еще больше. — Принес откуп и долг?       — Конечно, а как иначе? — сдавленно ответил Зарбаев, нервно поправляя воротник куртки и то и дело оглядываясь по сторонам.       Затем он резко развернулся и направился в сторону своего автомобиля, видимо, чтобы достать из багажника сумку с деньгами. Но, открыв багажник, вместо денег он заорал во все горло:       — Огонь! — И… ничего. Ни ответа на его истошный вопль, ни так ожидаемого «огня». Тишина.       — Ваше Золотейшество, это, наверное, нам, — язвительно и сквозь смех произнес Вадим, и, небрежно махнув рукой в сторону кустов, добавил: — Пора начинать представление.       В ту же секунду из-за машины, залитый алой краской стыда и унижения, робко выглянул Зарбаев. Но не успел он опомниться, как его тут же схватили подбежавшие наемники Алтана. Виталий Евгеньевич попытался было повернуться в поисках своих телохранителей, но заметил, что те уже лежат лицом в асфальт с руками за головой, а над ними возвышаются вооруженные люди. Зарбаева, точно мешок с картошкой, поволокли к ногам Дагбаева и с силой бросили на колени, крепко удерживая за руки.       — Какой огонь? Ты разве не за деньгами пошел? — Ехидно прищурив глаза, спросил Алтан, слегка наклонившись к голове Виталия. В его голосе сквозило неприкрытое презрение.       — А Вы, Золотейшество, просто не поняли, — запинаясь, пролепетал Вадим. — Вас бы ждал огонь зелёных купюр, летящих с разных сторон. Правда, Виталий Евгеньевич? — Обратился он к должнику, но в ответ на свою усмешку получил лишь грозный взгляд от Дагбаева.       — Где Саша? — Внезапно проговорил разъяренный, но все еще неуверенный в себе Зарбаев. В его глазах читалась безысходность и отчаяние. Ему не нужна дочь. Он это спрашивает для приличия, для того, чтобы хоть как-то заполнить тягостную тишину, отвлечь Алтана или просто занять чем-то свой язык. Для чего угодно, лишь бы не молчать, ведь это наэлектризованное молчание его ужасно напрягало. Чего нельзя было сказать об Алтане – его, похоже, забавляло это зрелище, и физиономия Зарбаева доставляла ему искреннее удовольствие.       — Для тебя её больше нет, — слишком легко и небрежно произнес Алтан.       — Что? — Эхом повторил, не веря своим ушам, Зарбаев. Казалось, он не до конца осознал смысл услышанных слов.       — Вовремя не отдал долг, долго не выходил на связь для выкупа, — с издевкой в голосе проговорил Алтан, смакуя каждое слово. — Ну и что это значит, как ты думаешь? — Задав риторический вопрос и увидев, как Зарбаев открыл рот, собираясь что-то ответить, Алтан прервал его: — Поэтому мы с ней расправились.       — Ну и всё? Я вам дочь, а вы мне просто прощаете долг, да? И мы по рукам? — Нервно и торопливо затараторил Зарбаев. В его глазах не было ни капли жалости, ни тени сожаления, ни даже намека на что-то человеческое. Только первобытный страх за свою собственную шкуру.       Вадим, услышав его циничные слова, сдавленно подавился воздухом, стараясь скрыть отвращение. У Алтана на лице в первые секунды возникло непонимание, затем удивление, и только после этого – холодная решимость. Выдохнув, он повернулся к Вадиму и приказал:       — С его подчинёнными разберись сам, избавиться от них как можно скорее. Зарбаев – твой. Делай с ним все, что посчитаешь нужным.       Вадим кивнул в знак согласия, ухмыльнувшись и бросив на Зарбаева хищный взгляд. У того глаза с каждой секундой все больше и больше наливались ужасом, предчувствуя неминуемую расплату за содеянное.

***

      — Я дома, — голос Вадима, хриплый и уставший, гулко отозвался в пустой прихожей. Он швырнул связку ключей на старую тумбу; железо звякнуло о дерево, нарушая тишину.       Топот босых ног по лестнице — и вот уже в дверном проёме возникла Саша, бледная, с широко распахнутыми глазами.       — Всё нормально? — Выдохнула она, переводя дыхание. Взгляд её скользил по его лицу, по одежде, выискивая следы борьбы, крови, хоть что-то, что могло бы объяснить происходящее.       Вадим лишь усмехнулся, коротко и беззвучно, проходя мимо в гостиную. От него пахло потом и ветром.       —А что, переживала? — Бросил он через плечо, и в голосе его слышалась насмешка.       Саша не ответила. Она лишь постояла несколько секунд, а потом безмолвно поплелась за ним, как тень.       Вадим вел себя совершенно непринужденно, словно ничего необычного не произошло. Он спокойно поставил греться чайник, мимоходом заглянул в холодильник, достал оттуда продукты, включил телевизор на один из новостных каналов для фона и поставил ужин разогреваться в микроволновке. Саша, не сводя с него взгляда, молча села на стул напротив Вадима и принялась нервно теребить край своей футболки, словно ища в этом занятии какое-то утешение.       — И что дальше? — Тихо, едва слышно спросила Зарбаева, нарушив тягостное молчание.       — А чего ты хочешь? — Легко и небрежно ответил Вадим, поставив перед собой тарелку с дымящимися макаронами и двумя поджаренными сосисками, и с аппетитом принялся за еду.       Саша в ответ лишь пожала плечами, не зная, что сказать. Вадим, оторвавшись от еды, внимательно посмотрел на ее заплаканное, осунувшееся лицо, ожидая ответа, но тот так и не последовал.       — Саш, ну чего ты молчишь? Что с тобой? Ты меня боишься, что ли? — предположил мужчина, внимательно глядя на девушку. Его неожиданный вопрос, наконец, привлек ее внимание, заставив отвлечься от своих мрачных мыслей.       — Нет, что ты такое говоришь! С чего бы мне тебя бояться, — торопливо ответила Саша, стараясь казаться убедительной.       — Ну, не знаю. Ты сидишь, молчишь, ничего не говоришь. Как я должен догадаться, чего ты хочешь, а чего нет? Читать твои мысли, что ли? — С легким раздражением в голосе проговорил Вадим, возвращаясь к своей тарелке.       — Я не знаю... — Голос Саши дрогнул, она говорила медленно, с трудом подбирая слова, будто ощупывая ими свою собственную путаницу. — Кажется, я хочу домой... но в то же время здесь спокойно. Как-то странно хорошо. — Она открыла рот, чтобы добавить что-то еще, объяснить эту невозможную мысль, но Вадим грубо врезался в её речь:       — Ну, если тут хорошо, — он язвительно растянул последнее слово, — то какой смысл рваться обратно? Сидишь тут, как сыр в масле.       В глазах Саши что-то надломилось. Вся накопившаяся боль, непонимание и страх вырвались наружу.       — Да тебе вообще что, всё равно?! — Голос сорвался на крик, тонкий и надтреснутый от бессилия. — Почему ты ведешь себя так, будто всё это – нормально? Будто мы просто так разговариваем за чаем, а не среди всего этого... этого кошмара?!       Вадим лишь усмехнулся, с наслаждением отодвигая от себя пустую тарелку. Жест был нарочито медленным, бытовым, подчеркивающим его спокойствие.       — А что тут, собственно, ненормального? — Переспросил он, играючи подхватывая её слова. — Накормил тебя, напоил. Кров над головой есть. В чём кошмар-то?       — Да во всём! — Она почти задохнулась от злости. — Меня украли! С моим отцом разобрались, как с вещью! А между нами... — она запнулась, — ...между нами что-то начинается, и ты прекрасно это понимаешь!       — Между нами что-то начинается? — Вадим фыркнул, и на его лице расцвела ухмылка, полная едкого, уничижительного сарказма. Он тупо уставился на неё, будто она только что сказала, что земля плоская. — То есть ты считаешь, что если я ночью приходил и лежал рядом с тобой, не дал здесь сдохнуть от голода и скуки, обращался как с человеком и давал понять, что здесь тебя не будут пытать — это может быть началом для «чего-то»?       Саша замолчала, глядя Вадиму в глаза. Может, она пыталась там что-то отыскать, а может просто разочаровалась в нём, но следующее, что она сказала:       — Отвези меня домой.       — Да без проблем, — парировал Вадим и встал из за стола.

***

      Всё, что купил ей Вадим, осталось лежать на его полу аккуратной, чужой кучей. Саша не стала ничего брать. Она снова надела свои старые, выцветшие от стирки джинсы и ту самую серую толстовку, пахнущую теперь не домом, а дорогими сигаретами и его парфюмом. В этом было что-то ритуальное — сбросить с себя кожу недолгого романа.       — Отвези меня до автобусной остановки, — потребовала она, глядя куда-то мимо него, в пыльное окно. — Оттуда я сама.       Но Вадим лишь усмехнулся, положил руки на руль и завёл мотор, давая понять, что вариантов нет. Машина не сдвинулась с места, пока сквозь стиснутые зубы она не выдохнула свой адрес.       У её подъезда он затормозил резко, будто спешил избавиться от неё поскорее. Саша, не сказав ни слова, выпорхнула из салона. Глухой удар двери отозвался эхом в тихом дворе. Она не обернулась.       Вадим же лишь флегматично выдержал паузу, достал телефон и переключил трек в магнитоле. Через десять минут он уже припарковывался у модного клуба, предвкушая, как снимет там какую-нибудь яркую цацку, чтобы стереть из памяти сегодняшний вечер.       Но всё пошло не по его плану с первых же минут.       В клубе Вадим сходу заказал себе крепкий виски с колой, а затем ещё один, пытаясь смыть раздражение и затуманить сознание. Но вместо лёгкой эйфории алкоголь лишь выявил его скверное настроение, сделав его манеры навязчивыми и грубоватыми. После третьего стакана он попытался подкатить к стройной брюнетке у бара, но та лишь брезгливо скривилась и, бросив сквозь зубы «Отстань, ковбой», развернулась к подругам. Другая, слишком кукольная, с ненатуральными ресницами до щёк, засмеялась ему в лицо, и этот смех прозвучал фальшиво и обиднее любой грубости. Третья и вовсе оказалась не одна — из темноты материализовался крепко сбитый парень, и Вадиму пришлось, бурча извинения, ретироваться, чувствуя себя последним идиотом.       Ещё несколько попыток флирта разбились о каменные взгляды и язвительные ухмылки. Всё валилось из рук. Провал был оглушительным и горьким, как джин тоник без тоника.       В итоге, сцепив зубы от злости и унижения, он вывалился из клуба в ночь и рванул в другой клуб, даже толком не осмотревшись. Его машина взревела мотором и выпрыгнула на пустынную, но освещённую улицу. И тут же, из-за поворота, на пешеходный переход выкатила детская коляска. Вадим дёрнул руль влево, проскочив в сантиметрах от неё, и услышал вслед дикий, перекошенный страхом крик матери. Сердце на мгновение ушло в пятки, в висках застучало. Следом он чуть не въехал в бок притормозившему такси, и клаксон прорвал ночную тишину пронзительным, осуждающим воплем.       Он резко затормозил на обочине, судорожно глотая воздух. Руки дрожали. Адреналин смешался с алкоголем в странную, тревожную смесь. В голове пронеслись обрывки: Сашина хлопнувшая дверь, крик той женщины на переходе, насмешки в клубе. Всё сплелось в один плотный комок провала.       Новый клуб был неподалёку, но до него он теперь ехал медленно и осторожно, будто впервые осознав вес руля и смертельную опасность скорости. Но предвкушения уже не было — была лишь навязчивая мысль, что и эта ношь вряд ли сможет заткнуть внутреннюю пустоту, которая с каждой минутой становилась всё очевиднее.       Не доехав до парковки буквально пары метров, он резко вывернул руль и рванул обратно, домой. Мысль была проста и цинична: заказать женщину. Быстро, без лишних слов, без этого унизительного танца с отвержениями.       Когда она приехала, Вадим, едва взглянув на неё, молча кивнул в сторону спальни. Обстановка была деловой, без намёка на интимность или игривость. Он сел на край кровати, сгорбившись, уставившись в пустоту где-то у своих ног.       Женщина, профессионалка, попыталась взять инициативу в свои руки. Она медленно, с намёком на театральность, стала раздеваться, её движения были отточенной симуляцией страсти. Она виляла бёдрами, демонстрируя всё, чем её наградила природа, подошла ближе, провела пальцами по его плечу.       Но Вадим не реагировал. Он пытался протянуть руку, но внутри него всё цепенело. В голове, вопреки воле, всплывали обрывки образов, сравнений, которые резали сознание, как стёкла.       «Каре. Как у Саши», — молнией пронзило мозг, когда куртизанка откинула волосы со своего лица. Она попыталась усесться к нему на колени, обвить шею руками. — «Волосы... такого же оттенка»,— тупо констатировал внутренний голос, и рука Вадима, уже было начавшая движение, замерла в воздухе. Её рука скользнула вниз, пытаясь расстегнуть его ремень, и он увидел её ногти — коротко подстриженные, покрытые матовым лаком бежевого оттенка. — «И ногти... Господи, точно такие же»,— окончательно добила его память.       Перед глазами встал не образ этой женщины, а другое лицо — с обидой в глазах, сжатыми губами и тем самым хлопком двери, что отозвался эхом в теперь уже пустом подъезде.       Вадим резко оттолкнул её, вскочил с кровати.       — Вон! — его голос сорвался на хриплый шёпот, полный ярости и отчаяния. — Убирайся к чёрту!       Женщина, бормоча что-то оскорблённое про сумасшедших, стала второпях одеваться. Вадим не смотрел на неё. Он стоял к ней повёрнутый спиной, упираясь руками в подоконник, и видел в тёмном стекле лишь своё искажённое мукой отражение. Он пытался сбежать, но тюрьма памяти оказалась крепче любых стен.       Дождавшись, когда за куртизанкой закроется дверь, Вадим обессиленно рухнул на кровать, лицом в подушку, которая всё ещё пахла чужими, приторными духами. В ушах стояла оглушительная тишина, которую не мог заглушить даже рёв машин за окном.       «Почему она? Почему именно она лезет в голову?» — Этот вопрос молотком стучал в висках. Он всё сделал правильно — нагрубил, показал своё превосходство, отвёз и демонстративно хлопнул дверью, сдевидетельствуя своё полное равнодушие. Он отлично сыграл роль того, кем всегда был — Вадимом, которому плевать.       Но это был побег. Грубый, топорный, но побег.       Он пытался сбежать от самой мысли, что та, кого он считал просто заложницей обстоятельств, стала для него чем-то большим. Это звучало как абсолютный бред, как дешёвый сюжет из тех самых сопливых романов, над которыми он всегда смеялся. Не может сильный, жёсткий человек влюбиться в свою пленницу. Так не бывает. Это удел слабаков и мечтательных дураков.       Но что это было, если не любовь? Эта едва ли не физическая боль при виде её уходящей спины? Эта навязчивая память о мельчайших деталях её внешности, которая преследовала его даже здесь, в объятиях другой женщины?       Или это просто зависимость? Привычка к её присутствию, к её непокорности, к тому, что кто-то мог бросить ему вызов? Наркотик, ломка от которого началась в тот самый момент, когда хлопнула дверь подъезда?       Он сжал кулаки, впиваясь пальцами в ткань простыни. Нет. Он не признает этого. Не может признать. Признать — значит сломать тот образ, который он выстраивал годами. Образ человека, которому всё равно.       Но чем яростнее он отрицал это, тем отчётливее в памяти всплывало её лицо — не то, надменное и злое, каким она уходила, а другое. Ранимое. Испуганное. Настоящее. То, которое он видел лишь мельком, и которое теперь жгло его изнутри.       Этот образ — холодный, циничный, жестокий хищник, которому доставляло удовольствие чужая боль — вдруг показался ему чужеродным и нелепым, как костюм, сшитый на другого человека. Он был тяжёл, пах пылью и кровью, и носить его стало невыносимо.       «А нужен ли он мне?» — Этот вопрос повис в душном воздухе комнаты. И ответ, возникший из самых глубин, был пугающе простым: нет. Если в голове, привыкшей к ясным и жестоким директивам, появился этот разъедающий червь сомнений, эта мучительная рефлексия — значит, образ дал трещину. И он уже никогда не будет сидеть так же удобно, как раньше.       Собравшись с мыслями, Вадим с усилием поднялся с кровати. Движения его были медленными, будто он заново учился управлять своим телом. Он вышел из квартиры, не оглядываясь на опустевшее пространство, захлопнул дверь подъезда и оказался на ночной улице.       Город встретил его влажным холодом и густым мраком, разбавленным жёлтыми пятнами фонарей. Куда он шёл? Он и сам не мог ответить. Он просто пошёл вперёд, предоставив ногам самим выбирать путь.       Шаг за шагом, отмеряя асфальт подошвами ботинок, он пытался отключиться от мысленного хаоса. Ритмичное движение, ночной воздух, обжигающий лёгкие, — в этом был какой-то успокаивающий ритуал. Он шёл, не зная направления, но с ощущением, что любое движение вперёд — уже побег от того человека, которым он был всего несколько часов назад. И это был единственный путь, который имел для него смысл в эту минуту.       Повернув голову, Вадим увидел витрину цветочного ларька с вывеской «Александра». Он едва не фыркнул — какая пошлая безвкусица, назвать магазин женским именем. Но усмешка замерла на его губах, не успев родиться. Сердце ёкнуло с странной, почти суеверной силой.       «Не знак ли это?» — Пронеслось в голове.       Он уже не думал, не анализировал. Действовал на чистом порыве, повинуясь тому самому внутреннему импульсу, что выгнал его из дома. Распахнул дверь, заставив звенеть колокольчик.       — Мне вот это, — ткнул пальцем в первый попавшийся букет, даже не разглядев его как следует. Это была пёстрая, чуть аляповатая смесь из роз и гербер, но для него в тот момент это не имело никакого значения. Это были просто цветы. Цветы для неё.       Расчётливый ум, обычно прокладывающий маршруты с невероятной точностью, теперь лихорадочно перебирал обрывки памяти, выуживая цифры и название улицы. Адрес, который он вытащил почти что клешнями из неё всего несколько часов назад, теперь жёг его изнутри, как раскалённое железо.       Сжимая в руке неуклюжий букет, он почти бегом направился к автобусной остановки, с трудом ловя ртом холодный ночной воздух. Казалось, вселенная сама давала ему пинка, торопя и не давая опомниться. Он должен был оказаться у её дома. Сейчас.       Но время было позднее, автобусы уже не ходили, и улицы погрузились в безмолвный, безтрaнспoртный час. Как он добрался до её двора, Вадим потом не вспоминал — то ли шёл пешком, зажав букет как оберег, то ли поймал попутку, чьи фары выхватили из тьмы его потерянное лицо.       Помнил он лишь одно: раздражающе навязчивый звонок в домофон какому-то сожителю этого подъезда, а потом — в дверь, который разрывал тишину её квартиры. И вот она — заспанная, в растянутой футболке, с красными, опухшими от слёз глазами. За её спиной в прихожей тускло горел свет, освещая крошечный, уютный мирок, в котором он был лишним.       — Чт... — Даже не успела она выдохнуть, как он уверенно переступил порог, отсекая её от внешнего мира глухим щелчком замка. Сунул ей в руки цветы — тот самый пёстрый, нелепый букет — и своим напором чуть не опрокинул её на пол.       — Я передумал, — выдохнул Вадим, и язык заплетался не от алкоголя, а от запредельной усталости и смутных, неконтролируемых эмоций.       — Что? Ты вообще в своём уме? — Саша протёрла глаза, пытаясь стереть сон и понять абсурдность происходящего. Её возмущение сменилось шоком, когда Вадим, оттолкнувшись от двери, просто сполз по ней на пол в прихожей и улёгся, как пёс на коврике, подложив ладони под щёку.       — Всё, завтра поговорим. Я спать хочу, — заявил наёмник и закрыл глаза, будто на полу в тесной прихожей — самое естественное для него место.       — Ты идиот? Я сейчас полицию вызову! — Зашипела девушка, пытаясь задеть его ногой, толкнуть плечом. Но он был неподвижен и тяжёл, как каменная глыба.       — Я их не пущу, — беззвучно прошептал он, уже почти отходя ко сну, и в его голосе не было угрозы. Была простая, железобетонная констатация факта. Он внутри. Он закрыл дверь. И теперь это его крепость. И его тюрьма.

***

      — Уходи, тебе здесь не рады, — голос Саши дрожал, но она упрямо стояла, скрестив руки на груди, как будто этим жестом пыталась отгородиться от него, построить невидимую стену.       Вадим стоял напротив, с тем самым нелепым букетом в руке, который теперь казался ему не жестом примирения, а символом его полного поражения. Его решимость была слепа и упряма, а стыд — где-то далеко, за гранью осознания.       — Да ну, ты не поняла... — Он нервно провёл рукой по лицу, собираясь с мыслями, снова и снова пытаясь объяснить необъяснимое — тот хаос, что бушевал у него внутри.       — Не нужны мне твои объяснения! — Голос её сорвался на крик, в котором плескалась боль и неподдельная ярость. — Всё, что ты хотел сказать, ты сказал тогда. В лесу. Помнишь? А сейчас просто уходи. Или я правда вызову полицию.       Слёзы, которые она так отчаянно сдерживала, наконец вырвались наружу, застилая глаза. Она сделала шаг к телефону, лежавшему на тумбочке, её пальцы сжались в бессильных кулаках.       — Да подожди ты, успеешь ещё с ними поболтать, — Вадим шагнул вперед, аккуратно оттеснив её от тумбочки. Его спина стала живым барьером между ней и помощью. В его голосе сквозила не привычная грубость, а какая-то отчаянная, уставшая настойчивость. — Правда. Я же тебе уже сказал, что ты мне понравилась. Ну как тебе ещё доказать-то? Или то, что я ходил к тебе по ночам, когда ты спала... это что, просто так?       Он выпалил это, словно признание, но для неё оно прозвучало как оскорбление. Горькая, кривая усмешка тронула её губы.       — Разве это повод для мыслей об отношениях или о симпатии? — Голос Саши звенел от ядовитой насмешки. — Не ты ли мне эту самую фразу и сказал? Что ночные визиты — это не повод для глупостей.       Вадим замялся на секунду, пойманный собственными словами. Он смотрел на неё — сломленную, плачущую, но всё ещё несгибаемо гордую. И все его громкие теории, вся его циничная философия рухнула в одно мгновение.       — Ну и что? — Вдруг выдохнул он, разводя руками в каком-то бессильном жесте. — Ну и что? Да, повод. Вот видишь, я идиот. Я сам не знаю, что говорю. Но я здесь. И я никуда не уйду.       Саша смотрела на него из-под опущенных ресниц, и в её взгляде бушевала целая буря. Она взвешивала каждое его слово, каждый жест — пьяный приход глубокой ночью, это нелепое, искреннее «я передумал», и вот это — вот это упрямое стояние здесь, на пороге, с цветами, которые он наконец-то положил на тумбочку, словно сложив к её ногам всё своё оружие.       Она видела, что он не отрицает свою неправоту. Он подтверждал её, своим присутствием, своим смущением, своей готовностью принять любой её приговор — но добиваться только одного. Её поза постепенно расслабилась, плечи опустились, сдаваясь под натиском усталости и чего-то ещё, что она сама не могла назвать.       — Ладно, — наконец выдохнула Саша, уставившись в пол между ними. Слово повисло в воздухе — хрупкое, нерешительное, но всё же. — Потом, может, и продолжим общаться...       Вадим почувствовал, как в груди что-то ёкнуло — слабая, едва живая надежда. Он не удержался, и на его губах дрогнула знакомая, едва заметная ухмылка.       — Отношения начнём? — Рискнул он подсказать, вкладывая в шёпот всю оставшуюся дерзость.       — Ага, — она фыркнула, но без прежней злобы, скорее с утомлённой иронией. — Но сейчас иди к себе домой. Мне подумать надо. И я спать хочу.       Она подняла на него глаза. Они и вправду были уставшие, красные от слёз, но в них больше не бушевала ярость. Была усталость, недоумение и капля смутной жалости к этому огромному, потерявшемуся мужчине в её прихожей.       Это был не выигрыш. Но это и не поражение. Это было перемирие. Хрупкое, ночное, достигнутое на грани нервного срыва. Но именно его сейчас и было достаточно.       — Тогда пиши, когда надумаешь, — сказал он, натягивая ботинки. В его голосе снова зазвучали знакомые нотки — самоуверенные, но на этот раз с оттенком игры. — Но только учти, если не напишешь, то я к тебе через балон залезу.       Он бросил это с хитрой ухмылкой, испытывая почву, проверяя, прощена ли ему уже хоть капля его наглости.       — Это угроза? — Спросила Зарбаева, и в её глазах, наконец, появился тот самый блеск — смесь удивления, раздражения и едва сдерживаемой улыбки. Её пальцы бессознательно гладили бархатистые лепестки подаренных цветов.       — Предупреждение, — парировал он, и прежде чем она успела что-то возразить, он стремительно наклонился и коснулся губами уголка её рта. Это был не поцелуй, а скорее мимолётное прикосновение — обжигающее, полное обещаний и невысказанных извинений.       Не дав ей опомниться, он выскользнул за дверь, оставив её одну в тишине прихожей с ароматом цветов и вкусом его внезапности на губах. Дверь закрылась с тихим щелчком, возвещая о конце этой безумной ночи и о начале чего-то совершенно нового.