Июль в венах

— Сорок один, сорок два... — скучным, почти роботизированным тоном считает Чернецкий. — Сорок три, сорок четыре, сорок пять. Я отпускаю турник, тяжело выдыхаю и вытираю ладони о спортивные черные штаны. Плечи горят, мышцы тянут. — Все? — спрашивает Игнат, бросая на меня скучающий взгляд. — Да, больше тебя, кстати, — хмыкаю, криво улыбаясь. — Я вчера бухал, не в состоянии бить рекорды, — обреченно вздыхает он, садясь на лавку и вытирая шею подолом футболки. — Бухал? И без меня?! — я изображаю возмущение, хотя понимаю — он просто не хотел повторения того, что было в клубе. — Ты бы мне всю печень вырвал своими «давай еще по одной», — фыркает Игнат, закатывая глаза. Я смеюсь, подхожу к лавке, хватаю футболку и натягиваю ее на себя. Ткань липнет к потной спине, но пофиг. — Игорь будет? — спрашиваю, глядя на него. — Ты не звонил ему? — Не думаю, что ему есть до нас дело, — отвечает Игнат, и в голосе сквозит ирония. — Он же теперь папашей будет. Надо, блять, готовиться к супружеской жизни, — он складывает пальцы в воздухе в кавычки, и я не удерживаюсь от ухмылки. Пот медленно стекает по виску, и я машинально стираю его рукой. Краем глаза замечаю знакомую фигуру — Будаев, он же Бяша, идет к нам, проходя мимо девушек у тренажеров. — Привет, пацаны, — протягивает руку. Мы по очереди жмем. — Где ты пропадал? — смеется Игнат, хлопая его по плечу. — Да дела были, — отвечает тот коротко, но в голосе есть усталость, не просто «дела», а будто жизнь придавила. — К супружеской жизни готовился? — усмехаюсь, глядя на него, но Бяша лишь мотает головой. — Да нет. — А разве вы ребенка не оставили? — спрашиваю, не сразу улавливая, как в его лице что-то резко меняется. Он бросает взгляд на Игната и отворачивается. — Это пиздец, — тихо говорит Будаев, садясь на скамейку. Мы с Игнатом переглядываемся. — Что случилось? — осторожно спрашиваю. Он долго молчит, будто пытается подобрать слова, но потом все-таки выдыхает: — У Катьки... выкидыш случился. Воздух будто густеет. Игнат протягивает руку, кладет ему на плечо, что-то шепчет, вроде бы извинение, а я просто стою, не зная, что сказать. — Мне очень жаль, — наконец вырывается из меня. — Мы тебя уже в отца записали, думали, убьет тебя мама или нет. Бяша усмехается, но в этом смехе столько боли, что даже Игнат замолкает. — Сказать вам честно, — продолжает он, глядя куда-то в пол, — я хотел этого ребенка. Катька — нет. Она сильно переживала, стрессовала. Наверное, из-за этого... Господь забрал нашего ангелочка. Я хлопаю его по плечу. — На все воля Божья, брат. Он усмехается. — С каких пор ты у нас верующий стал? — С недавних, — отвечаю и присаживаюсь рядом. Обнимаю его одной рукой. — Все будет хорошо, слышишь? — говорю, даже не зная, верю ли сам.

***

— Роман, вас к директору вызывают, — голос завуча рвет тишину, вытаскивая меня из мыслей. Я моргаю, отрываюсь от тетради, в классе все уже уставились. Эти взгляды — как прожектора: будто я сейчас выйду на сцену и начну оправдываться. — Чего опять? — бурчу я, но поднимаюсь, хватаю сумку и иду к двери. Возвращаться сюда я точно не собираюсь. Нахуй мне этот кабинет, эти косые взгляды, эта псевдошкольная мораль. Завуч идет впереди, каблуки цокают по полу, а я следую за ней молча. Без понятия, что я опять натворил. — Входи, — говорит она, открывая дверь. Я стучу и захожу. И сразу — стоп. В кабинете три человека: директор, девчонка и парень, явно старше ее. Возможно, мой ровесник. Одиннадцатый класс, может десятый. Девчонка нервная — пальцы теребят ручку, губы покусаны до крови. Парень кажется спокойным, но нервные дрожащие пальцы выдают его. — Садись, Рома, — голос директора резкий, как выстрел. Я сажусь, косо глядя на девчонку. — Арина, — обращается директор, судя по всему, к девушке. Она глотает воздух, потом вдруг поворачивается ко мне. — Ты же видел, что он приставал ко мне возле раздевалки? — выдыхает она. Я моргаю. — Чего? — едва выдавливаю. Я смотрю на нее — испуганная, хрупкая, и вдруг она напоминает мне Владу. Те же глаза, то же дрожащее дыхание. — Рома, ты видел? — повторяет директор, чуть наклоняясь вперед. Мозг будто щелкает. Я не знаю, кто она, но вижу парня, и, судя по его лицу, что-то там и правда было. — У нас должна была быть история, — начинаю я, вешая маску спокойствия. — Я проходил мимо и видел, как он... ну, приставал. Возле раздевалки. Девчонка кивает, едва сдерживая слезы. Парень хмурится, сжимает зубы. — Почему ты не помог ей? — спрашивает директор. — Хотел вмешаться, но она уже убежала, а он свалил. Директор устало смотрит на меня, потом вздыхает: — Хорошо. Можешь идти. Арина, ты тоже. — Спасибо, — шепчет она, хватая рюкзак. Мы выходим почти одновременно. В коридоре она вдруг хватает меня за рукав. — Спасибо тебе, — говорит быстро, — и извини, что втянула. Ты ведь брат Влады? Я ее одноклассница, Арина. Она говорила, что ты хороший. Вот я и... вспомнила тебя. Я пожимаю плечами. — Ничего. Все нормально. — Как я могу тебя отблагодарить? — Просто не упоминай меня в следующий раз, — усмехаюсь и хлопаю ее по плечу. Она улыбается, и я ухожу, доставая телефон. На экране — сообщение от Влады. Влада: Какой у тебя сейчас урок? — Биология. Но я в коридоре, а что? Влада: Мне нужно заяву от родителей написать. — Какую еще заяву? Влада: Мама хочет отвезти меня к врачу, но Наталья Алексеевна сказала, что без заявки не отпустит, а мой почерк сразу запалят. — А мама забрать тебя не может? Влада: Она на работе. Сказала, будет ждать возле больницы, если успеет. — Ты сама доберешься? Влада: Я же не маленькая. — Тогда жду тебя в коридоре. Я дохожу до ее класса. — Давно ждешь? — слышу знакомый голос. Она садится рядом, на подоконник. Волосы отбрасывает назад, дает мне чистый лист и ручку. Я начинаю писать, вспоминая, как это вообще делается. Рука двигается по бумаге. — Страшно? — спрашиваю, не поднимая глаз. — Очень, — тихо отвечает она, вертит пальцами, глядит в окно. — Наверное, больно будет... Я хмыкаю. — Не знаю. — Надеюсь, циститом не заболею, — натягивает натянутую, нервную улыбку. Я треплю ее по волосам, отдаю листок. — Удачи, — говорю и поднимаюсь. — Спасибо, — шепчет она. Я хватаю ее за затылок, чуть наклоняю голову и целую в лоб. Она замирает, потом улыбается. Я разворачиваюсь и ухожу, не оборачиваясь.

***

— Могу тебя поздравить, любимый, — подходит ко мне Игнат. Он захлопывает дверь раздевалки так, что металл звенит, и хлопает меня по плечу, ухмыляясь. — У нас физра с параллелью. — О боже, — фыркаю я, закатывая глаза и отворачиваясь, будто это новость уровня «все, конец света». И ровно в этот момент дверь снова открывается — и вваливается эта ебанная параллель. Толпа шумных, самодовольных, будто они сюда не на физру пришли, а на красную дорожку. И, конечно же, там он. Аделинкин Тимурчик. Его бы еще прожектором подсветить, чтоб наверняка. Стоит, улыбается, волосы в идеальном беспорядке. — Ебать, они меня бесят, — шепчет Игнат мне на ухо, доставая бутылку воды из портфеля и делая глоток. — А мы их, — усмехаюсь я, скользя взглядом по всей этой параллельной тусовке. Некоторые здоровались, кое-кто просто смотрел косо, будто мы им воздух портим. Остальные делали вид, что слишком заняты растяжкой или разговорами — будто нас нет. Мы с Игнатом выходим из раздевалки, и он оглядывается с таким выражением, будто его только что заставили нюхать носки после трехдневного похода. — Ненавижу, когда наш урок совмещают с параллелью, — возмущается он. — Завоняют всю раздевалку, а потом дыши этим, блять. — Если сегодня будут нормативы — мы в паре, — я слегка задеваю его плечом, будто предупреждаю. — Если Степаныч опять не придумает делать пару из девочек и мальчиков, — ухмыляется Игнат, подмигивая. — Смотри, какая у Алиевой задница. — Тебе бы только про задницы думать, придурок. — А что, благородное занятие, — смеется он. — Зато я наконец-то отпустил эту Анжелу. Думаю, с какой-то крошкой замутить и тебе советую. Хватит за Вронской сохнуть. Ты же у нас такой секси, любая под тебя бы легла. — Конечно, любая. Только вот Аделина не хочет под меня ложиться, — я резко раскидываю руки, будто показываю масштаб катастрофы, и бросаю на него косой взгляд, шагая к шеренге. Степаныч, как обычно, в своем репертуаре — орет на кого-то из параллели и уже начинает свою любимую песню: — Сегодня — нормативы! — Ебануться можно, — шепчу себе под нос. Наш физрук тот еще дебил. Он никогда не считает подтягивания правильно. Конечно, в норме подтягиваться должны по очереди, а не по двое и с разным количеством повторений. Я бы еще понял, если бы подтягиваться приходилось вместе, синхронно, но у нас все совсем по-другому. Я наблюдаю, как Игнат подтягивается, соревнуясь с каким-то типом из параллели. У обоих лица красные, вены на руках вздулись, а Степаныч аж сияет — ему эти соревнования, кажется, вместо виагры. — Давай, давай! — кричу Игнату, когда он почти догоняет соперника. Он спрыгивает, довольный, я хлопаю его по плечу. — Молодец! Вот так, туда их, этих выскочек. Он ухмыляется, вытирает пот со лба. — Пятифанов, Власов, запрыгивайте! — орет физрук. — Порви его к чертям, — сжимает мое плечо Игнат, и я хмыкаю: — Я подумал не в том смысле. Он ржет, хлопает меня по спине и подталкивает вперед. Я подхожу к турнику, вытираю ладони о шорты. Краем глаза замечаю, как Тимур целует Аделину в щеку. И в тот момент у меня внутри что-то просто щелкает. Раздражение, дикое, как будто мне на язык насыпали стекла. Он запрыгивает на турник рядом. — Так, стоп. Запрыгивайте одновременно, чтобы не было претензий, — говорит Степаныч, облокотившись на скамейку. Мы спрыгиваем, ждем сигнала. — Давайте! — орет он. Я запрыгиваю на турник одновременно с Тимуром. — Приготовились... начали! Первое подтягивание идет легко. Второе — уже хуже. К четвертому я слышу, как у Тимура дыхание даже не сбивается. Этот гад подтягивается как робот. Каждый подъем отзывается в голове — «не дай ему выиграть, не дай ему, блять, выиграть». — Давай, Рома! — слышу Игната. Но мой взгляд уже сам собой скользит в сторону — и все. Аделина. Подходит к Игнату сзади. Кладет руку ему на плечо. Встает на носочки, что-то шепчет ему. Я ничего не слышу. Ни Игната, ни Степаныча, ни себя. Я хочу знать, что она сказала. Что. Она. Сказала. Игнат кивает, бросает взгляд на меня, и говорит ей что-то в ответ. И улыбается. А потом машет мне рукой, орет: — Рома! Идиот, что с тобой?! Он тебя на десять подъемов обогнал! — Что? — выдыхаю я, будто очнулся. Пытаюсь ускориться. Тело горит. Ладони скользят, мышцы сводит, но я продолжаю. Пока он делает двадцать пять — я пятнадцать. Сука. Срываюсь, падаю, злюсь на все, включая кислород. Степаныч хлопает Власова по спине: — Молодец, Тимур! Я фыркаю, подхожу к Игнату. — Дерьмо! — рявкаю, пинаю портфель так, что из него вылетает бутылка. — Ебать, ты лох, — смеется Игнат, зарываясь пальцами в волосы. Я хватаю его за рукав. — Это ты виноват! О чем ты с Вронской шептался? Он ухмыляется. — Ревнуешь? — Конечно же нет! Мне просто интересно, — рявкаю и отпускаю. Он смотрит на меня чуть мягче. — Она спросила, есть ли у меня вода, — глухо говорит он. — У тебя? — я усмехаюсь. — Прям уж. — Я не понимаю тебя, — он вздыхает. — Ты проебал Власову из-за своей больной ревности, а виноват почему-то я. — Это было не из-за ревности, — фыркаю я. — Просто отвлекся. Он хлопает меня по плечу. — Пойдем, пока за нами не пришли. Мы молча выходим из раздевалки.

***

— Я хочу убить его. Нет, придушить. Меня рвет на части. — Ну смотри — Игнат валяется на кровати, закидывая в рот виноград, как будто у нас тут не разгар личного апокалипсиса, а чертова римская оргия. — Мы можем это прокрутить, — лениво бормочет он, — но сидеть, в случае чего, будешь ты. Он даже не смотрит на меня, просто бросает слова в воздух, щелкая пальцами, как будто дирижирует моим терпением. — Да хоть расстреляй, — бурчу я, подходя к окну, обхватываю ладонями холодный подоконник, будто тот хоть немного остудит мой кипящий мозг. — Я уже заебался за этим наблюдать, — выдыхаю сквозь зубы, не поворачиваясь. — Опять шторы закрыла? — спрашивает он, перекатываясь на спину. — Ну хочешь, я буду с тобой встречаться? Я поворачиваюсь к нему, усмехаясь, но больше от безысходности, чем от веселья. Он смотрит на меня с видом «ну а че, логично же». — Ну а что? Мы с тобой уже как семейная пара. — Иногда вместе живем, ругаемся, терпим друг друга. Осталось только кольца купить — и все, пока смерть не разлучит нас. — Звучит как ебаный кошмар, — фыркаю я, бросаясь на кровать рядом. Он довольно улыбается, как кот, что только что съел канарейку. Протягивает мне тарелку с виноградом, я беру пару ягод, кидаю в рот. Он поднимается, тянется, и с видом бодибилдера заявляет: — Кстати, зацени, какие у меня мышцы после сегодняшней тренировки. Господи, будто я не видел это уже тысячу раз. Он приподнимает футболку, оголяя торс — и я чуть не задыхаюсь от смеха. — Ты че, серьезно? — хриплю я. Но все же облокачиваюсь на локоть, лениво тянусь и провожу рукой по его прессу. Жар от кожи, мышцы под пальцами напрягаются, и я нарочно спускаю ладонь ниже — до самой ширинки. — Воу, воу, полегче, я же кончить так могу, — хохочет Игнат, прикусывая губу, будто его это дико забавляет. Я закатываю глаза, убираю руку и падаю на спину, раскидывая руки. — Дебил, — выдыхаю. Игнат тут же падает на меня сверху, наваливаясь всем весом. Я фыркаю, пытаясь скинуть его. — Свали нахуй, — ржу, упираясь в его грудь. Он катится в сторону, громко смеясь. — Давай в сайт знакомств зарегистрируемся? — внезапно говорит он, все еще дыша тяжело от смеха. Я поворачиваюсь, щурясь. — Айда, — выдыхаю, не особо задумываясь. — Да ну?! — он резко подскакивает, глаза горят, как у ребенка, которому подарили PlayStation. — Я просто не могу поверить! Он визжит от радости, а я ржу, глядя на этого идиота. Пока я валяюсь на кровати, смотря в потолок, он уже, оказывается, все оформил. — Как тебе вот эта? — спрашивает, подсовывая телефон. Я смотрю в экран. — Ниче се у нее сиськи, — выдыхаю. — Охо-хо, сразу с козырей пошел, — смеется он. — Ладно, ее себе оставлю. Он листает дальше, морщится, кивает, потом снова замирает. — А эта? Я подаюсь ближе. На экране — красивая блондинка. Нет, даже слишком красивая: кожа белая, глаза голубые, улыбка идеальная, как у тех, что на обложках журналов. — Правда, очень красивая? — спрашивает он, щурясь, как будто испытывает меня. Я поджимаю губу. — Красивая, но... — замолкаю. — Но что? — раздраженно бросает он. — Она блондинка. — Ах да, прости, она блондинка и очень напоминает тебе Вронскую! — театрально закатывает он глаза и падает на подушку. — Так, тебе нужно забыть Вронскую. Потрахаться с какой-то красоткой, как ты умеешь, и начать с ней встречаться. — Зачем? — поворачиваюсь к нему. — Чтобы представлять Аделину на ее месте и потом самому себя добивать? Голос звучит тише, чем я ожидал. Он качает головой, усмехаясь. — Ну тогда просто потрахайся. Без философии. Она, кстати, выглядит очень сексуально. — А сколько лет не пишет? — спрашиваю, скептически глядя на экран. — Думаю, семнадцать точно есть, — отвечает он. — Ага, — я усмехаюсь. — А на деле пятнадцать. Я таких уже видел. После таких «семнадцати» хочется идти к психологу, а не на свидание. — Мой милый Ромочка, — мурлычет Игнат. — У пятнадцатилетней не могут быть такие глаза. — Угу, глаза у нее и правда красивые. На тридцатилетнюю. — я фыркаю. Игнат заливается смехом. — Будешь под сиськой у нее лежать, на одной спать, второй укрываться, — ржет этот придурок. — Да пошел ты, — толкаю его в плечо, он ржет еще громче. Я встаю, зевая. — Будешь пиво? — Если холодненькое — буду, — ухмыляется он. — Я знаю. Жду тебя на кухне. — Сейчас приду, — подмигивает он, а я лишь машу рукой и выхожу. Коридор пуст, тихо. Спускаюсь по лестнице вниз, босиком — доски под ногами холодные. В этот момент щелкает замок входной двери, дверь приоткрывается, и я вижу Владу. — Как прием? — спрашиваю, мягко улыбаясь. Но она, прикрывая лицо ладонями, рыдает. Пробегает мимо меня, тяжело дышит, поднимается наверх, не говоря ни слова. — Эй, Влада, ты чего?... — но ответ только звук ее шагов, быстрых, дрожащих. — Что происходит? — я поворачиваюсь к маме, стоящей у двери. Она закрывает ее, оборачивается ко мне, тяжело выдыхает. — Поздравляю, — выдает она с такой интонацией, будто сейчас кого-то убьет. — Беременна твоя сестрица! Уму непостижимо — залететь в пятнадцать лет! — Что... — довольно слышно срывается с губ, но не моих. Я поворачиваюсь. Игнат стоит на лестнице, побелевший, как простыня.