Июль в венах

— Рома, что случилось? Игнат плетется за мной по коридору, как тень, которая не отлипает. Я вхожу в комнату, подхожу к окну, слушаю, как захлопывается дверь — звук ударил по нервам, как молоток. В голове гудит пустота, и одновременно — бешеный двигатель: все время на пределе, все время готов взорваться. — О чем твоя мама говорит? — его голос еле держится. — Что значит «Влада беременна»? — судя по тону, у него сейчас внутри ураган. — То и значит. — я резко поворачиваюсь к нему. Слова вырываются, как из раны: — Она беременна. Игнат шепчет тихо, будто проверяя, не шучу ли я: — От кого? Я молчу. Слова приторочены к горлу, они горят и режут. Не хочу произносить имя, но рот как-то сам тянет губы в улыбке, полной желчи. — Она же еще... — он путается, но в голосе слышится паника. — Она же ребенок, что это вообще значит? Ее что... — он замолкает. Растерянность на лице будто вспарывает мне ребра. Я срываюсь в коротком смешке. — Ее изнасиловали, — вырывается из меня по-надрывному. Я сжимаю зубы так, что режет по костям. Игнат побледнел, словно его только что вывернули наизнанку. Рот чуть приоткрыт, губы дрожат, но слов нет. Я отхожу к окну, к стеклу, которое сейчас — единственный твердый объект во всем мире. — Кто? — спрашивает он твердо, голос почти стал производным от угрозы. — Арагонский, — плевком бросаю фамилию. Она шершаво ложится в воздух. — Ты серьезно? — он хлопает глазами. — Он же в больнице. — Это я его туда отправил. В первый же день нашел и едва не задушил, если бы не менты. — я говорю это спокойно, и от моей спокойной речи кажется, будто стекло треснет. — Тебя менты забрали? — ахает он. — Представляешь? — я оборачиваюсь, и в голосе слышится смесь боли и злости: — Батя меня еще прихлопнул по-своему. Еще и пиздюлей отхватил. — Но за дело же избил, зачем пиздюли давать? — вздыхает Игнат. Он садится на кровать, закрыв лицо руками. — Хотя к чему я спрашиваю... Дядь Жена — конченый тип. — И не говори. — я отвожу взгляд. — Я хочу засудить его. Пятнадцать лет, правильно? — Откуда я знаю? — хмыкает Игнат, отворачивая голову. — То что я на юриста иду, не значит, что я в этом разбираюсь. Он поднимается, опуская руки, подходит ко мне, становится рядом. — Но я точно могу сказать, что если они оба несовершеннолетние, тогда наказание не будет таким жестоким. Суд учитывает возраст, поэтому его могут отправить в колонию. — Да мне плевать куда, хоть куда. Только, чтобы он был наказан. — я вскидываю руку, и Игнат хватает мое лицо, поворачивая к своему. — Я не гей, — признаюсь, качая головой. Он смеется, отпуская меня и падает на кровать, раскинув руки и ноги. — Для тебя и геем могу стать, — подмигивает он. — Твой пубертат мне не нравится, — улыбаюсь я. Его глаза тускнеют, ухмылка исчезает. — Что будет с Владой? — его голос теряет всю шутливость. — Я не знаю. — ложусь рядом. — Я просто хочу, чтобы с ней все было хорошо. — Я тоже хочу. Она же мне как сестренка. — он вздыхает. Я едва могу натянуть улыбку.

***

Я не общался с Владой уже неделю. Неделю, блять. Целых семь дней, в течение которых дом будто вымер: тишина, от которой скулы сводит. Влада сидела в своей комнате, как в гребаном бункере, не выходила почти вообще — только в туалет, и то так, будто ее кто-то преследовал. Мама ставила ей под дверь тарелки с едой, как будто Влада — пугливый зверек, который может испугаться света. Она не говорила ничего. Ноль. Пустота. Только шорохи за дверью. Я пытался с ней поговорить. Стучал. Звал. Бесился. Но все без толку — она будто исчезла из реальности. Не ходила в школу, не обедала с нами, даже папа перестал пытаться достучаться. Но иногда я видел, как к ней приходил этот ебаный Матвей. И вот это меня уже подрывало. Его замыленная рожа, его осторожный, будто жалостливый взгляд — как будто он имеет право. Как будто он понимает хоть что-то. Да уж, нихера он не понимает. Я иду по коридору, руки в карманах, взгляд — в землю. Устал уже от всего. Поднимаю голову — и вот, пожалуйста, идеальная картинка, чтобы окончательно испортить настроение: Аделина стоит в обнимку с Тимуром. Его подбородок лежит на ее макушке так, будто он ее собственность. Руки у него обхватывают ее талию, крепко, как будто маркировку ставит. Аделина прижимается щекой к его груди, обнимает его за живот — слишком мягко, слишком доверчиво. Меня от этого выворачивает. И, блять, как бонус — рядом стоит Игнат. Улыбается. Хохочет. Ему что, реально смешно? Миленькая семейная картина, епта. Я выдыхаю, прохожу мимо них, даже не глядя. Не хочу видеть это — иначе порву кому-то голосовые связки. — Мне пора, еще увидимся, — слышу позади голос Игната. Он догоняет меня, ноги еле переставляет в своей вечной расслабленности. — Где ты был первые два урока? — спрашивает. — Дома, — сухо отрезаю, ускоряя шаг. Не до разговоров. — Как Влада? Ей уже лучше? — Не особо, — фыркаю. — Иди лучше к этим приставай. — Ой, мой милый Ромочка ревнует? — тормозит Игнат, растягивая улыбку до ушей. — Конечно, ревную, — роняю я тоном «отъебись». — Как я могу тебя не ревновать? Это же невозможно. Он ржет, догоняя меня. — Мой мальчик... Он ржет так громко, что хочется дать ему подзатыльник. — Эти двое опять нежатся за углами? — кидаю взгляд через плечо. — Как всегда, — хмыкает он. — Кстати, хотел тебя о чем-то попросить. Он резко останавливается, загораживая мне путь. Ставит ладони мне на плечи, глядит так, будто собирается объявить о том, что женится. — Мой любимый Ромочка... — начинает он. Голос — приторный, как сгущенка. — Мне нужна твоя помощь. — Звучит ужасно, — замечаю. — Короче... мне нужно, чтобы ты отдал мне свой мотоцикл. На один денек. — А больше тебе ничего не отдать? — поднимаю брови, глядя прямо в его голубые глазищи. — Свою девственность... но увы, — улыбается он нагло. — А на самом деле? Зачем тебе мотоцикл? — Ну-у-у... — он тянет, чешет затылок. — У меня свидание в пятницу вечером. Ну... так что? — Я подумаю, — говорю, слегка усмехнувшись и хлопнув его по плечу. Приобнимаю за плечо. — Надеюсь, не с тридцатилетней? — Нет, — ржет он. — К счастью, не с ней. — А с кем? — А это секрет. И я всей душой надеюсь, что ты с ней не спал. — Хм, — хмыкаю, прижимая его плечо. — Мечтай.

***

— Арагонского на следующей неделе выписывают, — сообщает Игнат. Он шлепается на бетон рядом со мной — и сразу подскакивает. — Ебать, как ты на этом сидишь? Ты что, яйца себе отморозить хочешь? — Все возможно, — вздыхаю. Он бросает портфель на бетон и садится на него, как на трон. — Что мы будем делать с Арагонским? — спрашивает он. Он прикуривает от моей сигареты, затягивается, выпускает дым. — Мы? — переспрашиваю. — Да, мы, — улыбается он, глядя куда-то в небо. Я хмыкаю, хлопаю его по щеке. — Я, конечно, знал, что у него наклонности... — начинает он. — Но чтобы настолько... Поверить не могу. — Я тоже поначалу не мог, — выдыхаю, затушив окурок. — Она еще и беременна от него. Игнат замолкает. Правильно делает — не знает, что сказать. Мы выросли вместе — как семья. Это все больно всем. — Мне хочется придушить этого урода, — бормочет он. — А я хочу, чтобы он сел, — отвечаю. — Чтобы гнил там до конца. Как птица в золотой клетке. — Бог накажет, — тихо бурчит Игнат. — Но сначала это сделаем мы. — И как ты планируешь? — поворачиваюсь, ненамеренно улыбаясь. — Избить? Мне легче не стало. Я закуриваю новую сигарету. — Думаю, мама и папа заставят ее сделать аборт, — вырывается смех. — Они боятся скандала. Я смотрю в небо, наблюдая, как дым растворяется. — Могу поспорить, что отец Арагонского предложил моему деньги, чтобы Влада не написала заявление. — Думаешь? — Я знаю, — фыркаю. — Ему бы только деньги побольше да карман пошире. — Да, но знаешь... — начинает он, но внезапно хватает меня за плечо. — Рома. — Что?! Я поворачиваюсь — и вижу ее. Вронская идет к нам. Моя идеальная, ебаная, ненормальная Аделина. Она обнимает себя руками — видно, что ей холодно. Ее короткая белая куртка с мехом, юбка, колготки, ботфорты — и почему-то мне хочется снять с нее эту куртку, хоть что-то ей дать... только, чтобы согреть. — Привет, Игнат, — говорит она. Потом смотрит на меня: — И тебе привет, Рома. Я хмыкаю. Игнат обнимает ее по-дружески. Меня перекручивает. — Мы можем поговорить? — спрашивает она Игната. — Да, конечно, — улыбается придурок. — Наедине, — тише добавляет она, косо глядя на меня. — У нас нет секретов, — бурчу. — Но все же... — усмехается она. — Пойми. Игнат пожимает плечами, кладет ей руку на спину, и они отходят. Я тушу сигарету об бетон, щурясь. Они разговаривают. Я не слышу ни слова. Меня это бесит. Какого хрена они шушукаются? Наконец Игнат возвращается. — На этот раз тоже воды просила, м? — ухмыляюсь, толкнув его плечом. — Игнат, блять. О чем вы там щебечете? У нас секретов нет, забыл? Он закусывает губу. Вот этого делать ему нельзя — я и правда могу ему ее разбить. Он прислоняется к стене, долго смотрит на меня. Потом улыбается. — Ты точно хочешь знать? — Было бы странно, если бы нет. Он вздыхает. — Короче... Ты мой брат, я тебя люблю, но пойми... Аделина позвала меня к Власову на день рождения. Тишина. Он что, ебнулся? — День рождения Власова. А тебя зовет Аделина. У Власова языка нет? — Дело не в этом... — мнется Игнат. — Я решил, что пойду. Удар под дых. — Звучит как предательство, — вырывается хрипло. Я сжимаю зубы. — Хорошо, — мой голос становится ледяным. — Когда праздник? — В субботу. — Желаю удачи, — хмыкаю и иду в школу.

***

— Мне еще долго стучаться?! — я долблю в дверь кулаками так, будто она лично меня оскорбила. — Если ты сейчас ее не откроешь, я ее выбью! — Пошел к черту! — вопит Влада из-за двери. — Хватит стучать! Ты сейчас дыру там пробьешь, дебил! — Да мне вообще похер, — рычу я сквозь зубы и, уже не сдержавшись, влепляю ногой по нижней части двери так, что дом аж дрожит. Фыркаю, разворачиваюсь и топаю к себе в комнату, чувствуя, как внутри кипит раздражение. Бросив взгляд на кровать, вижу мигающий экран телефона. Звонит... Он. Тот самый «важный мужчина», который меня благополучно кинул — и сейчас, видимо, вспомнил, что я существую. — Охренеть, — бурчу я, нехотя поднимая трубку и прижимая телефон к уху. — Слушаю, — отвечаю сухо, без малейшего уважения. — Ромка, привет... ты подумал об мотоцикле? — слышу голос Игната. Запинающегося. Дышащего, будто за ним стая собак гонится. Я закатываю глаза. Ну конечно. Эта тема, от которой я надеялся, что он сам отстанет. — Ты сегодня дашь? — опять спросил он, тон такой... будто он реально не видит проблемы. — В рот? — усмехаюсь я. — Нет, не дам. — В рот? Или мотоцикл? — и слышно, как он лыбится. Как будто я не знаю эту его ухмылку, наполовину тупую, наполовину самодовольную. — В рот — может и нет. А вот мотоцикл дам. Если не разобьешься нахрен. — Спасибо! — орет он так, что я реально отдергиваю телефон, чтобы уши не вытекли. — Я сейчас к тебе приду и заберу! — Валяй, — хмыкаю я. Он моментально сбрасывает, даже «пока» не сказал. Я тяжело выдыхаю, подхватываю штаны с кресла, натягиваю их, затем кофту, и выхожу из дома. Открываю гараж — и внутри, как всегда, стоит папина машина и мой мотоцикл. Черный, блестящий. Я подхожу, провожу рукой по глянцевой поверхности. И сразу понимаю: Бензина — ноль. Ну зашибись. Оглядываюсь, шагаю к столу, где у нас куча инструмента и разного хлама. Беру канистру, подхватываю, и начинаю заливать топливо. И тут — конечно же. — Вот ты где. Я вздрагиваю так, что чуть не облил и себя, и половину гаража, и мотоцикл вместе с нами. — Блять, Игнат! — разворачиваюсь на него. — Хули ты так подкрадываешься?! Нормально зайти нельзя? Он заходит, протягивает руку, как будто ничего не случилось. Я пожимаю — и вижу, как его взгляд моментально цепляется за мотоцикл. И понеслась. Обходит. Разглядывает. Трогает. Лапает. — Можно вопрос? — спрашиваю я, наблюдая как он водит пальцами по хвосту мотоцикла. — Пальцами не трогай, а то мыть будешь, — цежу я. Он резко убирает руки, переводит взгляд на меня. — Для чего тебе он? — Я просто сказал ей, что у меня есть мотоцикл, — заявляет он, будто оправдывается. — Точнее... соврал, — ухмыляюсь я, скрещивая руки на груди. Он мнется, чешет затылок, отходит чуть ближе. — Я его заправил, если что, — говорю я. — И будь аккуратен. Он мне как жизнь дорог. — Да ты чего, сомневаешься? — корчит рожу, хлопает меня по плечу. — Сомневаюсь, — отрезаю я. — После прошлого раза особенно. В ремонт его отдавать будешь ты. — Да все норм будет! Че ты кипятишься? — Ну смотри мне, — фыркаю. Бросаю ему ключи. Он ловит, садится на мотоцикл, будто это его понтос-болид. — Открой гараж, — командует он. — Охренел? — но все же иду, открываю. Оборачиваюсь: — Чтобы ты мне его не разбил. И не поцарапал. И был дома завтра. Понял? — Да понял я! — фыркает, прокручивая ключ в замке. — Ты хоть помнишь, как ехать? — Конечно. — Только не дай бог попадешься ментам. — Я профессионал. — Ага. Профессионал пиздеца, — бурчу, но он уже уезжает. Игнат свалил. И я тоже возвращаюсь домой.

***

— Какие же вы засранцы, а. Стою перед ними, раздраженный, как кипящий чайник. — Вместо того, чтобы поддержать бедного Ромочку, вы вдвоем еще и пиздуете к Власову на день рождения?! Меня реально трясет. Друзья так не делают. Друзья не подставляют. Ну хотя бы предупредить могли. — Да не злись ты так. Хочешь — иди с нами, — Игорь пожимает плечами и захлебывается пивом, будто это что-то объясняет. Мне так хочется ему прописать в челюсть, чтобы посмотрел, как он захлебнется уже зубами. А Игнату — сверху. — Ты издеваешься? — раскидываю руки. — Предлагаешь мне пойти к человеку, которого я терпеть не могу? Ты вообще головой думаешь или ты там себе что-то отморозил? — Ну а что? — вмешивается Игнат. — Всю жизнь его ненавидеть не вариант. Надо налаживать отношения. И к тому же, он сказал, что можно приходить и без подарка. — Как прошло свидание? — поворачиваюсь к нему. — Хуево. — Вот и сиди тихо, — отрезаю, отворачиваясь. Перевожу взгляд на Будаева. — А ты? Как додумался до такого бреда? — Чтобы Игнату скучно не было, — он ухмыляется. — Ну реально, пойдем с нами, и будет тебе счастье. — У меня завтра дела, — рявкаю. — Интересно какие? — подает голос Чернецкий. — За Вронской из окна подглядывать? Мой кулак даже дернулся. Он стебется? Он реально стебется? — Так, хватит ссор в моем доме, — встревает Бяша, ставя бутылку на стол. — Сейчас Катька придет. Так что давайте, господа, выкатывайтесь. Я хватаю куртку, резко — и выхожу, не прощаясь. Игнат — естественно — плетется за мной. — Да не раздувай из мухи слона... — его голос раздражает даже воздух. Я останавливаюсь, резко разворачиваюсь, хватаю его за горло и прижимаю к стене. — Я не раздуваю, — прошипел я. — Просто так не делается. Ты мог мне сказать. Прямо. А не шептаться за углами в надежде скрыть это от меня. Это больнее, чем то, что ты идешь к нему. Отпускаю. Разворачиваюсь. Иду дальше. У дома Бяши — мой мотоцикл. Подхожу. — Где ключи? Игнат молча вытаскивает и кидает мне. Я ловлю в воздухе, сажусь на мот, включаю зажигание, надеваю шлем. Он подходит ближе. — Может, подвезешь домой? — спрашивает. — А больше тебе ничего не сделать? — шиплю я. Я даже не слушаю ответ — выкатываю мотоцикл и просто уезжаю, оставляя его там стоять.

***

Я тихо стучу ногтем по стеклянной бутылке пива — этот звук будто стягивает все вокруг, собирает мысли в одну линию, выравнивает настроение. Мой взгляд медленно скользит с одного на другого. Денис и Сева. Два этих брата-акробата, два комедианта, два идиота, без которых раньше наша компашка была как без бензина — вроде есть, но никуда не едет. Когда они свалили к бабке «на месяц», я думал, что реально месяц. Но нет. Они, блин, пропали на год, как будто их Млечный путь сожрал. — И надолго вы? — спрашиваю я, переводя взгляд на Дениса. Он смотрит на меня своими голубыми глазами так спокойно, будто не исчезал двенадцать месяцев без смс и звонка. Волосы у него еще влажные от дождя — темные, ложатся на лоб прядями, и от этого он выглядит каким-то чересчур спокойным. — Всего на два месяца, — встревает Сева, прихлебывая свой горячий шоколад так уверенно, будто он — герой романтического фильма. Откидывается на спинку стула, вытягивает ноги, как барин: — Думаем, может, летом приедем сюда на мое семнадцатилетие. — В честь этого пить будем как не в себе, — усмехаюсь я. Денис фыркает. — Скорее на твое восемнадцатилетие, — смеется он. — Вот тогда уж точно можно набухаться как не в себе. — Это тоже вариант, — поддакиваю я. В этот момент к нам подходит официантка — аккуратная, молодая, с собранными в хвост волосами. На ее подносе — наш заказ: два кофе и десерты. Она ставит чашки, чуть прижимая поднос к форме, и бросает нам ту самую официантскую, профессиональную, но теплую улыбку. — Приятного аппетита! Это все, что вы заказывали? — Да, спасибо, — отвечает Денис. — Хорошего дня, — она кивает и уходит к кассе. Севу тянет на разговоры — как всегда. — Ромка, ты все еще работаешь официантом? — спрашивает он, будто не знает, что я вечно торчу на работе больше, чем дома. Я отрываю взгляд от лимонного пудинга, на который смотрел, будто он сейчас мне все расскажет о смысле жизни. — Конечно. Только в этом месяце у меня больше свободного времени, но мало часов. — Почему? — Много работников взяли. — пожимаю плечами. — Начальство говорит, что к концу месяца все решится. Сейчас пол-города на подработку метется. — М-да... — протягивает Сева. — А мы с Денисом как блудники. Ничем не паримся. — Вам повезло, — ухмыляюсь я. — А мне вечерами дома тухнуть неохота. — Ты как всегда, — смеется Денис. — Даже не удивлен. Я делаю глоток кофе, а потом спрашиваю то, что крутилось в голове: — А вы только вдвоем приехали? Или ты Аню с собой взял? — обращаюсь к Денису, который уплетает клубничный тарт с видом, будто не ел сотню лет. Денис грустнеет. — Ее мама не отпустила. Хотя она очень хотела. Я хотел ее с тобой, Бяшей, Игнатом и девочками познакомить. Со старой компанией... ну, как сказать. Я отворачиваюсь к окну. Смотрю, как дождь поливает парковку и дорогие машины. И вдруг — будто кто внутри меня тихо выдохнул: — Нет больше нашей компании. Парни одновременно переглядываются. — В смысле — нету? — Денис хмурится. Я перевожу взгляд обратно. — После того как вы уехали... да еще до этого... когда Аделина начала ходить с Тимуром, она отдалилась. А за ней — Злата и София. София вообще теперь с другой компанией гуляет. А Злата... она как будто каждый день холоднее к Аделине становится. Сева задумчиво водит взглядом по столу. — Интересно, почему... Они ведь двоюродные сестры. Казалось, что близки как никто. Денис наклоняется к уху Севы и начинает ему что-то нашептывать. — Эй, — хмурюсь я, — вы чего там? — Да так, ничего, — отмахивается Сева. — Кстати, почему Игнат с Бяшей не пришли? — На дне рождения, — отвечаю, нарочито сухо. — У кого? — У Тимура. Денис криво улыбается. — Честно? Я думал, что они неделю пройдут. Максимум месяц. Сева кивает. — Да, мне тоже так казалось. Мне вообще думалось, что Аделинке нравятся парни поехавшие... а не такие элегантные, как Тимур. Я ржу. Денис ржет. Сева хлопает глазами. — Чего вы ржете? — Ну если Тимур — элегантный... тогда я космонавт, — захлебываясь смехом, выдает Денис. — И то правда, — хмыкаю я и допиваю кофе. — Ладно, поели — теперь можно и бухнуть на лавочке. — Но дождь, — напоминает Сева, заглядывая в окно, где льет как из ведра. — Да когда нас это останавливало? — Денис уже натягивает куртку. Я беру свою, делаю последний глоток кофе и доедаю остаток пудинга.

***

— Ваше холодное пиво! — восклицает Денис, таща четыре бутылки под мышкой и две в руках. Следом Сева несет по бутылке водки. Такое чувство, будто этот вечер — наш личный выпускной. — Ого! — хлопаю в ладоши. — Это мы за ваш приезд так празднуем? — Конечно, — улыбается Сева. — Тебе вообще пить нельзя, — поддевает Денис, ставя бутылки на лавку. Он треплет Севу по волосам. Я слышу, как тот фыркает. Денис садится рядом со мной, протягивает мне бутылку. — Пиво или что-то покрепче? — Сначала пиво... потом покрепче, — ухмыляюсь, открывая пиво об край скамейки. Пена повисает на горлышке — я делаю жадный глоток и откидываюсь на спинку лавки, закрывая глаза. — Вот скажи, Рома, — Денис подвигается ближе, — у Игната девушка есть? Или он снова в своем прайме холостяка? Я улыбаюсь. — После вчерашнего он в этом году вообще ни с кем не заговорит. — А что было? — сразу интересуется Сева. — Да так... — я делаю глоток. — Он на свидании был. Я ему мотоцикл дал. Так вот... Когда он в конце хотел подвести девушку — дал газу так, что она вылетела нахрен с сиденья! Я ржу как конь, и Денис ржет вместе со мной, чуть не захлебываясь пивом. — Вообще-то это не смешно, — бурчит Сева. Мы переглядываемся — и смеемся еще сильнее. Пустые бутылки начинают скапливаться у моих ног. Теплый дождь стекает по лицу. Севу слегка разморило, но он все еще самый трезвый среди нас. Денис, согнувшись к дереву, блюет с таким страданием, будто его бросила жена и забрала детей. — Я больше пить не буду... это хуета... — заикается он, открывая очередную бутылку. — Ты так всегда говоришь, — напоминает Сева. — И продолжаешь пить, — добавляю я, допивая водку. Меня уже слегка шатает. Хотя «слегка» — это я скромничаю. — Хочу еще водки, — грустно протягиваю. — Дай пива. Денис подает бутылку — я делаю пару глотков и возвращаю. И тут Сева вдруг щурится: — Подождите... а разве Аделина не на дне рождения Тимура? — Что? — я распахиваю глаза. — Вот же она. — он тыкает пальцем в сторону дороги. Я следую его пальцу. Силуэт. Это Аделина. И она плачет. Горло перехватывает. Сжимаю зубы. Денис тихо спрашивает: — Что с ней? — Понятия не имею, — отвечаю, не отводя взгляда. — Аделина! — зовет Сева. — Иди к нам! Она резко поднимает голову. Наши взгляды встречаются. Ее глаза красные... стеклянные... будто все внутри нее сейчас разваливается на куски. Но когда взгляд с меня перескакивает на парней — ее уголки губ чуть поднимаются в слабой попытке улыбки. Она подходит. — Привет... — шепчет. — С приездом. — Садись, — Денис пододвигается, освобождая место. Она садится между нами, дрожит всем телом. — Ты замерзла, — он снимает куртку и надевает ей на плечи. — Что случилось? Почему ты под дождем одна? — Разве ты не должна быть на дне рождения Тимура? — спрашивает Сева. Она облизывает пересохшие губы, поджимает их. Опускает голову. Молчит. — Просто... ушла, — отвечает глухо. — Что-то случилось? — Денис протягивает ей пиво. — Спасибо... — она делает несколько быстрых глотков. Руки дрожат. И вдруг — как будто внутри нее что-то резко лопнуло — она хныкает, всхлипывает и говорит: — Да!... Этот козел Тимур... обнимался с этой... шалавой Златой! — Похоже, у нее хобби — лезть к парням, которые нравятся тебе, — фыркает Сева. Аделина разрывается полностью. — Пусть катится к черту!.. Ублюдок конченый!.. — она плачет громче, закрывая лицо руками. Денис бережно обнимает ее, прижимая к себе. Сева тихо что-то ей говорит, пытается отвлечь, подбодрить. — Да забей ты на него, — тихо выдыхаю я. Аделина отстраняется, медленно поворачивается ко мне. Заплаканные глаза блестят в тусклом свете ночного неба, будто она держится из последних сил. — Как я могу забить на него, если я люблю его? — шепчет она, не отводя взгляда от моих глаз. Я чувствую, как что-то тяжелое оседает где-то глубоко в груди.