Июль в венах

Я ушел еще задолго до рассвета. Просто встал, оделся в темноте, стараясь не шуметь, и съебался. Проснуться на заднице Игната было не самым приятным опытом в жизни, но и, если уж честно, не самым ужасным. Надо отдать должное: задница у него довольно-таки мягкая. Познавательный, мать его, процесс. Запишем в копилку бесполезных знаний. Просыпаюсь от звонка. Конечно же, от Игната. Я бы удивился, если бы было иначе. Этот долбоеб всегда мне звонит, как только солнце начинает вылезать из своей сраной норы. Иногда это бесит до желания разбить телефон о стену. Я на ощупь нахожу мобильник, тыкаю в экран и сразу включаю громкую связь. — Сука, Рома, ты что там, блять, застрял?! — ворчит он, даже не здороваясь, почти орет, будто я ему денег должен. Я моргаю, пытаясь понять, где нахожусь, и медленно приподнимаюсь на локтях. — Что?... Что ты несешь? — бормочу я, приподнимаясь и садясь на кровать, потирая лицо ладонями. — А... блять, — слышу, как он цокает. — Аделина, какого хуя ты не отзываешься? Я думал, это Рома в туалете уснул! Он говорит явно не со мной. Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю. Вот же я долбоеб, что ушел так рано. — Дай мне во что-то переодеться, — доносится женский голос. Спокойный, сонный. Сердце неприятно дергается. — Прости, Ромчик, — наконец возвращается ко мне Игнат. — Я подумал, что это ты в туалете. Кстати... я что-то не понял. А ты где вообще? — Дома, — хмыкаю я, скидывая ноги с кровати. — А хули ты дома? — Ушел, — сухо отвечаю. — Когда все спали. — Вот именно, — фыркает он. — А нахуя ты ушел? — Просто захотел, — сухо отвечаю и иду дальше, стараясь не думать. — Кстати, ты слышал, что в пятницу будет школьный дискач? Я резко торможу, лицо само собой кривится. — Да ну? Нахуя? — вздыхаю, спускаясь по ступенькам вниз. — Надеюсь, ты не идешь? Игнат вздыхает — и я даже вижу это мысленно. Он сейчас точно чешет затылок. — Ну-у... — тянет он. — Я, собственно, иду. И... по крайней мере, надеялся, что ты тоже. — Как всегда? Все 8–11 классы? — спрашиваю, прижимая телефон плечом к уху и наливая себе воды из-под крана. — Как всегда. — Я подумаю, — коротко отвечаю. И в этот момент замечаю, как по лестнице спускается Влада. Сонная, в пижаме, волосы растрепанные, глаза еще не до конца открыты. — Я позже тебя наберу, — говорю и сбрасываю. Она поднимает на меня взгляд и улыбается — мягко, по-домашнему. — Добре утро. — Сядь, — резко говорю. Улыбка на ее лице медленно гаснет. Она хмурится, но все-таки переводит взгляд на диван, обходит его и садится, положив ладони на колени. Я прислоняюсь к столешнице, скрещиваю руки и ноги, наклоняю голову вбок. — Где ты была вчера? Она приоткрывает рот. Закрывает. Сглатывает. — Гуляла с друзьями, — отвечает наконец и встает. — Разве тебе не ясно? Проходит мимо меня к холодильнику, открывает его, достает пачку апельсинового сока. — А что за парень отвечал за тебя? — спрашиваю, сверля взглядом ее спину. Она застывает. Стакан зависает в ее руке. — Просто знакомый, — говорит и поворачивается ко мне. — Что за чрезмерная опека? — Я просто переживаю за тебя, — отвечаю сквозь сжатые зубы. Она смотрит на меня, бегает глазами по лицу, будто ищет что-то... оправдание, разрешение, хрен его знает. — У меня на это есть родители, — говорит она и ставит стакан на стол рядом со мной. — А не ты. И просто разворачивается, идет обратно к лестнице. Которым на тебя плевать. Фраза жжет язык, рвется наружу, но я молчу. Это было бы слишком мерзко. Слишком эгоистично. Я закрываю лицо рукой и тяжело вздыхаю.

***

— Игнат, ты подонок, — вырывается из меня, как только я его вижу. Этот хмырь сидит довольный за столиком в ресторане, развалившись так, будто это его личная территория. Одет ровно так, как и я: черные штаны, свободная кожаная куртка, темные очки. Только на нем это выглядит как «я охуенно живу», а на мне — как «я не знаю, зачем вообще сюда пришел». Вид у него соответствующий — самодовольный, довольный, с этой его идиотской полуулыбкой, от которой хочется одновременно дать в челюсть и закатить глаза. Я до сих пор не понимаю, зачем он сказал мне так одеться. Мы выглядим как два сбежавших зека. Или как парочка, которая пришла мутить темные дела. Отлично, просто заебись. Я сажусь напротив него, отодвигая стул ногой, и смотрю прямо в лицо. — Зачем ты позвал меня? — наклоняюсь чуть вперед и пожимаю ему руку. Игнат улыбается шире, словно именно этого и ждал. — Просто пригласил тебя поужинать со мной, — отвечает он и подпирает щеку рукой, разглядывая меня с каким-то слишком довольным выражением. — Сейчас только обед прошел, — исправляю я сухо. Игнат цокает языком и закатывает глаза, как будто я только что испортил ему весь романтический настрой. — Да хоть завтрак, — фыркает он. — Это же не мешает побыть нам вместе. Он тянет руку ко мне через стол, дергает бровями, приподнимает очки и подмигивает — так, будто я не его друг, а очередная девка, которую он решил очаровать. — Боже, заткнись, — вздыхаю я и отвожу взгляд, замечая официантку, идущую к нам с подносом. — Вот, заказал любимому поесть, а он меня подонком обозвал, — драматично вздыхает Чернецкий, прижав ладонь к груди. — Блять, — тихо шепчу я, прикрывая лицо ладонью. — Здравствуйте, ваш заказ, — говорит официантка, ставя на стол два стейка тальята, бутылки колы и... пасту феттуччине альфредо. Я смотрю на него. На пасту. Потом снова на него. Я ненавижу эту пасту. И этот мудак это знает. — Спасибо, — ворчит Игнат, будто делает одолжение всему миру. Девушка уже собирается уйти, но вдруг замирает. — Рома? Я поднимаю голову. Да твою ж мать. Мне хочется застонать, выругаться, провалиться под стол — но я только натягиваю улыбку. — Ты когда на работу вернешься? — спрашивает она обеспокоенно. — Босс грозится тебя уволить, если ты не появишься к следующему понедельнику. Я снимаю очки и смотрю на нее уже без фильтра. — Не переживай. Я вернусь, — отвечаю спокойно. — Я-то не переживаю, — фыркает Мира. — Но нам не хватает работников. И брать твои заказы на себя мне не особо хочется. — Да ладно тебе, — усмехаюсь я. Она качает головой. — Это все по вашему заказу? — уже натянуто улыбается Игнату. — Да. — отвечает он. — Хорошо, приятного аппетита. — говорит она и, бросив на меня косой взгляд, уходит. — Так ты же говорил, что занят на работе, — усмехается Игнат, притягивая к себе тарелку со стейком. — Я тебе три раза на этой неделе звонил. Ах ты врун еще тот. — Ты пасту, надеюсь, себе заказал? Он кивает, жуя мясо с таким удовольствием, будто это лучшее, что случалось с ним в жизни. — Сука, ну и вкусно же у вас тут готовят, — мурчит этот довольный кот. — Знаю, — отвечаю я и притягиваю тарелку к себе. Мы едим молча какое-то время. Только приборы, жевание и довольные взгляды Игната в мою сторону. — Ну и что? Ты решил? — вдруг говорит Игнат. — На счет школьной дискотеки? — Ага. — Не знаю, — отвечаю честно. — Но завтра я точно иду с Владой выбирать платье, потому что все ее подруги заняты и мама тоже. — Оу, забавно, — хмыкает он. — А ты? — поднимаю на него взгляд. — Обижаешь, — ухмыляется он. — Конечно пойду. Кто же бухло пронесет, как не я. — Ну да, ну да, — ворчу. — И тебе советую пойти. Когда мы еще будем на школьной дискотеке? — Да в любое время, если школьный совет захочет, — глухо отвечает он. Игнат вдруг достает телефон, что-то быстро набирает и поворачивает экран ко мне. — Власова завтра не будет. — Откуда ты знаешь? — От Бяши, — ухмыляется он. — Оказывается, наш Игорек любит за гаражами с его дружками зависать. Вот и поделился. — И что с того? — И то! — оживляется он. — Это значит, что ты сможешь пригласить Вронскую на танец! — Она не пойдет со мной, — говорю тихо. — Я уже пытался. Не раз. — Рома, не будь сыклом, — ворчит он. — Если Тимура не будет, у тебя больше шансов. — Да ему плевать, — выдыхаю я. — И ей тоже. — Плевать тебе должно быть, — бурчит он. — Главное — что это значит для тебя. — Вот именно. Для меня это слишком много значит, — признаюсь. — Настолько, что я, блять, обосусь от радости, если она согласится. Я закрываю лицо ладонью. Игнат смеется. — Только не при ней, — ржет он. — Ладно, Ромыч. Не хочешь прокатиться? — А ты на чем? — Увидишь, — хмыкает он, поднимаясь. — Ну что, детка! — визжит Игнат, резко разворачиваясь ко мне лицом прямо посреди тротуара. Он делает несколько шагов назад, чуть не спотыкаясь о бордюр, и распахивает руки так широко, будто собирается обнять весь этот ебучий город. — Я весь твой! — орет он на всю улицу, наплевав на прохожих. — И я до ужаса хочу тебя! Я невольно фыркаю, губы сами растягиваются в ухмылке. — Скорее до усрачки, — бросаю я, качнув головой. Игнат, будто только этого и ждал, начинает идти вперед, подпрыгивая, крутясь вокруг своей оси, напевая какую-то бессмысленную чушь, размахивая руками. Он выглядит как человек, у которого в голове вечный фейерверк — и он абсолютно неуправляемый. Мне всегда казалось, что им кто-то движет. Не логика и не здравый смысл — а дебилизм. — Ты же вроде не пил, — хмыкаю я, ускоряя шаг, чтобы его догнать. — Чтобы быть в настроении, не нужно пить, — отвечает он легко, даже не оборачиваясь, и внезапно хватает меня за руку, резко тянет в сторону. Я спотыкаюсь, матерюсь сквозь зубы, но позволяю себя утащить. — Зачем мы идем на парковку? — поворачиваюсь к нему, когда он отпускает мою руку и начинает идти задом, не сводя с меня глаз. — Что ты делаешь? Я едва успеваю договорить, как этот хмырь расплывается в довольной, почти детской улыбке и театрально тыкает обеими руками влево. — Та-да-да-дам! — торжественно заявляет он и хлопает в ладоши. Я перевожу взгляд. Черная машина. Тонированная, блестящая, ухоженная. Не из дешевых — это видно сразу. Такая, рядом с которой хочется невольно выпрямить спину и задуматься, не перепутал ли ты парковку. — Ты че, опять машину угнал? — бросаю я, прищурившись. — Ну че значит угнал? — лыбится он и пафосно жмет кнопку на ключе. Машина коротко пикает, фары моргают. — Одолжил. Я качаю головой, усмехаясь, и подхожу ближе. Этот человек неисправим. Игнат садится за руль, хлопает дверью, а я обхожу машину и устраиваюсь рядом. Салон загорается мягким светом — все внутри выглядит так, будто стоит больше, чем вся моя жизнь. — Сука, Ромыч! — вопит Игнат, почти пища от восторга. — Я себе такую куплю, вот увидишь! — Ага-ага, — киваю, давясь смешком. — Купит он. — Не начинай, — он слегка толкает меня в плечо, заводит двигатель и выруливает на дорогу. И тут же — музыка. Громко. Слишком громко. — Знаешь ли ты, вдоль ночных дорог! — орет Игнат так, будто собирается пробить динамики голосом. Мне кажется, еще чуть-чуть — и стекла треснут, а машина взлетит к чертям. — Да боже... — вздыхаю я, отворачиваясь к окну. — И в январе пусть бьется серый дождь к нему в окно! — не унимается он. Я уже надеюсь, что он заткнется, но нет. — Пусть обнимает не меня, но помнит все равно! — он поворачивает голову и смотрит на меня. — Все ровно... — тихо подпеваю я, сам не замечая, как втягиваюсь. — Да, давай, Ромка! — улыбается он. — А за окном сжигает фонари проклятый дождь! Он не поет — он реально проживает это. Как будто каждая строчка ему под кожу заходит. — Мой нежный мальчик, ты прости меня за эту дрожь, — продолжаю я, повернувшись к нему. — И пусть сквозь слезы прошептала тихое "Прощай..." — тянет он так, будто закончил консерваторию. Я смеюсь, тянусь к магнитоле и убавляю громкость. — Зачем тебе машина вдруг понадобилась? Игнат крепче сжимает руль. Его плечи чуть напрягаются. Он смотрит только на дорогу. — У меня, короче, свидание сегодня, — признается он. — С кем?! — выдыхаю я, реально охренев. — С девушкой, — он поворачивается ко мне и улыбается. — Кажется, сегодня у меня будет секс. — Оу, даже не сомневаюсь, — закатываю глаза. — Но с какой именно? — Она не из нашей школы, — пожимает плечами. — Ты ее не знаешь. — Имя-то хоть есть? — Аня. Если не ошибаюсь. Он на секунду замолкает, будто что-то прикидывает в голове, и потом резко добавляет: — Слушай, Ромыч. Я поворачиваюсь к нему, инстинктивно напрягаясь. В его голосе появляется что-то слишком серьезное для обычной болтовни. Устремляю взгляд в его глаза, ловлю отражение дороги в темных зрачках. — Ты умеешь делать куннилингус? Я ахаю. Реально ахаю, как идиот, потому что мозг просто зависает. Воздух будто вылетает из легких. — Что делать? — переспрашиваю я, нахмурив брови, будто он только что заговорил на другом языке. — О боже... — ворчит он раздраженно. — Куни умеешь делать? — уточняет он. Он тяжело вздыхает, отпуская одну руку от руля, и зарывается пальцами в волосы, взъерошивая их еще сильнее. — Языком по женской киске водить умеешь? — Что за вопросы у тебя такие неуместные? — огрызаюсь я, чувствуя, как уши начинают гореть. — Умеешь или нет? — давит он, не глядя на меня. — Я такой хуйней не занимаюсь, — отрезаю резко, отвернувшись к окну. — Да ну тебя, — усмехается Игнат и возвращает взгляд на дорогу. — Я думал, ты первый в очереди за этим стоишь. — Зачем тебе это вообще? — бурчу я, раздраженно барабаня пальцами по колену. — Хочу попробовать, — пожимает он плечами так легко, будто речь идет о новом вкусе мороженого. — Вот и решил узнать, что к чему. — цокает языком и тут же, словно переключая тему: — А ты... Кстати, слышал, что Бяша с Катей наконец-то в люди выйдут? Вместе. Он ухмыляется, явно предвкушая зрелище. — Хочу уже на это побыстрее посмотреть. — И я хочу, — отвечаю я тише, подпирая щеку рукой и утыкаясь локтем в стекло. — Хоть кому-то везет в отношениях. Машина на секунду наполняется тишиной. — До сих пор поверить не могу, — говорит Игнат, — что ты всерьез сказал, что хочешь жениться на Вронской. — Не только жениться, — усмехаюсь я, чувствуя, как внутри все сжимается и одновременно греется. — Да-да, и иметь от нее детей, — смеется он, сворачивая за угол. — Ну и как будут звать ваших детей? — Когда родятся — узнаешь, — отвечаю, откинувшись на спинку кресла и скрестив руки. Я смотрю на него пристально, будто решаясь на что-то важное. — Пообещай, что будешь крестным отцом моей дочери. — Дочери? — он смеется, бросая на меня взгляд. — Далеко ты зашел, дорогой. Я улыбаюсь, приподнимая уголок губы. Губы пересохли, и я машинально облизываю их, потом вытягиваю руку вперед. — Поклянись, — требую, сгибая все пальцы, кроме мизинца. Игнат смотрит сначала на мизинец, потом на меня. Издает короткий смешок, но улыбка с лица не сходит. Он переплетает свой палец с моим и сжимает. — Обещаю, — говорит он мягче, чем обычно. — Будущий папочка. — Иди к черту, — фыркаю я, убирая руку и отворачиваясь к окну. — Во сколько у тебя свидание? — В пять, — коротко отвечает он, сворачивая на улицу, где я живу. — Прости, зайчонок, но мне еще домой заехать нужно. — Нахрена ты вообще меня позвал? — бурчу я. — Заказал словно девчонку на два часа и уехал к другой на свиданку? — Вообще-то почти что на три, — ухмыляется он. — Я уже говорил, что соскучился по тебе. Ты же знаешь, как мне тебя не хватает. Я хмыкаю, когда мы подъезжаем к моему дому. И тут я вижу Аделину и Тимура. Они целуются, и в этот момент все внутри меня резко переворачивается. Горло сжимает так, будто туда засунули кулак. Тошнота накрывает мгновенно. Я рывком открываю дверцу, высовываюсь наружу — и меня выворачивает. Горько и мерзко, даже до слез. — Ромыч, ты как?! — тревожно спрашивает Игнат. — Ужасно, — выдыхаю я, вытирая рот рукой. Я поднимаю взгляд. Аделина чмокает Тимура в щеку, улыбается — и уходит в дом. Тимур еще пару секунд смотрит ей вслед, потом разворачивается и идет прочь. — Спасибо, что подвез, — говорю я, выходя из машины. — Удачно тебе потрахаться. — Спасибо, — улыбается он криво. — Я бы поцеловал тебя на прощание, но я что-то брезгую. — С каких пор ты брезгуешь мной? Он закатывает глаза. — Ладно, Ромка. Надеюсь, увидимся в пятницу на дискотеке. — Давай. Я закрываю дверцу, машу рукой. Игнат уезжает. А я иду домой. Хорошо, что хоть недалеко остановил. Я подхожу к дому и открываю дверь. В лицо тут же бьет теплый воздух. Домашний. Пахнет выпечкой, чем-то сладким, уютным. Так пахнет только здесь. Так пахнет «все хорошо», когда внутри ни хуя не хорошо. Мама выходит из кухни и замечает меня, стоящего у прохода. Она останавливается, вытирая руки о полотенце, смотрит внимательно — не пристально, не с подозрением, а по-матерински. Будто сразу чувствует, что со мной что-то не так, но не лезет. — О, Рома, привет, — говорит она мягко. — Как погулял с Игнатом? Я дергаю плечом, машинально тянусь к молнии кожаной куртки. — Отлично, — мямлю, даже не глядя на нее. — Стой, не снимай, — вдруг говорит мама и тут же разворачивается обратно на кухню. Я застываю посреди прихожей. Руки зависают в воздухе. Уже знаю, блять. Уже понимаю, к чему все идет. Через секунду она возвращается — с пирогом. Круглым, аккуратным, еще теплым. Я закатываю глаза так сильно, что аж виски ноют. — Только не говори... — Да! — радостно восклицает мама. — Ты отнесешь его тете Ирине и скажешь, что я все-таки попробовала сделать его по рецепту ее мамы. — Ее мать ненавидит печь пироги, — ворчу я, перехватывая блюдо поудобнее. — Мы с Аделиной как-то отравились, если ты забыла. — А ну не ворчи, — цокает мама. — И скажешь ей, что я сегодня к ней зайду. — А ты не можешь это сказать, когда сама пойдешь? — не сдаюсь я, уже заранее зная ответ. Она сует мне пирог в руки, будто ставит точку. — Не могу. У меня печенье печется. С шоколадной крошкой. Твои любимые! — Конечно... — выдыхаю я. — Но за рецепт сама скажешь! Я открываю дверь и выхожу, аккуратно придерживая этот чертов пирог, будто он не просто выпечка, а какая-то важная миссия. Перехожу дорогу, сначала стучу — тишина. Тогда жму на звонок. Дверь открывает тетя Ирина. — Ромочка! — улыбается она и тут же обнимает меня так, что я едва не роняю пирог. — Привет, мой мальчик! Она отстраняется, целует меня в обе щеки и снова улыбается. — Не стой на пороге, проходи, — подталкивает меня внутрь. — Я ненадолго, — говорю я. — Мама пирог передала. — А сама почему не пришла? — спрашивает она, забирая пирог и внимательно глядя на меня. — Сказала, что позже зайдет, — отвечаю я. Мы идем на кухню. Я сажусь за стол. Тетя Ира режет пирог, ставит чайник. — Как у тебя дела? — спрашивает она, наливая чай. — Все хорошо? Я подношу чашку к губам, делаю глоток. Горячо. Чуть обжигает. — Да. Все нормально, — улыбаюсь. — В школе тоже. — А на любовном фронте? — осторожно улыбается она. Я усмехаюсь и отвожу взгляд. — Вы же знаете... Она кладет ладонь поверх моей руки, сжимает мягко, по-матерински. Хочет что-то сказать — я это чувствую. Но тут слышится скрип лестницы. Я оборачиваюсь. Тимур. Он спускается, поправляя свитер. Волосы чуть взъерошены, лицо расслабленное, довольное. Не должно быть так. Он же уходил. Я видел. — Ты уже уходишь? — спрашивает тетя Ирина. — Да, — коротко отвечает он. Он бросает на меня взгляд. Быстрый. Хитрый. Сука. — Я, наверное, тоже пойду, — бормочу я, делая последний глоток чая. — Может, еще останешься? — Спасибо, теть Ир, но я правда пойду. В прихожей она обнимает меня на прощание. — Заходи еще, Ромочка. — Постараюсь. Я выхожу и тут замечаю — Тимур за углом дома. Смеется. С кем-то говорит. Я подхожу ближе и выглядываю. Аделина. Она на балконе, обхватила перила, смеется так искренне, что у меня сводит челюсть. Тимур тянется к ней, встает на носки. Она наклоняется. Их пальцы почти касаются. — Почти дотянулась, — смеется она. — Если бы дотянулся — забрал бы тебя к себе, — улыбается он. — Я люблю тебя. — И я тебя, — отвечает она тихо. — Очень. Мои уши скоро завянут. — Приветики, — раздается голос у самого уха. Я дергаюсь. — Артем, ты баран?! — шиплю. — Нахуя подкрадываешься?! — Это ты тут под моим домом шпионишь, — фыркает он. — Не ори, идиот, — рявкаю, прижимая палец к губам. Он выглядывает из-за угла. — Ну надо же, — щурится. — Сладкая парочка. — Отвали, — бросаю я и иду к дороге. — Да не кисни, — ухмыляется Артем. — Сегодня они точно не трахаются. Папа дома. — Заткнись, — бурчу я, переступая бордюр.