Похороны

Храм Святого Николая Чудотворца стоял на окраине города, как островок древнего камня среди панельных громадин. Семья Тушенцовых служила здесь «из рода в род» – дед был старостой, отец – пономарем, мать – регентом хора. Руслан с детства ненавидел этот запах воска, ладана и затхлости. Он ненавидел строгие взгляды икон, ненавидел необходимость каждое воскресенье и праздник стоять смиренно в алтаре, подавая кадило или зажигая лампады. Он был буйным, грубым парнем, мечтавшим о свободе, мотоциклах и драках. Но «родом отсюда» – это приговор. После школы не было выбора: отец, отслуживший 30 лет, сломался здоровьем, и Руслан, как старший сын, должен был занять его место пономаря. Он служил с лицом каменного идола, выполняя обряды с механической точностью, внутри кипя ненавистью к сутане, к поклонам, к этому вечному полумраку. Его руки, привыкшие к кулакам, неуклюже держали кадило, его голос, хриплый от сигарет, бормотал молитвы без веры. Он был тенью в доме Божьем, заключенным в клетку традиций.

***

Кашин узнал о смерти троюродного брата по телефону от матери. — Ванечка... Сын тети Люды... Нет, ты вряд ли помнишь, он в армию уехал, потом на север... Трагично, ДТП — Но родня есть родня, Даня. На отпевании в Никольском быть обязан. Поддержать тетю Люду, лицо показать. Даня вздохнул. Ванечку он не видел лет десять, помнил смутно. Но приказ матери закон. У Дани не раз умирали родственники, перечислять можно было много, поэтому в храме он был частым гостем и знал Тушенцова, потому что именно с ним он договаривался отпеванием когда умер у него брат. Даже произошёл конфликт который до сих пор не решили.

***

В храме было прохладно и тихо, несмотря на скопление людей у гроба. Гроб стоял открытый посередине. Ваня в нем выглядел чужим, накрашенным, неестественным. Тетя Люда рыдала у изголовья. Даня пристроился сзади, чувствуя себя лишним, неловким. Он машинально крестился, глядя на иконостас, на мерцающие лампады. И вдруг его взгляд зацепился за фигуру в стихаре и епитрахили у подсвечника. Руслан. Руслан стоял неподвижно, как статуя. Его обычно дерзкое, живое лицо было опустошенным маской. Он смотрел куда-то поверх голов, в пространство. Его пальцы автоматически поправляли подсвечник, выравнивая восковые свечи. Казалось, он не дышит. Даня не мог отвести глаз. Этот Руслан – грубый, циничный, с наколками под рубашкой – здесь, в храме, в облачении. Это было сюрреалистично. И страшно. Страшно своей неестественностью. В глазах Тушенцова, мельком скользнувших по толпе и остановившихся на Дане на долю секунды, Данила прочитал не узнавание, а глухую, всепоглощающую тоску и злобу. Злобу, направленную внутрь, на себя, на эту роль, на эти стены. Даню передернуло. Он почувствовал неловкость, смешанную с странным, острым любопытством. Началось отпевание. Священник запел монотонно-скорбные молитвы. Народ зашевелился, закрестился. Руслан двигался по храму с кадилом. Резкие, привыкшие к силе движения, но облеченные в ритуал. Он раскачивал кадило, дым ладана стелился густыми клубами. Он прошел мимо Дани, и тот уловил знакомый, но неуместный здесь запах дешевого табака, въевшегося в кожу, смешанный с ладаном. Шатен не взглянул на него. Его профиль в полумраке, освещенный трепетным пламенем свечи, казался высеченным из камня красивый, но мертвый. Даня следил за его спиной, за напряженными плечами под парчой. Он чувствовал не скорбь по Ванечке, а какое-то щемящее, нездоровое возбуждение от этой игры, от этого Руслана-пономаря, от всей этой лживой, тягостной атмосферы. Он чувствовал, как ненависть и отчаяние Руслана, как волны, исходят от него и смешиваются с ладаном. Час и отпевание закончилось. Гроб закрыли, понесли к катафалку. Люди потянулись наружу, к поминальному столу. Данила задержался. Ему нужно было отдышаться, сбежать от назойливых родственников. Он отошел в дальний угол храма, где стояли старые, темные деревянные исповедальни маленькие будки с решетчатыми окошками. Одна из дверей была чуть приоткрыта. Даня машинально заглянул внутрь тесное пространство, скамья, настенная иконка. И тут он услышал сдавленный стон. Руслан сидел внутри исповедальни, на скамье для кающегося. Он сорвал с себя епитрахиль, стихарь был расстегнут. Он сидел, сгорбившись, лицо уткнул в ладони. Плечи его мелко дрожали. Не от плача. От сдерживаемой ярости, от удушья. Он бормотал сквозь зубы, матерясь грязно, отчаянно: — Блядь... сука... все к хуям — Даня замер. Сердце бешено заколотилось. Он оглянулся храм был почти пуст, только где-то далеко у алтаря копошилась уборщица. Безумие охватило его. Безумие, рожденное видом этого сильного, сломленного человека в священном месте, видом его тоски, смешанной с невероятной, запретной притягательностью. Он шагнул внутрь исповедальни и плотно прикрыл за собой дверь. Теснота стала невыносимой, пахло деревом, пылью и Русланом – табаком, гневом. Тушенцов резко поднял голову. Глаза, красные от бессонницы и злости, расширились от невероятного шока и ярости. – Ты?! Блядь, ты охуел?! Вон отсюда! – он зашипел, вскакивая, но теснота не дала ему разогнуться во весь рост. Даня не уходил. Он смотрел на Руслана, на его расстегнутую рубаху, на напряженные мышцы шеи. Возбуждение пылало в его крови, смешиваясь с адреналином и чем-то темным, жестоким. – Я недолго — прошептал Даня, и его голос звучал чужим, низким, не своим. Он опустился на колени перед Русланом на холодный каменный пол исповедальни. Шатен замер. Он смотрел сверху вниз на рыжую голову, на знакомые веснушки, на губы, которые сейчас были не мягкими, а сжатыми в решительную линию. Он не понимал. Его мозг отказывался обрабатывать происходящее. – Кашин ты бля.. – он не закончил. Даня действовал решительно, без колебаний. Его пальцы нашли пряжку ремня Руслана, расстегнули ее. Молния джинсов заскрипела в гробовой тишине исповедальни. Руслан не сопротивлялся. Он стоял, опершись спиной о деревянную стенку, дыша прерывисто, глядя куда-то в темный потолок будки. В его глазах боролись шок, остатки ярости и нарастающая, дикая, запретная волна желания, прорвавшая плотину его отчаяния. Он чувствовал прикосновение рук Дани, холод воздуха на коже, а потом – жар и влажность рта. Это не было нежностью. Это был акт агрессии, власти, осквернения. Даня взял его в рот резко, почти грубо, без ласк, с явным намерением причинить что-то – то ли боль, то ли невероятное, постыдное наслаждение. Его язык был настойчивым, зубы опасной границей. Он не смотрел на Руслана, сосредоточившись на своем действии, на подавлении рвотного рефлекса, на этом странном, мощном вкусе чужой плоти и власти над ней. Он чувствовал, как тело Руслана напрягается до предела, как дрожат его бедра, как сдавленный стон вырывается из его горла. Руслан схватился руками за края скамьи, костяшки пальцев побелели. Он закинул голову назад, ударившись затылком о дерево. Его глаза были закрыты, на лбу выступил пот. Весь его гнев, вся его ненависть к храму, к долгу, к самому себе, слились в один огненный поток, устремившийся вниз, к горячему рту, который методично, жестоко доводил его до края. Он не молился. Он ругался про себя, мат за матом, смешивая святотатство с невыносимым наслаждением. Это было падением. И он падал с облегчением. — Руслан Тушенцов, у вас нужно убираться? — спросила уборщица, быстро реагировав Руслан спрятал член, а Даня встал. Заходя, у женщины был вопросительный взгляд, ведь она что то подозревала, но не сказала — Кто это? — Руслан посмотрел на Даню, а тот делал вид как будто ничего и не было. — Обряды, обряды Таисия Михайловна, не надо убираться у меня — Он встал, одной рукой прикрывая, а второй толкнул женщину и закрыл дверь. Вернувшись к Дане, шатен взял его рыжие волосы и преподнес рот к члену, тот взял и со всей дури начал отсасывать из-за чего Руслан не сдержался и слишком сильно застонал, но сразу прикрыл рот рукой. Он кончил резко, судорожно, вскрикнув глухо, как от удара ножом. Горячая волна заполнила рот Кашина. Тот не отстранился сразу, держа его там, пока последние спазмы не прошли, глотая с усилием, с отвращением и странным торжеством. Потом отпрянул, вытирая губы тыльной стороной руки. Он поднял глаза на Руслана. Руслан стоял, опираясь о стену, дыша как загнанный зверь. Его глаза, когда он открыл их, были мутными, пустыми. В них не было благодарности. Было опустошение. Стыд. Рыжий медленно поднялся с колен. Его колени болели от камня. Он посмотрел на Руслана на его расстегнутую одежду, на его потерянное лицо. В голове пронеслось все: и отпевание, и Ванечка в гробу, и рыдающая тетя Люда, и этот храм, и тоска в глазах Руслана. И то, что он только что сделал. Грех. Он сделал шаг вперед. Поднял руку. Не крестом. А так, как видел у священника после исповеди – ладонью, слегка наклоненной. Его пальцы дрожали. Он коснулся кончиками пальцев лба Руслана, чуть ниже растрепанных темных волос. Прикосновение было легким, но обжигающе-значимым в тесноте исповедальни. – Служи, – прошептал Даня хрипло. Голос звучал чуждо, почти как у священника, но без милости. С повелением. С напоминанием о клетке. — И иди с миром — Он не стал ждать реакции. Развернулся, толкнул дверь исповедальни и вышел в полупустой храм. Запах ладана ударил в нос, смешиваясь с новым, стыдным запахом в его рту. Он пошел к выходу, не оглядываясь, к поминальному столу, к родне, к миру, где он был просто Даня Кашин, пришедший на похороны троюродного брата. Руслан остался в исповедальне. Он медленно сполз по стене на пол, рядом с тем местом, где стоял Даня. Его стихарь был запачкан. Он смотрел в темноту на иконку в углу. Лик святого был неразличим. Он поднес дрожащую руку ко лбу, туда, где осталось прикосновение Даниных пальцев. «Служи». Слово висело в воздухе, как приговор. «И иди с миром». Какого черта с миром? Мира не было. Была только тяжелая дверь исповедальни, запах греха и невыносимая тяжесть епитрахили, валявшейся на полу рядом. Он зарыл лицо в колени. Кадило, которое ему предстояло чистить, стояло у двери. Утро только начиналось. Служба продолжалась. Он был родом отсюда. И отсюда ему не было выхода. Только вниз. — За такие действия Бог меня не простит —