Часть 1
25 июля 2025 г., 13:09
— Слышишь, Злобин, ты че, совсем страх потерял?
Боков рывком встает с учительского стола, уверенной и жесткой походкой направляясь к Ване. Резким движением выхватив сигарету, которую парень благополучно забыл за ухом, Евгений Афанасьевич кладет ее себе в карман брюк, скрещивает руки на груди, вызывающе смотря сверху вниз на ученика.
— Ты меня, Ваня, уже… — мужчина осекается, а Злобин смотрит щенячьими глазами на учителя, не отрывая взгляд. — Достал ты меня, Ваня. После урока останешься.
— В смысле после урока, Евгений Афанасьевич? Просто память дырявая…
Ване нравилось. Ему очень нравилось привлекать к себе внимание Бокова. Он особо не задавался вопросом: «Почему?» Зачем он то и дело пытается где-то накосячить, вести себя не так, как на других уроках? Да и в принципе вести себя так, как никогда не вел. Злобин-то примерный ученик, если посмотреть успеваемость и расспросить других учителей. Для чего это внимание ему нужно-то? Не знал Ваня ответ, да и нахрена он ему сдался? Просто безумно хотелось, чтобы мужчина заметил его, поговорил, да даже накричал — не важно, только чтобы внимание было ему адресовано. Авторитетный он какой-то, что ли. Слушать его хочется, узнавать что-то новое. Иногда свою точку зрения высказать — потому что тот не осудит совсем, а прислушается и где-то совет даст.
Но не всегда так было. Злобин и сам не понял, как из примерного школьника на других дисциплинах — на уроке истории он превращался в отбитого дебошира и хулигана. Начал часто пререкаться, вести себя вызывающе, перебивать, вклиниваться в лекцию. Бесил его мужик этот адски, вот и все. Не было этому адекватной причины или повода, просто раздражал своей умеренностью и спокойствием. Ходит вечно весь из себя правильный, спрашивает всех жестко, будто они уже экзамены сдают, укоряет за каждую оплошность. Вот Ваня и пытался того на эмоции хоть какие-то вывести. Но Боков внимания сначала особого не обращал, просто ставя двойки в журнал и угрожая, что родителям позвонит, дабы они с пацаном справляться начали.
И только совсем недавно Евгений Афанасьевич потеплел к нему. Когда увидел Злобина на заднем дворе школы, в старой задрипанной курилке за спортзалом. Какой-то маленький закуток, в непонятной планировке здания, с торчащими гвоздями из стен и ржавыми огрызками лавок. Ваня пытался покурить, ежился и кутался в зимнюю куртку посильнее. Из-за зимнего холодного и жестокого ветра зажечь сигарету, сомкнутую в зубах, так и не получалось. Руки уже порядком подмерзли на воздухе, времени до урока оставалось все меньше. Не любил он опаздывать. Сигарета чуть не выпала — от злости. Хотел уже плюнуть, уйти. И вдруг — шаги. Кто-то подошёл.
— Дай, — сказал тот самый Боков, после урока которого Ваня и решил перекурить. Голос тихий, совсем без эмоций. На парня даже особо не посмотрел.
Он стоял рядом — будто просто оказался тут, появился из воздуха. Без причины, без нужды. В одной руке у него была своя сигарета, в другой — зажигалка, которую он протянул, даже не глядя. Ваня подвинулся лицом с зажатой в зубах сигаретой к зажигалке, вдыхая и разжигая табак. Закурил. От первого затяга затошнило.
— Не палишься? — спустя пару неловких минут совместного курения, спросил Боков.
— А вам какое дело?
Голос сорвался. Не грубо, не вызывающе — просто резко. Как будто хотелось, чтобы на него посмотрели наконец-то, а не лицо корчили, будто его не существует. Чтобы перестали проходить мимо. Чтобы эмоции свои показали. Хоть один раз. Зачем ему это надо, блять? Не знал Злобин ответ. Хотелось получить внимание, вот и все. Ребячество ебаное…
А Боков взял, да и посмотрел. Впервые. Осмотрел парня с ног до головы, задерживая взгляд на глазах. Слегка ухмыльнулся уголками губ, будто думая о чем-то совсем смешном. Затем яркая улыбка ненадолго появилась на обычно хмуром лице, совсем на короткий промежуток времени, но она все-таки была. Ваня видел.
— Никакого. Просто не со мной, если что, пались, лады?
С тех пор всё пошло как-то… незаметно. Не сразу. Бывали дни, когда мужчина просто проходил мимо Вани, не останавливаясь. А бывали — когда они стояли рядом, молча. Ветер дул в лицо, сигареты тлели, как усталость. Иногда Боков что-то говорил: про холод, про расписание, про новые указания от начальства. Ваня кивал. Слушал не сам смысл — интонации. Резкие, уставшие. В них было что-то, что хотелось слышать ещё. Хоть каждый день. Да и голос у Евгения Афанасьевича красивый… Ваня и сам не боялся что-то ему рассказывать. О друзьях, о интересных моментах в жизни. О родителях… Эта тема совсем не в момент вылетела из его рта, но Боков тогда впервые как-то отреагировал на его душевные смятения. Посмотрел на него — не безэмоционально, как он всегда делал. Посмотрел с поддержкой, с участием. Не сказал ничего, но взгляд сам за себя говорил, что ему не плевать на пацана, все-таки.
Ваня начал ждать этих минут после школы, когда они могли постоять и поговорить, либо просто молчать. Иногда специально задерживался после шестого урока. Прятал за ухом сигарету, выходил пораньше — якобы случайно. И ждал. Смотрел в сторону, делал вид, что собирался постоять в гордом одиночестве. Иногда приходил — и уходил разочарованным. Иногда Боков появлялся из-за угла. Подходил близко. И тишина между ними становилась громче любых слов. Молчание тоже успокаивало и приносило краски в не очень-то и яркую жизнь. Поэтому пятиминутный ритуал перекура на перемене или после уроков — был единственным спокойным моментом за день. Когда не нужно думать ни о чем — можно просто стоять, смотреть в никуда, выдыхая скопившиеся эмоции, а рядом будет тот, кто молча понимает. Совсем без слов, на каком-то невербальном уровне.
Дома Ваню особо никто не ждал. Мать сутками работала, приходя домой только поспать, а отец беспробудно пил, уже не понимая, кто перед ним стоит. Ваня пытался максимально редко находиться дома — гулял, на секции всякие ходил. Отец с матерью ругались до истерик и драк, и вроде бы — Ваня привык, но каждый раз во время ссоры он убирает с кухни ножи и представляет возможный вариант убийства собственного отца, если тот перейдет грань.
И в моменты, когда Евгений Афанасьевич был рядом — Ваня забывал все. Да, он просто учитель, который курит с ним на переменах и после уроков. Он ничего не делал, ничего лишнего не говорил. Но он просто был. Порой это уже значит очень много.
***
На уроках стало намного сложнее. Особенно когда Боков кидал взгляд — мимолётный, через класс, сквозь шум. Когда брал мел и щёлкал им об доску. Когда клал ладонь на край парты и что-то объяснял, не замечая, что Ваня взгляда не сводит. Сложно было с ним не разговаривать. Просто, ни о чем —как они делают это в курилке. Хотелось спросить про его дела, сколько еще уроков, тяжелый ли был класс перед большой переменой. Типичные и наиглупейшие вопросы, но хотелось просто чтобы Боков говорил с ним. Сейчас, сидя за партой, Ваня вспоминал все обычные перекуры и чувствовал, как напряглись пальцы. Боков писал на доске даты правления императоров, спина напряжена, черная рубашка натянута на лопатках. Движения — точные, отработанные, будто он привык быть всегда на виду. Ваня поймал себя на том, что знает, как он держит мел, как держит в этих пальцах сигарету. Как щурится от солнца или как морщит лоб, когда кто-то из учеников тупит. Как заходит в класс, вальяжно рассиживаясь на стуле. Он знал эти вещи. Слишком хорошо. Пятый урок прошел незаметно, и Ваня уже не мог на месте усидеть от волнения. Зачем Боков его после урока оставил? Что хочет от него? Поговорить, наконец-то? Надоела, видимо, одна и та же ущербная курилка. Звонок мерзкой трелью прогремел на весь периметр здания. Все зашуршали, загремели стульями, хлопнули дверью. Ваня специально не стал спешить — вытянул время, натужно складывая тетради в рюкзак. Те, кто шёл мимо, мельком кидали взгляды, но быстро отворачивались. Все знали, что если тебя оставили «на пару слов», лучше не спрашивать зачем. Женя закрыл журнал, неторопливо подошёл к двери, повернул ключ — щёлк. Ваня вздрогнул от этого щелчка, как от выстрела. Сердце застучало где-то в горле. Он пытался выглядеть спокойным, но пальцы дрожали, когда застёгивал молнию на рюкзаке. Откуда, блять, это волнение перед ним? Что за херня вообще, почему так сердце бьется и руки трясутся, как будто он провинился в чем-то? Заболел, может? Боков подошел к парте Злобина, присаживаясь на край, и скрещивая руки. Внимательно осматривал парня, да брови хмурил. — Мне всё равно, чем ты там занимаешься, — сказал он негромко, почти устало, пройдясь рукой по волосам. — Куришь, дерёшься, гуляешь, где попало. Твоя жизнь — твоё дело, меня это волновать и не должно в принципе. Ваня с трудом поднял глаза, ведь до этого они прожигали дыру в парте от волнения перед мужчиной, который буквально восседал над ним. Ровно, без раздражения. Но без прежней отстраненности. — Но в школу это не тащи, ладно? Мне не нужно, чтобы тебя тут таскали за уши, потом впрягаться еще за тебя… — он не договорил, махнул рукой. — Просто оставляй всё это за порогом, понял? Ваня сглотнул. Он понял. Понял, и не понял. Это звучало как забота, замаскированная под упрёк и абсолютное безразличие. Так что в итоге он хочет донести-то до него? — Понял, — пробормотал он и, не сдержавшись, добавил: — Вы же только на косяки внимание и обращаете. Ничего больше не замечаете, как и меня, в принципе, тоже. Сказал — и сам же выдохнул, как будто ударился грудью об асфальт. Лицо вспыхнуло, он уставился в пол, досадуя на себя. Зачем? Зачем сказал это? Что он, блять, несёт вообще? Боков ничего не говорил, а Злобин даже не мог голову на него поднять и в глаза посмотреть. Стыдно было. — Я тебя замечаю, Вань, — Боков неожиданно положил руку Злобину на голову, потрепав по волосам, и перебирая пряди. Парень замер от странных ощущений, будто ток по всему телу прошелся. — Больше, чем надо, наверное, — добавил тот, будто нехотя, убирая руку в карман брюк. — Именно поэтому, пожалуйста, давай хотя бы в этих стенах соблюдать субординацию, понимаешь? Ваня не понял. Или понял слишком многое. Или не хотел понимать ничего, чтобы не испортить. Не испортить момент, когда Боков решил искренне высказаться перед ним. Он кивнул, быстро, будто боялся ляпнуть лишнего. — Я ничего в школу и не тащу, вообще-то, — пробормотал, вымученно улыбаясь. — Просто забылся, сказал же. Че, сразу отчитывать нужно, блять? Ваня резко закрыл рот рукой, смотря испуганными и огромными от понимания ситуации глазами. Боков медленно поднял брови, улыбаясь, будто совсем не ожидал такой наглости — сразу же после разговора о субординации. Потянулся рукой к лицу Вани, убрал его руку от сомкнутых губ, и схватил за подбородок, слегка сдавливая. Не больно, совсем нет. Просто пальцы его как будто жгли кожу насквозь. Мужчина придвинулся немного ближе к лицу парня, тихо проговаривая: — Язык бы тебе вырвать, Злобин. Ты бы так лучше на уроке отвечал, чем тут геройствовал… Боков усмехнулся, почти незаметно. Перевёл взгляд на пальцы Вани, которыми он нервно постукивал по столу, и что-то дрогнуло в его лице. Что-то, что могло бы быть, но не имело права. Он резко отдернул руку, будто обжегся. — Иди уже, — сказал Евгений Афанасьевич тихо, улыбаясь, отвернув голову. — Пока не поздно… Но не разозлённо. Почти ласково. И Ваня рывком поднялся с места, даже не оборачиваясь, потому что внутри все горело. На лице будто все еще ощущались пальцы, которые слегка сжимают. Ваня почувствовал, как сдавливает грудь, будто кто-то вложил туда камень. Он не мог разобрать, стало легче или больнее, после разговора не только о погоде или уроках. Только одно знал точно — после этих слов ждать встречи будет ещё невыносимее.
