Покурим на перемене?

      В пятницу, сразу после шестого урока пошёл дождь — не ливень, а такой, что мелко, но очень противно. Звонок звякнул устало, словно сам устал жить эту никчемную жизнь, и класс, как вареные мухи, потянулся в коридор. Ваня задержался. Ему никуда не нужно было. Да и идти не хотелось.       Дома снова скандалы. Хотя, зачем употреблять слово «снова»? Они были всегда, они уже как повседневность, как какой-то фундамент. Мать плачет от усталости и побоев, отец пьет сутками. Мама работала не потому, что денег не хватало. Они жили далеко не бедно. Она работала, чтобы точно так же, как и Ваня, дома не находиться. Чтобы когда-то любимого человека не видеть потерянным. Она любила отца искренне и ей особенно больно было видеть ужратое животное, а не человека, который был раньше всем.       А Ваня просто не очень хочет жить. Вот и вся картинка счастливой семьи, которая с виду самая образцовая, да только внутри сгнившая и почти умершая. Ячейка общества, которой изначально не должно было быть. Отец ведь запил еще до рождения Вани. И вот уже семнадцать лет с небольшими перерывами он медленно убивает себя и свою семью. Злобину младшему не было его жаль.              Ваня сидел, подперев щеку рукой, и смотрел в окно. У стекла запотела нижняя часть — он провёл пальцем по влажной поверхности, вырисовывая линию. Ни смысла, ни цели, ни формы — просто движение. Просто хоть что-то. Он сидел в кабинете, потому что домой не хотелось. Но это отговорка. Он мог пойти куда-угодно: к друзьям, на секцию, просто посидеть в каком-то кафе. Но он оставался в кабинете, потому что здесь был Боков.       — Злобин, ты глухой, что ли? — Евгений Афанасьевич говорил без раздражения, скорее как бы между делом. Буднично, ровно. Он собирал тетради, не глядя даже на парня. Раздражает. — Перемена давно.       — Ага, — отозвался Ваня, не двинувшись с места. Смотрел перед собой на руки, которые трясутся от волнения. Или не от волнения. А что волноваться-то?       Он не ждал, что тот что-то ещё скажет. Но Боков всё же задержался. Не вышел сразу. Отложил последнюю тетрадь, поднял голову и смотрел с минуту точно. Мужчина медленно привстал и подошел к Злобину, кладя ладонь на лоб, проверяя наличие температуры:       — Ты не заболел?       — Нет, — Ваня и сам не заметил, что он не то что руку не откинул — наоборот, прижался к ней, как к опоре — теплой, поддерживающей, нежной. Будто… Родное что-ли.       — Тогда чего сидишь?       Ваня пожал плечами. Медленно, совсем нехотя. «Он же все прекрасно знает…»       — Просто. Устал.       Евгений Афанасьевич чуть прищурился. Несколько секунд всматривался, будто решал, верит он или нет. Оперся руками на стол, совсем близко, даже непозволительно. Ваня задержал дыхание, смотря прямо в глаза. Темные, почти черные глаза напротив.       — А конкретнее?       — Можно я просто посижу здесь немного? Пожалуйста… — Ваня поднял взгляд. Медленно. Не вызывающий, не дерзкий, без намека на борьбу — просто тихий, просящий. Немного пустой.       Боков выдохнул. Тихо. Скользнул взглядом по классу. Пауза как-будто затянулась на вечность. И затем — еле заметный кивок.       — Ладно. Только недолго.       Он сел обратно за стол. Открыл журнал, вроде как проверял что-то, но страницы пролистывал почти не глядя. Ручка скользила по написанным строкам совсем без смысла.       — У вас руки трясутся, — вдруг сказал Ваня, внимательно всматриваясь в учителя.       Боков вздрогнул и посмотрел в ответ, как бы убедившись, что Ваня действительно смотрел в его сторону. Не в глаза, ниже — на кисти, на пальцы, что держали ручку.       — Не спал, — коротко ответил тот. — Бывает.       — Вы плохо выглядите.       — Ты тоже, — бросил Боков. Потом добавил, чуть тише: — Похудел…       — Я не замечал.       — А я замечаю.              Повисла пауза. Куда-то неловко соскользнувшая. Учитель уткнулся в журнал, словно и не говорил. Но Ваня продолжал смотреть, неотрывно и выискивающе.       — Вы не спрашиваете, почему я устал, — произнёс он чуть тише. Звучало жалко как-то совсем, но Злобин хотел слышать хоть что-то от Бокова. Пусть даже он сейчас тираду гневную начнет о том, как пацан его заебал, только бы не молчание это. Хоть с ним и молчать было комфортно, но… Слушать больше хотелось.       — А ты бы ответил? — Боков сказал, будто с укором. Что пацан все ждет каких-то вопросов, хотя можно просто рассказать, без просьб. Ваня покачал головой.       — Нет.       — Тогда к чему вопрос? — Евгений Афанасьевич выгнул бровь, с легкой усмешкой на лице, но все еще не смотря. Вылупился в стол, в документы, только не на Ваню.       — Просто…       Он не договорил. Отвернулся обратно к окну. За стеклом было мутно и серо. Снега давно не было, а все что выпало недавно — начало подтаивать в мерзкую кашу. Машины на парковке оставляли брызги, не сбавляя хода.       — Просто иногда хочется, чтобы кто-то спросил. Даже если ты не собираешься отвечать.       Боков усмехнулся. Не грубо — почти с пониманием.       — Тогда считай, что спросил, — учитель поднял взгляд, с каким-то вызовом, понятным только ему самому. — Курить пойдешь?

***

      На переменах теперь стало странно. Не то чтобы они как-то особенно вели себя рядом, просто… Каждый знал, что другой где-то поблизости. Как будто рядом с телом была ещё одна невидимая точка тяжести, которую приходилось учитывать при каждом движении и не забываться.       В понедельник, уже ближе к вечеру, Ваня снова остался один в классе. Он не делал ничего особенного — просто сидел, склонившись над тетрадью, и чертил что-то в клеточках. Даже сам не понимал, что именно — линии, стрелки, какие-то странные соединения. И он не понимал, зачем в классе остался. Просто выходные были ужасные. Для Вани каждая пятница и суббота была адом, потому что у мамы выходные, а значит дома скандалы начинались с первыми петухами. Сегодня хотелось подольше не погружаться в эту атмосферу.       У Вани были друзья, которые могли приютить и поддержать. Тот же самый Никита, с которым он подружился только в десятом классе, но они уже стали не разлей вода. Некоторые называли их дружбу чем-то странным и непонятным, потому что многим казалось, что Никита просто бегает за Злобиным везде, не отпуская совсем, но Ваня так не считал. Он его всегда поддерживал, помогал изо всех сил. Да только каждый раз, приходя к нему в гости, Злобин видел самую счастливую семью. Мать, которая цветет и пахнет, занимаясь домохозяйством. Любящий и добрый отец, который даже после работы, совсем уставший, приходил и разговаривал с сыном обо всем. Как друг, как любящий человек. Ваня завидовал, если быть совсем честным.       Дверь приоткрылась, вытаскивая Злобина из раздумий, в кабинет заглянул Боков. Увидел — и остановился.       — Ты че, опять?              — Тишины хотел, а здесь — самое то, — не отрываясь от рисунка, ответил Ваня.       — Весь день тихо. Тебя не слышно совсем, — Евгений Афанасьевич прошел в кабинет, снова закрывая дверь на ключ и присаживаясь на парту возле Злобина — У тебя голос вообще работает?       — А вы скучаете? — спросил Ваня, снова совсем не думая и не следя за языком. Ему будто жизненно необходимо было съязвить, чтобы на него обратили каплю внимания.       Боков хмыкнул, улыбаясь, и закатил глаза. Ваня аж удивился — не часто ему приходилось эту улыбку видеть. К сожалению. Красивая она. Наверное, не надо думать в таком ключе об улыбке взрослого мужика, который старше его на лет десять точно, но… Не мог Злобин ничего с собой поделать — это будто уже въелось в его нутро.       — Скучаю по твоему нормальному поведению, если честно.       Ваня машинально кивнул, ожидая другого. Другого… Чего, блять?       — Тогда вам точно не сюда.       Евгений Афанасьевич внимательно посмотрел на парня. Вдруг у него как будто что-то щелкнуло внутри: мужчина подорвался с парты, отодвинул учительской стол к стене вплотную, почти без усилий. Взял стул с соседнего места и присел напротив Вани, за парту, облокотившись на спинку и приглаживая волосы. Нервно — уж очень заметно.       — Что ты хочешь, Злобин?       Ваня задумался. Медленно, специально и нарочито аккуратно положил ручку. Посмотрел прямо, точно так же облокачиваясь на стул, словно отзеркаливая все движения учителя, и спросил с вызовом:       — А если я сам не знаю?       Боков чуть усмехнулся, посмотрел на него устало, но не с насмешкой.       — Тогда это уже диагноз. Опасный возраст у тебя, Ваня.       — У вас был? Тоже не знали, чего хотите?       — Я старался не думать об этом.       Ваня слегка кивнул, понимая намек, но не принимая. Он будет думать. Злобин отвел взгляд к окну, затем положил руки на парту и прилег щекой на ладони, все также всматриваясь в унылый пейзаж.       — Значит, не вышло.       — Злобин, — тихо сказал учитель, снова кладя руку ему на голову. И снова, блять, перебирая пряди. Так аккуратно и невесомо, что у Вани ебучий ток по телу. Невозможно было, просто адски трясло.       — Ты хочешь, чтобы я что-то сказал. Только я не знаю, что ты сам слышать готов.       Ваня помедлил.       — Я не хочу, чтобы вы что-то говорили. Я просто хочу… — он запнулся, уткнулся лицом в сложенные на парте руки, но аккуратно, что бы Бокова не спугнуть и он ладонь не убрал с его головы. — Чтобы вы были рядом. Иногда.       Евгений посмотрел на него долго. Почти не мигая. Медленно убрал руку от волос.       — Ты ведь совсем нихуя не понимаешь…       — Мы вроде договорились, что такое в стенах школы не говорим. Или я ошибаюсь?       Боков встал с места, быстро направился к выходу, еле как открыв замок. Вышел из кабинета, нарочно громко хлопнув дверью.       «Пиздец, мне стол самому двигать?»

***

      Через пару недель немых переглядок и сплошного игнорирования, Ваня уже опустил руки. Смирился даже, что плевать Бокову на него. Да и вообще, что он от него хотел? Злобин сам в своих чувствах разобраться не может. Тяга к мужику — это ненормально. А вот тяга к взрослому мужику, который еще и учителем твоим является — ахуеть, как ненормально. Он понимал это. Но признавать не хотел, и отступать тоже. Хотел, чтобы этот «взрослый мужик» только ему внимание уделял. Только с ним вместе был. Постоянно.       Ваня проснулся рано. Почти до рассвета. Вышел из дома просто так — просто прошёлся до школы, как идиот. Там, конечно, всё было закрыто. Он закурил, присев на лавку, положил рюкзак у ног. Подошвы скользили по мокрой плитке, и тёплый дым заполнял лёгкие почти с облегчением. Когда он уже хотел уходить, насмотревшись на темноту утра — увидел, как к заднему входу подошёл кто-то. Куртка, походка, рука в кармане.       Жизнь просто прикалывается, блять.              Они встретились взглядом через железную решётку ворот. Несколько секунд.       — Ты чего тут? — голос глухой, почти испуганный.       — Не спалось, — Ваня отвел взгляд. Стыдно как-то стало. Выглядело это все так, будто он следит за мужиком.       — Это нормально — не спать из-за экзаменов, к примеру. Но не в середине учебного года.       Ваня пожал плечами, не найдя что ответить. Что сказать? Что он всю ночь только и думал, почему у него жизнь такая хуевая и он не единому человеку на свете нахуй не сдался? Да ну… Жаловаться не хотелось.       — А вы тогда что шастаете с утра пораньше?       Боков усмехнулся на такой весьма переходящий грань официоза вопрос.       — У меня свои причины, — Евгений Афанасьевич обошел забор, проходя через калитку к лавке.       — Ну так расскажите. Может, совпадают.       — Вряд ли, — сказал, как отрезал.       Мужчина достал сигарету. Поднёс к губам. Щёлкнул зажигалкой, но она не сработала.       — У вас вечно не работает, — Злобин даже посмеяться захотел. — Это из-за характера вашего.       — Видимо, руки трясутся просто, — Боков закатил глаза на глупую шутку. — Прикуришь?       Мужчина подошёл ближе. Остановился рядом. Ваня поднялся с лавки, встал лицом к нему, на расстоянии вытянутой руки. Поднёс зажигалку, нажал. Пламя дрожало между ними, как и сам Ваня. Боков наклонился ближе. Глаза — близко, и смотрят зачем-то прямо на него. Брови чуть сведены. Линия губ — прямая. Он затянулся. И задержал взгляд. На пару секунд.              — Спасибо.       — Вам всегда не за что.       — Что ты хочешь, Ваня? — спросил он резко. Голос — тихий, почти без интонации. Но с каким-то внутренним напряжением, которое не спутать ни с чем. — Возле меня, всегда.       — Не знаю, — и это было честно. Это была самая обычная и простая правда. Он правда не знал. — Просто… Как-то лучше.       Евгений Афанасьевич посмотрел на него. Несколько секунд, совсем не отводя глаз. Ваня чувствовал, как от этого взгляда у него под кожей дрожит всё, чего не видно. Слова, которых не произнёс, жесты, которые сдержал, мысли, которые не сформулировал.       — Лучше, чем где?       — Чем везде, — тихо, с придыханием.       Он не смотрел в глаза, просто стоял напротив, почти вровень. Ваня уже не мог понять, где заканчивается он сам, а где начинается эта странная, вязкая зависимость от чужого молчания.       — Ты меня не боишься? — внезапно спросил Боков, затянувшись. Голос стал глубже.       — А должен?       Женя смотрел на него, как будто хотел что-то сказать, но в последний момент передумал. Ваня уловил движение его челюсти — будто сжал зубы от какой-то досады.       — Пошли отсюда, — сказал он наконец.       — Куда? — Ваня опешил. Куда им идти в такую рань? Хоть он и задал вопрос, но понимал, что с этим человеком куда угодно пойдет, как собачонка.       — Просто… Отсюда. Мне здесь стало неуютно.       Они прошли по школьному двору, через пустой переход. Никто не разговаривал. Только звук шагов, редкие хлопки капель по перилам. Боков свернул к спортзалу, остановился у двери, открыл её, жестом подозвал. Ваня вошёл следом. Пахло резиной, старым деревом и чуть-чуть — влагой. Свет был тусклый, приглушённый. Боков включил лампу у стены — ту, что освещает угол каморки физрука.       — Садись, — сказал он, кивнул на стул, который стоял вплотную у учительского стола.       Ваня сел. Снял куртку. Руки были немного влажные. Он потёр ладони. Мужчина подошёл ближе, снова сел на стол рядом. Ване казалось, что это его любимое занятие — вместо стульев использовать столы. Сигарету потушил в жестяной крышке от чайника, лежавшей на подоконнике. На несколько секунд повисло молчание.       — Слушай, — начал он, тихо, почти не глядя. — Я не знаю, что у тебя в голове, но ты меня… Вгоняешь в дерьмовое состояние.       Ваня опустил голову, явно не ожидая поворота разговора в такое русло. Сжал пальцы в замок от волнения и какой-то детской обиды.       — Я не хочу вам плохо делать, — выдавил он через силу.       — Но ты делаешь. Потому что… Ты же понимаешь, да? Что я не могу. Что это неправильно. Что всё это — какая-то ерунда, которая не должна быть.       — Может быть, — он поднял глаза и как-будто утонул. Коричневая радужка Бокова и вправду была совсем черная. Ваня заглянул в нее и будто упал в бездну. — Только мне… Не кажется, что это ерунда.       Боков провёл рукой по затылку, выдохнул. Смотрел на противоположную стену. Протянул руку к Ване. Парень сначала ничего не понял, но мужчина посмотрел на руку Злобина, потом на свою, как бы намекая. Ваня очень нерешительно положил свою руку в такую теплую напротив. Ладонь сжали — не сильно, даже очень аккуратно. Чужая рука тряслась.       — Мне приходится делать вид, что я вообще ничего не замечаю. Хотя я всё замечаю. Как ты сидишь. Как смотришь. Как будто бросаешь вызов. Или… Я не знаю, чего ты хочешь. Я начинаю вести себя как идиот. Меньше говорю. Больше думаю. На уроках будто всё время сижу на краю.       — Я не специально, — прошептал Ваня. — Я просто… Когда вы рядом, мне по-другому дышится.       Женя медленно повернул голову. Посмотрел на него. Тяжело, долго.       — Ты понимаешь, во что ты это превращаешь?       Ваня покачал головой. От обиды, от досады. Он превращает? Почему только один он виноват всегда?       — Я ничего не превращаю. Я просто не знаю, как иначе, — Ваня снова опустил голову.       Он замолчал. Боков тоже молчал. Сжал руку Вани сильнее и резко отпустил. Встал, нервно и отрешенно прошёлся по залу. Вернулся. Сел чуть дальше.       — Ты когда-нибудь думал, что всё это может кончиться плохо? — Евгений Афанасьевич скрестил руки на груди, смотря с каким-то то ли сожалением, то ли отсутствием.       — Всё всегда кончается плохо, — ответил Ваня. Почти уже без эмоций.       — Это не философия, Злобин.       — А я не философствую.       Боков долго смотрел ему прямо в глаза, а Ваня просто тонул. Тонул и уже понимал, что не сможет выбраться из всего этого живым.       — Мы не будем продолжать это, — сказал он наконец.       — Не будем, — повторил Ваня.              Но глаза не отвёл.       И Боков не отвёл.       — У тебя завтра история в девять. Не опоздай.       — Я приду раньше, — сказал Ваня.              Но война взглядов продолжалась, пока мужчина резко не развернулся, хватая куртку и выходя из каморки. Ваня выдохнул, наконец почувствовав, что совсем перестал дышать, смотря в глаза этого невыносимого человека.       В голове стоял этот голос. Этот взгляд. Это «не будем».       И то, как оба понимали, что уже всё происходит.