Часть 7
16 августа 2025 г., 17:12
После того вечера у спортшколы тишина между ними вдруг стала совсем другой. Не колючей или неудобной, наоборот, — теплой, затянутой и согревающей, как мягкое одеяло или кружка горячего чая. Такой же, какой она была в совместные перекуры у школы в начале. Тишина, которая не напрягала, а только успокаивала.
Для Вани это молчание стало самым надежным доказательством того, что он не один. Слов больше не требовалось: в каждом взгляде Бокова он читал уверенность, заботу и что-то большее, чем просто участие. Иногда Ваня ловил себя на том, что идет на урок истории с ощущением, будто идет не в школу, а в маленькое, тщательно спрятанное убежище, где его ждут. Где его примут, успокоят, помогут. Согреют, в конце концов.
Женя же ловил себя на противоположных мыслях. Его пугала собственная мягкость рядом с этим мальчишкой. Казалось, стоит задержать взгляд дольше, чем положено, и маска привычной холодности слетает. Но он и не хотел ее надевать вновь. Ваня заставлял его чувствовать — по-настоящему, глубоко, так, как он уже давно разучился.
Злобин больше не думал о плохом или о том, что он никому не нужен. Все его мысли заполнил один единственный человек, который забирал его из шума и успокаивал, заставляя чувствовать себя необходимым для кого-то.
Женя стал осторожнее, но и внимательнее. Он больше не бросал взглядов украдкой — теперь это были взгляды в упор, долгие, которые нельзя было не заметить, но к ним и прикопаться было невозможно. Но Ваня все замечал и вбирал эти взгляды, которые грели душу и заставляли сердце биться чаще.
А у Бокова каждый такой взгляд вызывал борьбу: долг и здравый смысл против желания. «Ты учитель. Ты взрослый. Ты не имеешь права», — твердил разум. Но стоило Ване слегка улыбнуться или просто рядом вдохнуть, и внутри все рушилось, оставляя одно — дикое, почти подростковое чувство влюбленности.
На переменах, когда они выходили курить, они не говорили о «том самом», но их диалоги стали чуть длиннее, чуть теплее. Порой Боков задерживался в классе после урока, проверяя что-то в журнале, а Ваня медлил с уходом, просто чтобы побыть еще несколько секунд рядом. Даже ради жалких пары секунд с Женей рядом Злобин готов был на все.
В первый же понедельник после их разговора Боков предложил подвезти его домой. И на этот раз без обходных дворов и спрятанных мест — просто по обычному маршруту. Но даже в этих десяти минутах было столько невысказанного, что казалось: стоит протянуть руку и можно потрогать само напряжение.
В машине играла тихая музыка. Они почти не говорили, но это молчание стало не пустотой, а чем-то насыщенным, как взгляд в темноту, в которой угадывается знакомый и родной силуэт. На прощание Женя все-таки сказал:
— Завтра… Подвезу?
— Угу, — ответил Ваня, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но внутри все кричало от переполняющих чувств.
И с этого началось что-то, что сложно было назвать «отношениями», но и отрицать того, что между ними что-то происходит, уже было невозможно.
Вторая неделя началась так, будто они незаметно для самих себя заключили негласное соглашение: не говорить о том, что между ними происходит, но и не скрывать это друг от друга. Просто плыть по течению и поддаваться чувствам и желаниям, которые росли внутри с каждым днем.
Ваня все чаще стал замечать, что Боков специально растягивает время после урока. Папка с тетрадями, которую можно было взять одной рукой, вдруг требовала тщательной перекладки. Доска стиралась медленно, как будто в этих движениях была какая-то необходимость, кроме чистоты. На телефон резко приходило какое-то важное сообщение, которое требовало почти мгновенного ответа.
А после этого снова обычная фраза, которая уже была без вопроса:
— Я тебя подвезу.
И все.
Сначала это были просто поездки. Но уже к середине недели они снова начали сворачивать в маленькие, тихие улочки, где их нельзя увидеть. Туда, где фонари светили тускло, а снег хрустел под колесами, будто у них есть только этот звук и их собственное дыхание.
Женя останавливался, не спеша заглушал двигатель и просто сидел, глядя в лобовое стекло.
— Ты ведь думаешь, я специально тяну время? — как-то спросил Боков, не отводя взгляда.
— А разве нет? — Ваня смотрел на него чуть сбоку, слегка улыбаясь, чтобы не показать, как сильно внутри дрожит от этого вопроса.
— Возможно, — ответил он.
Первые прикосновения после того поцелуя начались не через руки, а через случайные касания коленей, легкий наклон корпуса, когда Женя что-то говорил тихо, и их лица оказывались ближе, чем нужно для простого разговора. Когда между ними оставались жалкие сантиметры, а дыхание становилось одно на двоих.
На третий такой вечер Женя все-таки коснулся. Ладонь легла на затылок Вани так осторожно, будто проверяла, можно ли вообще позволить себе это. Пальцы с особой аккуратностью, почти невесомо перебирали пряди, слегка поглаживая кожу головы.
Ваня не отстранился. Ощущение от горячей ладони заставляло тело гореть, а руки трястись, но он готов был утонуть в этом моменте, лишь бы подольше чувствовать, как эти сильные, но мягкие руки касаются его.
Их поцелуй на этот раз был увереннее. Неторопливый, без лишней спешки, но уже и не пробный — в нем чувствовалось, что оба знают, к чему это приведет, но еще держат тормоза. Ваня становился все увереннее, иногда пытаясь перехватить инициативу, не прятал руки, сжимая плечи и бедра Бокова, казалось бы, вообще без стеснения.
Когда они оторвались друг от друга, Женя не сразу убрал руку, только слегка сжал Ванины волосы у корней, будто хотел сказать что-то, но передумал.
— Блять, я постоянно забываю, что нам нельзя, — тихо сказал он.
— Я знаю, — ответил Ваня. — Но я все равно хочу.
Для Вани это «хочу» было признанием — в чувствах, в страхах, в надежде. Для Жени оно стало ударом в самое сердце, разрушая последние барьеры.
Это «хочу» застряло между ними. Стало фоном для всего, что происходило потом. Как какая-то основа, как оправдание, фундамент. Они все чаще выбирали встречи без повода. Короткие прогулки вечером «по пути до дома», кофе в маленьких забегаловках, где никого не знали, вечерние поездки за город, где они могли целовать друг друга часами напролет, пока не зазвонит телефон.
А однажды, когда они сидели в машине у темного парка, Женя все-таки позволил себе чуть больше, чем позволял ему здравый смысл. Его ладонь скользнула под куртку Вани, к пояснице, теплая, уверенная, но не торопящаяся. Он просто держал ее там, проводя пальцами по коже сквозь тонкую ткань, улавливая легкую дрожь на теле и мурашки.
Это было так просто и так опасно, что Ваня почувствовал, как перехватывает дыхание. Любое прикосновение Бокова заставляло кровь кипеть внутри. Его бросало то в жар, то в холод, а порядком дрожь в конечностях стала родной и привычной.
Третья неделя была такой же длинной, как растянутый выдох. Все, что они делали — каждое «случайно» задетое плечо в коридоре, каждое «я тебя подвезу», каждое «тебе чай или кофе?» — становилось звенящей, тихой музыкой, которую слышали только они. И с каждым днем она играла все громче.
Женя ловил себя на том, что уже знает по интонации слова «привет», как у Вани прошел день. Знал, когда тот устал, а когда, наоборот, нарочно строит из себя равнодушного. Когда дома все немного лучше, чем обычно, или когда становилось совсем невыносимо, и нужно было забирать пацана оттуда.
Ваня же стал читать по лицу Бокова моменты, когда тот вот-вот сорвется с привычной роли учителя — и в эти секунды испытывал странную… Гордость? Удовлетворение?
«Я знаю его другим.»
Ваня знал, когда тот хочет курить и что перед этим он обязательно опустится с тяжелым вздохом на стул и постучит пальцами по столу. Знал, что когда Боков на него не смотрит — значит у него действительно плохой день.
Каждое «я тебя подвезу» для Вани было приглашением в особый мир, где нет чужих глаз. Для Жени — признанием: «Я не могу без тебя». Каждое «привет» читалось ими как маленькая исповедь. Они оба прекрасно понимали, что идут куда-то, откуда не будет простого пути назад. Но ни один из них не хотел тормозить.
***
— Ты на Новый год дома? — спросил Женя в один из вечеров, когда машина стояла на тихой улочке, а фонарь над ними бросал теплое пятно света на запотевшее от поцелуев и тяжелого дыхания стекло. Каникулы в самом разгаре, а Женя все равно приехал за ним вечером, чтобы провести время вместе. А Злобин был только рад тому, что его вытаскивают из ужасной атмосферы, так и еще и человек, от которого все внутри горит. В тишине слышалось только, как медленно стекают капли по стеклу и где-то вдалеке проезжают машины. — Дома. Родители уйдут к друзьям. Я… Телек посмотрю, наверное, — Ваня пожал плечами. Он старался говорить равнодушно, будто ему и правда все равно. Но внутри было чувство пустоты: праздник всегда напоминал ему, что он чужой в этом шумном веселье, где все обнимаются, дарят подарки, смеются. «Буду один. Как обычно», — подумал он, и от этого стало немного горько внутри. — А если мы посмотрим его вместе? — сказал Женя. Голос прозвучал спокойно, но в этом «вместе» было столько смысла, что у Вани перехватило дыхание. Он почувствовал, как по спине пробежала дрожь. «Вместе». Это слово оказалось слишком личным. Слишком настоящим. Тридцать первого декабря снег падал крупными хлопьями, и вечер казался таким волшебным, как будто вырезан из открытки. Фонари освещали сугробы и все выглядело нереальным, будто сон. Ваня стоял у подъезда, кутаясь в теплый шарф. Сердце билось быстро, ладони вспотели. Он то и дело оглядывался на дорогу, с мыслями «А если он не приедет? А если передумал?». Они крутились в голове, как мерзкие насекомые, пока наконец к обочине не подъехала уже знакомая черная «Хонда». Дверца открылась. Злобин почувствовал, как холодный воздух ворвался внутрь салона, смешавшись с теплом от печи. Женя вышел. В этот раз он не сказал привычного «садись». Просто подошел и взял его за руку — прямо на улице, в свете фонаря, где любой прохожий мог заметить. Короткое, твердое сжатие пальцев, и Ваня почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он не чувствовал ни мороза, ни снега, только теплую ладонь, согревающую его. «Он не боится. Ему все равно, что кто-то увидит. Может, он правда влюблен?» Квартира встретила их теплом и запахом мандаринов, который с трудом смог перебить перегар отца, который уже въелся в каждый угол. На кухонном столе — несколько тарелок с нарезкой, пара банок оливок, бутерброды с красной рыбой, бутылка шампанского, которую Ваня купил в магазине у дома. Там уже привыкли, что мальчик бегает за бутылками отцу, и не спрашивали ничего. — Не шеф-повар, но хоть что-то, — усмехнулся Ваня, снимая куртку. Внутри у него все дрожало. Ему хотелось, чтобы Женя не чувствовал себя не в своей тарелке и оттого он переживал за каждую мелочь: достаточно ли чисто, достаточно ли уютно? Не слишком ли бедно все это выглядит? Гостиная освещалась мягкой настольной лампой. В углу стояла небольшая елка с дешевой мишурой и несколькими игрушками, которые тихо звякнули, когда Ваня задел ветку. Ему стало неловко: «Какая-то жалкая елка… Все выглядит так по-детски». Но Женя смотрел так, будто все было идеально. Они сидели на диване близко, но осторожно: так, чтобы колени едва касались. Говорили обо всем, кроме самого главного: того, что вита́ло в воздухе. Иногда смеялись так громко, что приходилось притихать, чтобы услышать фоном приглушенные голоса из телевизора. И чем ближе была полночь, тем сильнее было ощущение, что они оба ждут не курантов, а того момента, когда можно будет перестать притворяться. Женя поймал взгляд взгляд Вани за пару минут до полуночи. Сердце парня ухнуло вниз. — Ты так смотришь… — тихо сказал Ваня, не отводя глаз. — А как? — Как будто хочешь что-то сказать. Женя чуть усмехнулся, но в улыбке было слишком много тепла. Он думал: «Он видит меня насквозь. Видит даже то, что я сам боюсь признать». — Я рад, что ты сегодня со мной. Когда куранты начали бить, они подняли бокалы. Чокнулись, смотря друг другу в глаза с легкой улыбкой. Ваня отпил, но уже в следующую секунду почувствовал, как рука Жени коснулась его щеки, разворачивая лицом к себе. Поцелуй. Сразу, без осторожности. Жадный, долгий. Ваня ответил с отчаянной готовностью — крепко, почти слишком сильно. У него закружилась голова. Все тело отзывалось на движения. Сердце билось так громко, казалось, что даже соседи за стенкой могут услышать. Женя чувствовал, как руки Вани дрожат, как тот прижимается ближе всем телом. «Он хочет этого так же, как и я. — билось у него в голове. — Господи… Как же я ждал, как же я хочу его». Когда куранты стихли, и эхо телевизионных голосов растворилось, они ещё несколько секунд сидели в тишине, не отпуская друг друга. В бокалах шампанское уже потеряло пузырьки, но никто не вспоминал о нем. Женя вдруг отстранился, прошелся до прихожей, неловко пошарил по карманам и вытащил небольшой сверток. — Я… Хотел тебе кое-что дать, — сказал он, будто оправдываясь. — Подарок? — Ваня удивился. — Мы же говорили, что без этого. — Ну… Не получилось, — Женя усмехнулся и протянул Ване скромный, но ценный подарок. Ваня развернул ткань и замер: в руках оказался старый полароид. Корпус совсем немного поцарапанный, но камера была тяжёлой и надежной, будто хранила десятки историй. — Ты серьезно? — Ваня поднял глаза. — Угу, — Женя кивнул. — Я им раньше снимал все подряд. Но теперь хочу, чтобы он был у тебя. Чтобы мы снимали то, что будет только наше. Ваня долго смотрел на камеру, а потом, будто решившись, пробежался в комнату, достал из ящика маленькую коробочку. Протянул ее Жене, стараясь не смотреть прямо в глаза. — Тогда и я…Тоже. Внутри оказался металлический брелок в форме моста, который был очень похож на тот самый, где они застряли в заглохнувшей машине. — Мост? — Женя улыбнулся, но в его голосе слышалась мягкая серьезность. — Мне показалось…Это как символ. Между нами. — Ваня смущенно пожал плечами. Женя ничего не ответил, только сразу прицепил брелок к своим ключам. — Ты очень прав, — Женя придвинулся ближе и поцеловал Ваню в щеку, совсем невесомо, потом посмотрел на полароид. — Давай проверим, работает? Он встал рядом с Ваней и вытянул руку, нацеливая объектив на них обоих. Ваня успел только коротко рассмеяться и прижаться плечом, когда вспышка ослепила на секунду. Белый листок выскользнул из камеры, и они вдвоем склонились над ним, наблюдая, как медленно проявляется изображение. — Вот это мы красавцы, — сказал Ваня, когда на снимке проступили их лица: чуть смущенные, с одинаковыми улыбками и блеском в глазах. — Первый кадр, — тихо сказал Женя и положил фото на подоконник. — Начало нашей пленки. Они снова посмотрели друг на друга, и Ваня вдруг понял, что теперь у них есть не только воспоминание, но и доказательство… Любви? — маленький кусочек бумаги, где они вдвоем, настоящие. Женя снова притянул Злобина к себе. Поцелуй был без стеснения, с уверенностью человека, который долго сдерживался и наконец позволил себе сделать шаг. Ваня снова ответил сразу — крепко, почти жадно. Их дыхание смешалось, колени уперлись друг в друга, а пальцы Вани скользнули по шее Жени, ощутив под кожей сильный, быстрый пульс. — Может… В комнату? — спросил Женя, едва оторвавшись от его губ. Голос сорвался, в нем была неуверенность и жажда одновременно. Ваня кивнул, а дыхание перехватило. Его комната была небольшой. Потолок низкий, стены выкрашены в светло-серый, у окна — стол с ноутбуком и стопкой книг, в углу стоял шкаф с чуть перекошенной дверцей. На подоконнике — старый кактус в треснувшем горшке. Ваня всегда считал комнату скучной, обыденной. Пахло чем-то теплым и чуть сладким — смесью дешевого геля для душа и мандариновой кожуры, которую Ваня бросил утром в мусорное ведро, но аромат все еще витал в воздухе. Кровать стояла у стены, застеленная мягким серым пледом, на которой были заметны легкие складки, как будто он торопился ее поправить перед тем, как выйти. Подушка чуть смята, рядом на тумбочке — стакан с недопитым чаем. Женя закрыл за собой дверь, прислонился к ней на секунду, наблюдая, как Ваня стоит в центре комнаты, слегка нервно перетаптывается с ноги на ногу. «Я могу все испортить. Но и отступить я не могу, — думал Боков. — И не хочу.» — У тебя тут… Уютно, — сказал он, медленно подходя ближе. — Это мягко сказано, — усмехнулся Ваня. — Но спасибо. Женя коснулся его плеча, потом подбородка, развернув к себе. Поцелуй теперь был мягче, но в нем чувствовалось напряжение и жадность. Их руки потянулись друг к другу почти одновременно: Ваня положил ладонь на грудь Жени, чувствуя, как быстро она поднимается и опускается, а Боков скользнул рукой по его талии, под кофту, к пояснице. Они медленно опустились на кровать, не прерывая поцелуя. Ткань джинсов зашуршала, когда колени Вани уперлись в бедро Жени, и от этого простого касания по позвоночнику пробежала горячая волна. «Я просто не выдержу сейчас, я сгорю…» — билось в голове мужчины. Женя расстегнул молнию на его толстовке, пальцы чуть дрожали, но движения были уверенными. Ваня помог, стянул ее и остался в футболке, через которую чувствовался холодок комнаты. Потом и Женя сбросил свитер — их дыхание перемешалось, горячее и сбивчивое. Злобин не удержался и провел ладонью по груди мужчины. Ваня лег на спину, а Боков склонился над ним, упираясь ладонями по обе стороны. Злобин прижал его к себе, ощущая вес сверху. Их лица снова сблизились, дыхание стало тяжелым, и каждый поцелуй был все длиннее. Каждое прикосновение отдавалось электричеством. Это все было новым, непривычным — и в то же время правильным. Тепло чужого тела пробивалось через ткань, пальцы скользнули по шее, по ключице, зацепились за край футболки. Женя медленно провел рукой от груди Вани вниз, по животу, и остановился чуть выше ремня джинсов. — Можно? — спросил он почти шепотом, заглядывая прямо в глаза. Ваня кивнул, хотя в животе все сжалось от острого волнения. Его пальцы вцепились в одеяло, когда теплая ладонь скользнула под футболку, коснулась кожи. От каждого прикосновения будто искры расходились по всему телу: дыхание сбивалось, сердце колотилось так громко, что, казалось, его мог услышать и Женя. «Да, да, тебе все можно, — крутилось в голове Злобина. — Только не останавливайся, прошу.» Боков провел пальцами чуть ниже, задержался на линии брюк. Ваня вскинул голову, вдохнув резко, и встретил его взгляд. — Ты дрожишь, — улыбнулся Женя, но голос сорвался на хрип. — А ты нет? — выдохнул Ваня, и это прозвучало как вызов. Они оба рассмеялись — коротко, неровно, и смех быстро утонул в очередном поцелуе. Теперь это было почти отчаянное желание — сильнее, ближе. Женя целовал его шею, ключицу, оставляя теплые, неторопливые поцелуи. Ваня зажмурился, выгнулся навстречу, прижимаясь, чувствуя, как в каждом касании есть жадность и осторожность одновременно. Их бедра скользнули друг к другу, и от этого простого движения у обоих перехватило дыхание. Несколько мгновений они были на грани: дыхание сбивалось, пальцы цеплялись за ткань и кожу, будто дальше уже невозможно остановиться. И тогда, почти не осознавая, как именно решился, Ваня сделал движение, которое для него значило больше, чем любые слова. Он пересилил дрожь в руках, поддался ближе и мягко, будто проверяя, не оттолкнет ли его Женя, взял его ладонь и медленно положил себе на пах. Почти сразу тело отреагировало — жарким толчком изнутри, такой явной отдачей, что Ваня зажмурился, чтобы справиться с нахлынувшими ощущениями. «Вот. Теперь он чувствует, как сильно я хочу его. Я больше не прячу это.» Женя замер на секунду. В глазах мелькнуло что-то острое — смесь удивления и жгучего желания. Он сильнее сжал пальцы, но не двинулся дальше. Только наклонился к Ване и коснулся лбом его виска, дыша так тяжело, что Ваня слышал каждый вздох. — Ты… Даже не представляешь, что ты со мной делаешь, — хрипло прошептал он. И именно тогда Женя вдруг замер. Несколько секунд он просто лежал, тяжело дыша, уткнувшись лицом в плечо Вани. Потом поднял голову и прошептал: — Не сегодня. В его голосе не было отказа — только тяжелое усилие. Ваня видел это в глазах: желание никуда не исчезло, просто они оба понимали, что дальше все слишком серьезно, слишком важно, чтобы делать это наскоро. Ваня кивнул, и на губах появилась легкая улыбка. Он провел рукой по его волосам и притянул ближе. — Ладно, — сказал он тихо. Они еще долго лежали рядом, обнявшись, чувствуя друг друга всем телом, и напряжение постепенно сменялось мягким теплом. В этой близости без конца было больше значимости, чем в любой поспешной завершенности. После той ночи все стало другим. Не было ни признаний, ни громких слов — но исчезли и прежние осторожные паузы. Они будто нашли ритм, в котором могли существовать только вдвоем. Женя стал заезжать за ним чаще. Теперь это не требовало повода: иногда просто вечером он писал короткое: «Я у подъезда» — и Ваня выходил, даже не спрашивая куда. Они могли поехать к набережной, просто сидеть в машине, слушать, как ледяная крошка шуршит под колесами редких прохожих. Могли гулять по спящим дворам, заходить в круглосуточную пекарню за горячими булками, от которых на морозе поднимался пар. Новый год стал тем самым моментом, который они оба, кажется, будут помнить всю жизнь. Эти три недели все изменили. У них все было хорошо. Даже лучше, чем можно было ожидать. Но утро двадцать третьего дня стало началом конца этой тихой зимы.***
Женя вошел в квартиру, уставший, с улицы еще пахло холодом. Куртка тяжело упала на вешалку, ботинки скрипнули — и вдруг, как будто ударом в грудь: — Нам нужно поговорить. Голос Кати из кухни. Чужой, ровный, слишком спокойный. Он вошел, и первое, что увидел — ее руки. Сложенные на столе, белые, тонкие, будто сдавленные друг с другом так, что побелели костяшки. Она сидела прямо, взгляд в упор, и в этом взгляде было не «привет», не «устал?», а стена. Стена, за которой прячется что-то, что уже нельзя изменить. — Я беременна, — сказала она. Воздух в кухне стал вязким, как дым. — И я хочу, чтобы ты понял… В этот раз, если ты меня предашь… Я… Она не договорила. Но Женя понял. Слишком ясно. Катя сделала вдох, резкий, рваный. Пальцы дрогнули. — Ты помнишь прошлый раз. Когда я простила тебя за ту девушку. Когда решила, что смогу жить дальше. Думала, что все забудется. Но… — голос дрогнул, сломался. — Я потеряла ребенка, Жень. Мы потеряли. Из-за твоей слабости! И врачи сказали, что это был мой последний шанс тогда, ты помнишь? У Жени внутри все будто сжалось в комок. В груди пустота, но тяжесть такая, что дышать трудно. А Катя продолжала: — А теперь… Это чудо, Жень! Чудо, что вообще получилось. Я боюсь. Не только за себя — за нас. Потому что если ты снова… Если ты… — она опустила глаза, и в голосе появилась сталь. — Я не переживу. Ни физически, ни морально. Ты убьешь меня окончательно. Тишина. Только их дыхание и тиканье дешевых кухонных часов. Женя слышал в ушах собственный пульс. И сквозь этот пульс — отголосок: смех Вани, его дыхание, как он когда-то тихо шептал «не отпускай». От этого воспоминания по коже пробежал холод, будто его застукали. — Я тебя люблю, — выдавил Женя, подходя ближе и обнимая жену крепко. Сухо. Мертво. И сам понял, что эти слова и объятия — пустая оболочка. Катя кивнула, будто только этих слов и ждала. И замолчала. Он вышел в спальню. Сел на край кровати, сжал голову руками. И грязь поползла в мысли. «Ты трус, Женя. Ты жалкий предатель. Ты уже предал ее, хотя сидишь в соседней комнате. Ты играешь в «люблю» — а сам вспоминаешь, как Ваня проводил пальцами по твоей шее. Ты сам себе мерзок. Ебаный ублюдок.» Он лег, закрыл глаза — и сразу всплыло: Ваня, рядом в полутьме, его лицо, одновременно дерзкое и уязвимое. И это тихое, полное желания: — Я хочу. Женя стиснул зубы. Грудь разрывалась на две половины: одна тянулась к Кате, к ее отчаянным глазам, к жизни, которая сейчас внутри нее зарождалась. Другая — к Ване, к запретной близости, к тем минутам, где было слишком много всего. Где было тихо и спокойно. Что теперь? Ответа не было. Только холодное понимание того, что в ближайшие дни придется выбрать. И кого-то из них он сломает окончательно. А может — обоих.
