Покурим на перемене?

      Все, что он смог сделать — открыть дверь, которая хлопнула за его спиной слишком громко, затем снять кроссовки, медленно пройти в комнату и сесть на кровать, больше не двигаясь, и даже не снимая куртку.       Согнутые пальцы вцепились в колени. В голове кромешная пустота, как после тяжелого тупого удара. И в этой пустоте только одна единственная картинка: экран телефона, белые буквы на черном фоне.       «Любимая»       Слово, которое теперь кажется острым, как стекло, или как хорошо наточенное лезвие. Он пытался отогнать его, но оно возвращалось снова и снова, каждый раз врезаясь глубже.       И вместе с ним — Женины глаза. Не теплые, не мягкие, как раньше. А полные того самого страха, который он почувствовал сразу, еще до того, как понял, что звонит.       Зачем он так посмотрел?       Что он боялся? Что я что-то сделаю? Что скажу что-то?       Или боялся, что я теперь знаю все?       Мысли путались, но каждая резала по-своему. Ваня лег на спину, уставился в потолок. Пытался глубоко вдохнуть, но воздух застревал где-то в горле.       В груди все еще было то тяжелое ощущение, что что-то сломалось в машине. Как будто кто-то положил камень на грудь и сказал: «Теперь живи с этим».       Хотелось позвонить кому-то, рассказать… Но кому? И что он скажет? Что сидел в машине с человеком, который… Что? Предал? Обманул? Ему же никто ничего не обещал. У них буквально не было ничего, никаких признаний, клятв в вечной любви и верности. Да, и… Он ведь даже не обманывал. Боков просто не говорил. А кто Ваня вообще ему, чтобы Женя что-то рассказывал о личной жизни?       Правильно. Никто.       Он закрыл глаза, и тут же перед ним снова встал момент в машине, когда Женя сказал: «Я жалею, что нас прервали». Теперь эти слова казались почти жестокими. Не потому, что они были ложью, а потому, что они были правдой…       Но только до звонка.       Ваня сжал челюсти, чувствуя, как что-то горячее подступает к глазам. Но он не дал себе заплакать. Не сейчас. Не из-за него. Он просто лежал, чувствуя, как изнутри расползается холод, медленный и вязкий.       Он вдруг понял, что все время по пути домой ждал, что Женя скажет что-то еще. Объяснит. Дотронется. Опровергнет.       Но тишина в машине была честнее любых слов, и теперь эту честность было не вынести.       Он сел прямо на пол. Пальцы дрожали, но не от холода. От того, что внутри стало тесно, как будто что-то огромное и тяжелое давило на ребра. Было ощущение, что стоит сделать вдох чуть глубже — и изнутри разорвет.              Он подумал, что, может, лучше бы они тогда вообще не встретились. Не курили вместе. Не начали разговоры не об уроках. Потому что то, что началось, теперь придется носить в себе, как осколок, который не вытащить.       В груди стучало: не звонить, не писать, не искать.              Но сердце — та еще сука — отвечало: позвони, скажи, вернись назад.

***

      Женя поднялся по лестнице, стараясь идти медленно, чтобы хоть чуть остыть, но сердце все еще гнало в крови тот же горячий, вязкий осадок с моста.       Каждый шаг к двери казался шагом в другой, чужой мир, в котором надо держать лицо. В котором нет места тишине. Именно той тишине, которая с Ваней.       Открыл дверь ключом. На кухне ароматный запах чая и электрический свет, слишком яркий после темноты. Катя сидела за столом, в халате, волосы убраны в небрежный узел. Лицо спокойное, но только внешне.             — Ты где был? — спросила она ровно, смотря в кружку.       Вот он, первый выстрел.       — Машина заглохла. На мосту. Ждал, пока помогут завести, — тихо ответил Женя, облокотившись на косяк.       — На мосту? — ее брови едва заметно дрогнули. — И ты не мог позвонить?       — Не было связи, я же говорю, на мосту стоял, — сказал он, хотя прекрасно знал, что это звучит как плохая отговорка, даже если это чистейшая правда.       Катя смотрела на него, не мигая.       — Женя, ты приходишь в половине третьего ночи и рассказываешь, что стоял на мосту? И когда это было? Когда ты забирал Валеру? Или когда уже ехал домой?       Он хотел объяснить. Но что объяснить? Что колено ученика, прижатое к его колену, сейчас греет сильнее, чем чай, чем отопление, чем весь этот дом? Что он помнит, как тот смотрел — и этот взгляд не оставляет его в покое даже сейчас, пока он стоит на кухне с женой?       — Когда ехал назад уже, — коротко бросил Боков, раздеваясь.       — Жень, ты думаешь я дура? Опять, да? Опять повторяется? Я один раз простила, потому что дурой была, но больше я шансов не дам, ты понял?       — Я спать, — сказал он коротко, уходя в коридор. — Я тебя люблю.       Катя что-то ответила, но слова утонули в его мыслях. И он знает, что девушка все понимает. Ведь ни по дороге в аэропорт, ни по пути домой нет ни одного моста.       В спальне темно. Лежа на кровати, он чувствовал, как ладонь все еще помнит тепло чужих пальцев, а в голове крутится только одно: «Если бы не те ебаные фары…»       Он лежал на спине, глядя в потолок, где в темноте заметны тусклые разводы света от фонаря за окном. Катя уже легла, спиной к нему, ее дыхание было ровным, но все равно слишком громким для этой тишины.       «Спи. Повернись к ней. Коснись. Скажи что-то простое. Вернись в норму!» — набатом билось в голове.       Не получилось.       Вместо этого — мост. Запотевшие стекла. Тот странный, сухой шорох листьев по кузову. И Ваня, который так близко, что воздух между ними становился раскаленным.       Женя снова ощущал, как колено Злобина медленно коснулось его собственного — и не отстранилось. Как теплая ладонь задержалась в его руке чуть дольше, чем нужно, и будто передала ток, который до сих пор бьет в кончиках пальцев.       Он видел в темноте его глаза. Видел, будто отражением в мутном стекле. И от этого было только опаснее — как будто можно было позволить себе смотреть, но все равно чувство того, что за это расплачиваться придется.       «Ты мог сказать «сядь подальше». Мог закрыть этот разговор в зародыше. Но ты выбрал другое.»       Вспомнился момент, когда Ваня сказал: «Ты же понимаешь, что если я сделаю шаг, ты тоже сделаешь?» — и внутри что-то дрогнуло так сильно, что он едва не ответил тогда: «Так сделай его».       Он перевернулся на бок, отвернувшись к стене. Катя спала, и в этой темноте он мог позволить себе признаться:       «Да. Я бы сделал. Если бы не эти фары. Если бы не этот звонок.»       Но за признанием пришло другое — холодное, как вода:       «И я все еще хочу, чтобы он сделал этот шаг сам.»       Он закрыл глаза, но сон не пришел. Вместо сна та же сцена, пережитая снова и снова. Только на этот раз она шла без помех: никаких фар, никакого света, никакого чужого двигателя.       Только он и Ваня.       И никакой черты, которую нельзя переступить.

***

      С самого утра в голове билась мысль: «Мне нужно увидеть его. Сегодня, вне школы. Просто… Убедиться, что все в порядке. Да. Именно так.»       Боков уже прокручивал в голове варианты: придумать повод для звонка, предложить заехать, якобы отдать что-то, что тот забыл в машине.       Но под этой практичностью пряталось совсем другое:       «Я хочу снова этот взгляд. Хочу проверить, он все еще будет таким же, если мы останемся наедине. Он все еще будет смотреть на меня с желанием?»       Телефон лежал рядом, Женя смотрел на черный экран и мысли в голове смешивались только в дикое желание написать ему.       Он не стал ждать, открыл чат и напечатал:       Давай поговорим.       Палец завис над кнопкой отправки.       «Если отправлю — пути назад не будет. Но, может, я этого и хочу.»       От мыслей отвлек женский приглушенный голос:       — Жень, ты чего не спишь в такую рань?       — Я забыл отчет сделать, сейчас буду заниматься, — ровным голосом произнес мужчина.       Катя повернулась в кровати, положив руку на грудь мужчины, и нежно поцеловала в щеку. В груди сразу разлилось тепло. Ее голова медленно переместилась ему на плечо, и девушка продолжала целовать ниже, прижимаясь всем телом. Женя приподнял руку, обнимая ее в ответ.       Ее рука опустилась ниже, сначала невесомо поглаживая живот. Дыхание становилось реже и тяжелее, жар заполнял все внутри, кровь приливала вниз, и Женя уже не особо себя контролировал. Горячие пухлые губы целовали шею, переходя на ключицы, волосы щекотали лицо — единственное, что отрезвляло хоть немного.       Приподнимаясь, он уложил Катю спиной, нависая над ней на согнутых локтях сверху, и с чувством поцеловал. Она выгибалась под ним, пока он сжимал ее изгибы, поглаживал тонкую талию и живот, опуская руку все ниже. Пальцы горели от ощущения, что это не та кожа.       Ее руки скользили по его спине, пока он привычно находил нужный ритм. Вместо дыхания Кати ему мерещилось чуть более резкое, сбивчивое. То, которое он чувствовал вчера в машине, близко, почти в упор, так, что тепло выдоха касалось губ.       Катя застонала тихо, обвила его ногами, и он ускорился, словно желая поскорее закончить. Или он сам себе пытался внушить это?       Он закончил быстро, с тихим, сдержанным выдохом и почувствовал, что это ведь было… Пиздец как подло. Он сделал это не из-за желания к Кате. Он сделал это из-за того, что все это время он держал внутри напряжение, накопленное на мосту.       Катя прижалась к нему и вскоре уснула. Он остался лежать с открытыми глазами, уставившись в потолок. В груди было странное и вязкое ощущение — будто он сделал что-то «правильное», но абсолютно не для себя.       «Ты пытался заглушить одно другим.» — билось в голове. — «Хуево получилось, не находишь?»

***

      Телефон завибрировал, когда Ваня сидел за кухонным столом, согревая руки о кружку чая. Всю ночь он почти не спал. Голова болела, дышать было сложно. Образы несбывшихся желаний били о виски. В кухне было тихо — только тиканье часов и едва слышный шум улицы за окном. На удивление отец еще спал. Мама как обычно рано ушла на работу.       Экран загорелся, и в груди что-то странно дернулось, когда он увидел, от кого сообщение:       Женя, [06.12.2024]       Давай поговорим?       Он смотрел на эти два слова дольше, чем нужно, как будто в них можно было прочитать больше, чем написано. Тонкие, аккуратные буквы, без смайлов, без лишних вопросов. Но Ваня все равно слышал его голос, будто Женя произносил это прямо сейчас — низко, спокойно. Как Ваня любил.       И почему-то именно это бесило. В голове тут же всплыло: теплая ладонь, слишком близко. Колено, которое не отодвинулось. И взгляд, от которого все внутри сжималось так, что невозможно было вдохнуть.       Он почувствовал, как в груди поднимается волна — не злости, не нежности, а чего-то между. И именно это «между» было опаснее всего. Пальцы сами хотели набрать «давай».       Но он положил телефон экраном вниз.       «Нет. Хватит. У него там дом, жена, счастливая семейная жизнь — так пусть наслаждается. Я переживу как-нибудь, засуну чувства куда подальше.»       Наверное.       Прошло несколько минут. Потом час. Он видел, как в панели уведомлений появилось еще одно непрочитанное сообщение — значит, написал снова.       Потом телефон зазвонил. Экран вспыхивал и гас. Он не брал. Не потому, что не хотел слышать — а потому, что слишком хотел.       В школу он пришел чуть позже звонка. Как назло первым уроком история. Урок, который раньше приносил удовольствие и предвкушение. Но сейчас было тошно настолько, что желудок в узел свернулся.       Сел за свою парту, положил тетрадь, ручку. Сделал вид, что погружен в записи, когда дверь открылась, и Боков вошел.       — Здравствуйте, — сказал Женя классу. Голос был ровный, но Ваня уловил совсем легкое натяжение — как будто каждое слово проходило сквозь фильтр.       Хорошо. Значит, заметил.       Он держал взгляд на странице, выводя буквы медленно, нарочно. На вопросы отвечал быстро, по делу, без тени той привычной насмешливой интонации, с которой раньше цеплял его на уроках. Ни одного лишнего взгляда. Ни одной случайной улыбки. Словно той ночи на мосту не было вовсе.       Но он чувствовал на себе этот взгляд. Периодически, как будто случайно, Женя задерживался на нем на долю секунды дольше, чем на остальных. Ваня видел краем глаза, как он это делает. И от этого становилось тепло. Но неприятно тепло, потому что это чувство приходилось глушить.       Когда Боков что-то объяснял у доски, он пару раз словно собирался что-то сказать ему лично, но передумывал, обрывая фразу. Ваня не поднимал глаз.       Под конец урока, когда все уже стали собирать вещи, он услышал:       — Злобин, останься на минуту.       Он поднял голову медленно, с таким выражением, будто не понял, о чем речь.       — У меня физика, Евгений Афанасьевич, — ответил он ровно, аккуратно сложив тетрадь в стопку. — Не могу опоздать, извините.       И вышел из класса, даже не обернувшись. В спине ощущалось, как он смотрит вслед, будто прожигая дыру.       Остаток дня Ваня ходил с ощущением, что внутри что-то гудит, как натянутая струна. На переменах он слышал, как в соседнем кабинете открывается и закрывается дверь, ловил шаги, которые узнавал безошибочно.       И каждый раз внутри что-то дергалось: «сейчас подойдёт».       Но он не подходил.       Ваня пытался убедить себя, что правильно делает:       «Нечего было играть в эти паузы на мосту и успокаивать меня, лежа в кровати с женой. Приезжать, придумывая, наверное, для нее глупые отмазки. Нечего было говорить, что «жалеет, что прервали», если это просто слова. Нечего было так смотреть, зная, что это ни к чему не приведет.»       Но ночью, когда он открыл телефон и снова увидел непрочитанные сообщения, все это «правильно» показалось глупым и пустым. Потому что от этого молчания тянуло обратно еще сильнее.       Три дня он не писал. Три дня не звонил.       И не потому, что забыл — наоборот, каждое утро и каждый вечер телефон лежал рядом, и пальцы сами тянулись открыть чат. Но он упрямо оставлял все без ответа. Было больно внутри до одури.       В школе это стало почти игрой: отвечать на вопросы Бокова только по существу, без шуток, без тех маленьких слов, которыми раньше цеплял его внимание. Не встречать взгляд, даже когда чувствовал, что он на нем задерживается.       На второй день Женя пару раз пробовал заговорить на перемене, но Ваня, сославшись на дела, уходил.       На третий день он просто наблюдал издали, словно выжидая момент.       На четвертый день — стал явно раздраженным: говорил резче, объяснял быстрее, а в паузах стучал ручкой по столу, что для такого спокойного человека, как он — было почти криком.       Пятый день начался как обычно. Ваня вошел в класс, не смотря по сторонам сел на место, достал тетрадь, написал дату.       Женя вошел в кабинет следом, бросил привычное:       — Здравствуйте.       Урок шел ровно, как всегда. Ваня отвечал на вопросы так, что придраться было невозможно. А он спрашивал. Каждый, блять, урок. По каждой теме. Каждый вопрос задавался сначала Злобину, а потом всем остальным.       Но к концу занятия он заметил, как у Бокова напрягается линия плеч, как пальцы чуть сильнее сжимают мел. Когда прозвенел звонок, Ваня быстро начал собирать вещи.       — Ваня, останься, — сказал Женя тихо, с тяжелым вздохом.       — У меня… — начал парень, но договорить не успел: тот уже подошел вплотную, положил ладонь на спинку его стула и тихо, почти сквозь зубы, сказал:       — Я сказал. Пошли.       Это было далеко не предложение. Он поднялся, и Женя повел его в конец коридора, к кабинету, который сейчас был пуст. Закрыл дверь, повернул ключ в замке. Щелчок замка отдался в теле неприятной дрожью.       — Что с тобой происходит? — начал Женя. Голос был тихим, но в нем прямо вибрировало напряжение.       — Ничего, — пожал плечами Ваня, опуская взгляд, спиной ощутив парту.       — Не ври. Ты меня игнорируешь. Дни подряд. Ни ответа, ни слова. На уроках — как чужой.       — Так… А кто я такой? Я же и есть чужой, — сказал Ваня ровно.       Женя сделал шаг ближе, и теперь между ними оставалось меньше полуметра.       — После того, что было, ты точно не чужой.       Ваня поднял глаза. Взгляд Бокова был не просто серьезным — в нем была та самая глубина, в которой можно утонуть.       — А что было? — спросил он. Женя молчал. — Ну? Что было-то?       Тень усмешки прошла по губам мужчины. Он медленно подошел еще ближе, так, что плечо почти коснулось плеча.       — Не играй со мной. Ты знаешь, что было.       Ваня хотел ответить, но слова застряли, потому что почувствовал его тепло, услышал дыхание. В этой тесноте кабинет казался еще меньше.       — А вы? — тихо сказал он. — Вы вообще знаете, чего хотите? Женя наклонился чуть вперед.       — Знаю. И именно поэтому я здесь с тобой, а не делаю вид, что мы просто учитель и ученик.       Пауза повисла между ними, и в ней было все — и злость Вани за эти дни, и сдержанное желание Жени, и то, что каждый из них боялся сказать вслух. Женя медленно поднял руку и коснулся пальцами стола за его спиной, загнав его в угол.       — Ты думаешь, я не чувствовал, как ты специально отводишь взгляд? — он говорил тихо, почти шепотом. — Думаешь, я не замечал, что ты делаешь это специально, чтобы я с ума сходил?       Ваня усмехнулся краем губ.       — И что?       — И то, что я больше не хочу играть в эту молчанку, — сказал он, и в его голосе не было ни капли колебания. — Я хочу слышать, что ты на самом деле думаешь. Здесь. Сейчас.       Ваня стоял, прижатый к краю стола, и ощущал, как тепло от тела Жени будто расползается по воздуху между ними. Его ладонь все еще упиралась в стол за спиной Вани, блокируя путь к отступлению.       — Я хочу, чтобы ты сказал, — тихо повторил Женя, глядя прямо в глаза. — Что на самом деле у тебя в голове.       Ваня чуть склонил голову вбок, изучая его лицо.       — А если я скажу, вам это понравится?       — Мне все связанное с тобой нравится, — ответил тот.       А Ваня только усмехнулся, но взгляд не отвел.       — Я думаю… Что вы сами все знаете. Знаете, что я хотел тогда на мосту. Знаете, что я все еще этого хочу.       Женя замер. Казалось, что он даже перестал дышать. Его глаза стали темнее, а пальцы на столешнице сжались.       — И все это время ты молчал, игнорировал меня, чтобы… Что? Проверить, сорвусь ли я?       — Может быть, — сказал Ваня тихо. — А может я просто хотел все закончить.       «Я не дам тебе это закончить,» — думал Женя. — «Я не дам закончить то, что только-только начинается.»       Женя шагнул ближе, и теперь между ними не осталось воздуха. Его плечо чуть задело плечо Вани, и это лёгкое касание ударило сильнее, чем любое слово.       — Не играй со мной так, — произнес он, и голос стал ниже. — Я держался. Держался эти дни, чтобы не сорваться, а ты…       — А я? — Ваня чуть поднял подбородок.       — А ты делаешь все, чтобы я забыл, кто я, и что мне можно, а что нет.       Внутри у Вани что-то дрогнуло. Он чувствовал, как напряжение между ними стало почти физическим — будто его можно сжать в кулаке.       Женя медленно отнял руку от стола и положил ее на спинку стула рядом с Ваней, опускаясь чуть ниже, чтобы их взгляды оказались на одном уровне.       — Так чего ты хочешь? — спросил он. — Чтобы я сорвался? Чтобы мы сделали то, о чем оба потом будем думать каждую ночь? О чем будем жалеть?       Ваня смотрел прямо.       — Я хочу, чтобы вы перестали врать самому себе.       Секунда. Две. Три.       Женя выдохнул так, будто сдерживался все это время, и этот выдох скользнул по щеке Вани теплым воздухом.       В глазах Жени мелькнуло что-то резкое, почти хищное. Он отстранился всего на полшага, но это было больше похоже на подготовку к новому движению, чем на отступление.       — Мы не закончили этот разговор, — сказал он, поворачиваясь к двери. — Но закончим. И не в пустом кабинете.       Он отпер замок, но, прежде чем выйти, задержался на долю секунды, глядя на Ваню так, что внутри все сжалось. И вышел, оставив его среди гулкой тишины кабинета.

***

      После уроков Ваня специально ушёл через задний вход школы, чтобы избежать пересечения с ним в коридорах.       Он хотел продолжения. Хотел так, как ничего за всю жизнь. Но страх перед неизвестным был куда сильнее.       Выходя через задний двор, Ваня уже подумал, что обошел ситуацию, но уже у ворот услышал:       — Ваня.       Голос был тихий, но в нем не было вопроса — только утверждение, что он все равно пойдет за ним.       Злобин обернулся. Женя стоял чуть в стороне, без папки, без сумки, в темной куртке, руки в карманах. И смотрел так, будто уже решил все за них обоих.       — Мне нужно домой, — сказал Ваня, даже не пытаясь скрыть, что это отговорка.       — Я подвезу, — ответил Женя. — Пять минут.       Ваня хотел сказать «не надо», но в его тоне было что-то, что заставило замолчать.       Они шли до машины молча. Небо уже темнело, фонари едва пробивались сквозь туман, и весь мир вокруг казался размытым, как кадр, снятый с неправильной фокусировкой.       В салоне было тепло, но не уютно — воздух густой, плотный.       Женя завел двигатель, но вместо того чтобы выехать на дорогу, медленно свернул во двор пустого здания, где когда-то была спортшкола. Глухие стены, редкие окна, ни души. Он заглушил мотор.       — Здесь нас никто не прервет. Ваня почувствовал, как внутри всё одновременно сжалось и расширилось.       — Вы специально…?       — Да, — сказал Женя, повернувшись к нему. — Я устал от этих полумолчаний. Сегодня мы поговорим, — он наклонился чуть ближе.       Ваня сглотнул.       — Хочу, чтобы ты сказал, чего хочешь ты, — голос стал ниже, мягче, но в нем была опасная сталь. — Без игр. Без твоих уходов.       Тишина внутри машины была почти звенящей. Снаружи ветер гонял по асфальту сухие листья, и этот шорох почему-то только усиливал напряжение.       Ваня медленно повернулся к нему лицом.       — Я хочу… Чтобы вы сделали то, что тогда на мосту не успели.       Женя на секунду закрыл глаза, будто это признание ударило сильнее, чем он ожидал. Когда открыл, взгляд был уже другим — сосредоточенным, тяжелым.       «Я не ожидал, что голову снесет настолько сильно.» — думал мужчина. — «Если не сейчас, то никогда.»       — Тогда не отводи глаз.              Они сидели так близко, что каждое дыхание становилось общим, и казалось, что любое движение — шаг через ту самую черту, о которой они говорили.       — Если я сделаю первый шаг, — тихо сказал Ваня. — Вы не остановите меня?       «Я не знаю. Я должен.»       — Нет, — ответил он. — И себя тоже не остановлю.       Пауза, как перед смертельным ударом.       — Ты понимаешь, что делаешь? — спросил он тихо, почти шепотом, когда между лицами было всего сантиметров десять, но без попытки отстраниться.       — Понимаю, — ответил Ваня. — И именно поэтому делаю.       Женя наклонился чуть вперед, и теперь их лица были так близко, что дыхание смешалось. Его глаза метнулись вниз — к губам Вани, потом обратно.       — Тогда не жалуйся, если я не смогу остановиться.       Ваня усмехнулся краем рта, но в этой усмешке было больше нервного напряжения, чем бравады.       — А я и не собираюсь.       Они смотрели друг на друга так близко, что глаза переставали быть просто глазами — они превращались в целый мир, в который проваливаешься.       — Последний шанс остановиться, — сказал Женя, но даже в этих словах не было убежденности.       — Я не хочу останавливаться, — ответил Ваня.       И тогда он двинулся первым.       Осторожно, неуверенно.       Женя ответил, и этот ответ был полон сдержанной силы — так целует человек, который слишком долго себе запрещал.       Первые секунды их губы встретились осторожно, как проба. Легкое касание, которое длилось дольше, чем простое «попробовать».       Ваня почувствовал мягкость губ Жени, сухую и теплую, и на вдохе уловил его запах — что-то с легкой горечью кофе, сигарет, и холодным воздухом снаружи.       Пальцы Бокова, все еще сжимающие куртку Вани, чуть потянули на себя, сокращая и без того крошечное расстояние.       Поцелуй не был резким. Он был вязким, тянущимся, с паузами, когда они оба задерживали дыхание, словно проверяя, не потеряли ли контроль.       Их дыхание смешивалось, иногда прерывалось короткими паузами, когда они отрывались всего на миллиметр, чтобы снова вернуться.       Тепло губ, едва заметное движение языка, вкус — все это складывалось в единственное чувство: наконец-то.       Женя медленно опустил вторую руку на затылок Вани, пальцы чуть сжали волосы, удерживая его. Это движение было не грубым, но в нем было отчетливое: «не отпущу».       Ваня слышал собственное сердце в ушах. Его ладонь легла на грудь Жени, чувствуя, как под ней быстро и тяжело бьется его сердце.       Каждое новое касание становилось чуть смелее, чуть глубже. Женя облизывал нижнюю губу, сплетал языки, углубляя поцелуй. Слегка прикусывал, оттягивал, затем снова зализывал.       Ваня, кажется, вовсе перестал думать. Мысли смешались в какую-то кашу. Чувства и ощущения перемешались, и единственное, что было четким: жар и возбуждение, от которого хотелось зареветь.       Поцелуй стал насыщенным, вязким, но при этом ни один из них не спешил. Они будто растягивали момент, наслаждаясь каждым новым касанием — мягким, влажным, теплым, с легким скрипом зубов, когда губы скользили чуть сильнее.       И оба думали одно и тоже:       «Теперь он мой. Хоть на минуту, хоть на этот вечер — но мой.»