точка давления

      Дарсериан сидит на кровати, облокотившись спиной на холодную стену, в руке сжимая телефон, тускло светящийся в полумраке. Глаза уже болят от усталости, но он продолжает смотреть на фотографию, которую скинул Лоу.              Словно насмехаясь, тот сунул свою физиономию в камеру и приписал провокационную фразу:              «Котийяр, фу, давай не на людях. Вот мое фото, воспользуйся своей рукой и сними напряжение. Не благодари».              Ублюдок.              Дарсериан не моргает. Не потому, что не может оторваться — просто не хочет давать себе передышку. Пусть глаза режет, пусть они слезятся и горят.              Нужно насмотреться на этого поганого полукровку так, чтобы его стошнило, а после заблокировать везде и просто забыть о его существовании.              Что в нем было такого, что он собрал вокруг себя эту кучу отщепенцев, чем он убедил руководство Академии, что стоит того, чтобы пойти против разума и принять его?              Лицо на фото не вызывает ничего, кроме отвращения.              Блядский Скэриэл Лоу.              Растрепанные волосы, кривая ухмылка, стремные круги под глазами. Никакой выразительности. Ни красоты, ни глубины, ни намека на что-то особенное. Типичная чернь, дешевка, каких полно в Октавии.              Дарсериан увеличивает изображение.              Линия шеи, открытое горло, ямка у ключиц. Расстегнул ли Лоу рубашку специально для этого фото, чтобы подразнить его, или ходил в таком небрежном виде по улицам? С него бы сталось, ни вкуса, ни чувства собственного достоинства.              Тело отзывается быстрее, чем разум успевает выдать команду «стой». Дарсериан ненавидит это ощущение — будто всю его суть тащат на поводке. Будто чертов полукровка каким-то извращенным способом проник в его мозг, и теперь управляет им.              В памяти снова всплывает:       «Вот моё фото, воспользуйся своей рукой и сними напряжение».              Привычная тяжесть в паху смешивается с щемящим чувством раздражения. Пальцы чуть сильнее сжимают нагревшийся уже корпус телефона.              — Мразь, — тихо бормочет он, сжимает зубы и блокирует экран.              Тот становится черным, и в нем отражается его собственное лицо. Дарсериан откладывает телефон, чтобы не смотреть самому себе в глаза, думая о том, что собирается делать дальше. Это было немыслимо, но уже не впервые.              Если Лоу думал, что чтобы передернуть, Дарси нужна его фотка, он сильно ошибается — с воображением у него никогда не было проблем.              Дарсериан резко выдыхает, стягивает с себя футболку, швыряет ее в сторону. Снова опирается спиной на стену и ведет ладонью вниз по животу.              Пальцы скользят под резинку белья неаккуратно, зло, грубовато даже, словно наказывая себя за принятое решение. Он сжимает член наконец, ноющий уже какое-то время каким-то предвкушением возбуждения, едва ли не от момента, как он увидел первый пост полукровки этой ночью, и от этого по телу идет сладкая дрожь. Стыд придет позже, а теперь Дарсериан жаждет разрядки.              Он не хочет нежности, не хочет фантазий с поцелуями или прикосновениями, лишь мечтает выжечь ублюдского полукровку из своей головы, вымарать его, вычеркнуть и больше никогда не вспоминать.              Он представляет, как бы это выглядело — вот Лоу стоит перед ним, дерзкий, как всегда, скалится, бросает очередную фразу в стиле «ну давай, сделай что-нибудь, сын Марса».              И он делает.              В голове вспыхивают новые образы.              Лоу на коленях перед ним. Молчит, дышит тяжело, и губы его чуть приоткрыты, влажные и обкусанные, а щеки пылают то ли от стыда, то ли от унизительных пощечин — единственного, чего он заслужил.       Больше нет ухмылок, нет колких реплик, только взгляд снизу вверх, блуждающий и злой, а еще — немного жаждущий. Этот отброс сроду бы так на него не посмотрел, но кто мешает помечтать? Дарсериан хватает его за волосы, заставляя смотреть в глаза.              Вот это — правильно. Вот так — должно быть.              Чернь должна знать свое место и не пытаться прыгнуть выше дозволенного.              В воображении Скэриэл цепляется за его бедра, как будто боится, что его оттолкнут, отпихнут грубо на пол. Дарсериан смотрит на него и дышать становится все труднее от осознания, что с этим воображаемым полукровкой сделать он может, что угодно, и никто не узнает, разве что коварная память подкинет воспоминания в самый неподходящий момент.              Он фантазирует, как Скэриэл открывает рот сам с показной покорностью, позволяет надавить на его язык большим пальцем, проехаться подушечкой по острым зубам — в реальности бы Лоу ему этот палец отгрыз — и шепчет зачем-то вслух:              — Открой рот шире.              Его собственное лицо пылает огнем.              Дарсериан толкался в свой кулак — мысленно, в грязный скэриэлов рот — грубо, представляя, как тянет его за волосы, как у Лоу слезятся глаза, когда Дарсериан входит особенно глубоко, проникая в податливое горло и заставляя его заткнуться наконец.              Перед сколькими он вот так стоял на коленях, позволяя делать с собой что угодно? Сколько чистокровных он подпустил достаточно близко, чтобы показать им свой «глубокий внутренний мир»?              Был ли это ректорский сын? Или тот его дружок-балерун? Или придурок Хитклиф? Может, с него все и началось? Дарсериан отбрасывает эти мысли раздраженно, чтобы не сбивать себе настроение.              Он отпускает себя, чтобы растянуть удовольствие — боже, он только что назвал дрочку на полукровку удовольствием? — пока воображаемый Лоу давится и закашливается, когда Дарсериан выходит из его рта.              — Ну что, доволен? — говорит он хрипло, но в его голосе слышен знакомый оттенок наглости.              Дарсериан хватает его за скользкий от слюны подбородок — фантазия подкидывает непередаваемый уровень детализации — и шипит, склонившись к его лицу:              — Ещё слово — и я тебя трахну так, что забудешь, как пишется собственная фамилия.              Дарсериан представляет, как в этот момент кладет руку ему на шею — не душит, нет, просто держит. Контакт кожи к коже, контроль. Пульс полукровки бьется под пальцами Дарсериана загнанно, так живо и реально, что становится не по себе. Лоу не отстраняется, ухмыляется ему, и это сводит с ума сильнее любого сопротивления.              Рот Скэриэла принимает новое вторжение без сопротивления.              Дарсериан двигает кулаком все быстрее, представляя, как Лоу старается, позволяет ему все, что угодно, а самое главное — понимает наконец, блять, где его место.              Воображение подбрасывает еще одну деталь: Скэриэл не просто терпит, он трогает себя. Сперва поверх брюк, потом под тканью. Он не прячется, делает это медленно, как будто нарочно. Дарсериан видит, как тот двигает рукой, как бедра чуть подаются навстречу, и все это в унисон с ритмом, который задает Дарсериан.              — Посмотри на себя… — хрипло говорит он. — Тебе стоит встать на колени, и ты уже дрожишь. Все, что тебе нужно — это я.              Воображаемый Скэриэл стонет. Его глаза блестят, он двигает рукой быстрее, и Дарсериан сам ускоряется.              В животе все скручивается, дыхание тяжелеет. Он знает, что близко. Все его внимание направлено к одной воображаемой точке — этот рот, эта влажность, пошлые звуки, дерзкий взгляд снизу вверх, и, конечно, эта чертова рука, скользящая между ног.              И в голове наступает момент кульминации: он замирает внутри Скэриэла, держит его за волосы. Скэриэл в его воображении отстраняется. Он принимает все и продолжает ласкать себя, словно бы получает от этого удовольствия не меньше, чем Дарсериан.              Дарсериан видит, как тот сам заканчивает почти сразу после — коротким вздохом, почти беззвучным, все еще стоя на коленях. Его ресницы дрожат, он облизывает губы, не показательно, а будто ему это просто привычно.              Тело прошивает судорога. Дарсериан выгибается, стонет и тут же пытается вдохнуть как можно больше воздуха, чтобы не отъехать от кислородной недостачи — так сильно задержал дыхание в последние секунды перед кульминацией.              Он постепенно возвращается в реальность — мокрый, с бешено бьющимся сердцем.              Внутри — стыд, гнев и… желание. Странное ощущение, что, если бы Лоу сейчас появился в дверях, Дарсериан не смог бы удержаться и прижал бы его к стене, чтобы повторить с ним свою фантазию от и до, если бы тот ему это позволил.              Он лежит в темноте, понимая, что снова проиграл сам себе.              Когда рука тянется за салфетками, телефон рядом светится уведомлениями от Лилит. Он листает их.              «Что молчишь? Наяривашь на Лоу?»              Потом: «Что, серьезно?», следом: «Фу, Дарси, ну ты и позорник :D».              Последнее сопровождает гифка с котенком, у которого на мордочке явный шок: «За руку больше не здороваемся». Кто бы говорил, главная тайная фанатка отщепенки Брум…              Дарсериан смахивает сообщения от Лилит, смахивает кучу уведомлений из канала, и на глаза ему снова попадается фотка Лоу. Тот смотрит на него с экрана так, словно знает все, чем Дарсериан только что занимался, и, кажется, теперь ему омерзительнее в тысячу раз. И на это он… Отвратительно.              Мелькает перед глазами один непрочитанный диалог. Он открывает его, не глядя.       Лицо его вновь заливает жаром. Личка с Лоу — долгая пустота после «иди нахер» от Лоу, отправленного в самом начале года, и вот теперь — еще одна фотография. Добрался, видимо, до своей комнаты — на кровати, без рубашки, с разметавшимися по подушке волосами. Кончик языка едва касается вытянутого среднего пальца, а выражение лица — совершенно непотребное.              Дарсериан выдыхает шумно, глядя на подпись:              «Это на случай, если не справишься, Дарси :)»              Сраная чернь.              — Пошел ты, — цедит Дарсериан, швыряет телефон куда-то в комнату, не выдерживая. Тот ударяется в стену с хрустом. Не разлетается, но падает на пол. Экран гаснет.              Дарсериан знает: если сейчас в телефоне снова появится сообщение от него — он его откроет. Он прочитает. Он выбесится. И снова все начнется сначала.              Это не конец. Только передышка.              — Больше никакого Лоу, — обещает он сам себе.              Лжи в этой фразе больше, чем смысла.