Память

*** Гинтоки хорошо помнит ослепляющий вишнево-красным металликом корпус автомобиля. Удар. И тишину. Это мгновение всплывает в нем снова и снова, как эффектная заставка хоррора, которую просматриваешь с воодушевлением, еще не зная, что ты случайно переключил канал на «Вечерние ужасы по вторникам». Над Гинтоки нависает плиточный потолок — однообразные белые квадраты пластика на металлических рейках — и такие же безличные, незнакомые лица. Кажется, у него нет выбора, кроме как начать знакомство заново. Гинтоки вежливо спрашивает: «Кто вы?» — и только потом: «Кто я?» Лица искажаются, поднимается крик. На него со всех сторон льются потоки информации о разных житейских вещах. Это настоящее информационное цунами, но в сердце гвоздем ворочается ощущение: он забыл что-то очень важное. Важнее того, где он сейчас живет и почему оказался в больнице. Он выяснил бы это у кричащих людей, но не знает, о чем именно спрашивать. *** Хлопковый больничный халат ужасен. На нем едва заметный мелкий рисунок, скучный, как потолок — от одного вида хочется выпрыгнуть в брызжущее яркими красками окно. Гинтоки тормошат, говоря, что он обязательно должен все вспомнить. Он не знает, кому должен и что именно вспомнить. Одежда, в которую он переодевается, выписываясь из больницы, кажется красивой, но смотрится странно. Она как будто принадлежит двум людям с противоположными вкусами. На нем хорошо смотрится белый с голубым. И черно-красная рубашка с черными брюками ему тоже идет, но вот все вместе… Он поплотнее закутывается в юкату. — Ты носил не так, — говорит ему очкастый мальчишка. Шинпачи. — На одном плече. — Во! Другое дело! — резюмирует его рыжая подружка в красном кимоно. — Я не страдал раздвоением личности? — растерянно спрашивает Гинтоки. Он точно знает, что хочет сказать, но не особо уверен, что правильно использует слова. — Ты вообще ни от чего не страдал! Страдали окружающие! — рявкает одна из женщин. — От тебя вечно были одни неприятности, и вот опять! *** Гинтоки не узнает родной город. Он не помнит квартал Кабуки с его заоконными цветами, грязными соблазнами и толчеей, и с недоумением смотрит на дурацкую вывеску над своим домом. «Наша память как дерево, ветки которого переплелись. Если вспомнить хоть что-то — первое воспоминание потянет за собой второе, третье, а потом и все прошлое вернется», — объяснял врач. Кагура и Шинпачи водят его по старым знакомым в надежде отыскать ту самую ветку, потянув за которую, можно стрясти с дерева все сливы. Это оказывается плохой идеей. У Гинтоки нет сведений о том, как устроена жизнь, к тому же у него все еще наплывами пропадает сознание. Но даже в таком состоянии он понимает, что все его знакомые… на ум приходит слово «ебнутые». Они же не обидятся, если он совсем немного так о них подумает? И этот миловидный оппозиционер, за которым охотится военная полиция — Шинсенгуми, и эта улыбчивая девушка, распускающая руки и пытающаяся накормить гостей чем-то вроде темной материи. И бомж в дорогих солнечных очках, и похожая на ведьму старуха... За полдня он становится свидетелем взрыва, отравления, похищения, перестрелки и избиения. Точнее, в половине случаев — жертвой. Он не уверен, но ему кажется, что это ненормально. *** — Ничего не помогает, — ноет Кагура, когда они плетутся по Кабуки, решая, куда пойти дальше. Гинтоки вдруг замирает, и бессмысленное выражение на его лице сменяется напряженным и выжидающим. — Это… Это кто? — он смотрит, как вышедший из белой полицейской машины человек скупым движением сминает и роняет на мостовую сигаретную пачку, выкидывает окурок и пересекает тротуар. — Ты про мусорящего мужика в черной форме? — бесцеремонно уточняет Кагура. — Ага. Я хочу с ним поговорить. — Гинтоки улыбается, как идиот. Кагура и Шинпачи скептически смотрят на чудо узнавания без участия памяти. — Это заместитель командующего военной полиции Хиджиката Тоширо, и он тебя терпеть не может, так что пойдем. — Шинпачи дергает его за рукав. Но в Гинтоки вдруг просыпается упрямство. — Что, правда? Значит, я должен перед ним извиниться. — За что? — Не знаю. Надеюсь, он мне скажет. Увидимся. Гинтоки решительно направляется к прилавку, у которого остановился тот самый человек, «заместитель командующего Хиджиката Тоширо». Он успевает сделать два шага, прежде чем Кагура хватает его за запястье. Это ощущается так, словно он прикован к скале, но среди прочих неприятностей забыл об этом. А ведь он только-только убедил ее перестать бить его по голове! Интересно, как он справлялся с монстродевочкой раньше? — Ты же ничего о нем не знаешь! — кричит она. — Раньше ты его ненавидел! Человек возвращается обратно к машине, на ходу снимая обертку с сигаретной пачки. Притихший и помрачневший Гинтоки щурится ему вслед. — Он взяточник? — Нет, что ты! — Шинпачи искренне шокирован его полетом мысли. — Он самурай, он чтит кодекс. — Я знал! — Гинтоки, просияв, стряхивает с руки растерявшуюся Кагуру. Но спешить уже некуда. Патрульная машина соскальзывает с места и вливается в поток. *** Из помещения, которое Гинтоки с грехом пополам согласился считать своим домом, торчит хвост космического шаттла. Остальные конструктивные элементы летательного аппарата находятся внутри второго этажа. Вокруг руин прыгает человек интеллигентного вида в бордовом плаще. «Я ищу Сакату Гинтоки, моего друга!» — радостно говорит он зевакам. Гинтоки не чувствует никакой потребности с ним общаться. Может, потому что не знает, что их связывало. Или от понимания, что, будь он дома, его шансы выжить были бы так себе. Вокруг быстро собирается толпа. Появляются полицейские машины, и человека в бордовом плаще упаковывают в одну из них. Он, впрочем, не теряет оптимизма и уверен, что служители закона во всем разберутся. — Я должен идти, — говорит Гинтоки. Честно говоря, ему не хочется восстанавливать свою прошлую жизнь. Он предпочел бы начать все заново, но на него давит ощущение чего-то особенного, какой-то упущенной сверхзадачи. Может быть, он тайный наследник престола? Или во дворе его дома зарыт клад? Или…? Он напрягает память. Проматывает хождение по гостям, разглядывание потолка в больнице и врезается в сверкающий вишнево-красным металликом корпус автомобиля. Это почти больно. Он идет по чистеньким улицам Эдо с таким чувством, будто прилетел на курорт и только что заселился в отель. Ему нравится оживленный и шумный город. Гинтоки вполне мог бы выбрать такой по каталогу, особенно если здесь есть купальни и квартал развлечений. Развлечения находят его сразу. Какие-то бородатые бабы зовут его хорошо провести время, окликают по имени. Впечатление сглаживает яркий блондин, который учтиво благодарит за когда-то оказанную помощь. Вокруг парня куча красоток, но он, кажется, совсем в них не заинтересован. Гинтоки хотел бы вспомнить, что их связывает, но снова упирается мыслями в красный автомобиль. Он вежливо извиняется за свою амнезию, прощается и идет дальше. *** Когда он снова видит ту полицейскую машину, то боится поверить своим глазам. В конце концов, они все одинаковы. Он подходит ближе. Предчувствие его не обмануло — она самая. И человек, вышедший из нее на проезжую часть и положивший локоть на крышу, — именно тот, кто ему нужен. У Гинтоки снова активизируется раздвоение личности. Одна половина абсолютно уверена: «Нет. Не может быть, что он поджидает меня. Исключено. Полный бред. Смешно даже думать». Вторая нашептывает: «Разуй глаза, что еще можно делать, стоя посреди дороги, идиот»? — Тоширо! — окликает Гинтоки с тротуара и натыкается на зверский взгляд. — Хиджиката? Прости, я не знаю, как к тебе правильно обращаться. Я потерял память. — Да, я слышал, — говорит человек тоном «чего тебе?». Он не заинтересован в общении, но по-хозяйски осматривает Гинтоки, особенно внимательно — закрывающую лоб марлевую повязку. Между его губ назойливым светлячком прогорает сигарета. Когда он стряхивает пепел, то внутри у Гинтоки что-то болезненно сжимается то ли от узнавания этого жеста, то ли просто от восхищения. — Мы не друзья? Хиджиката встречает его взгляд, открытый и взволнованный, и сухо говорит: — Нет, не друзья. — Мне сказали, ты меня терпеть не можешь. — Пришел убедиться? Гинтоки подбирается, как от удара, но все еще смотрит доверчиво: — Я был идиотом, да? — Да. Нет. Не знаю. Давай я подвезу тебя до дома. Хиджиката выкидывает окурок и садится за руль. Наклоняется вбок, открывая и распахивая переднюю дверь: — Садись! — Я не хочу домой, — осторожно произносит Гинтоки. — Можно мне с тобой? Пожалуйста, — добавляет он упрямо. — С какой стати? — удивляется Хиджиката, но машет рукой. — Ладно, катайся до конца смены. Вдруг это поможет тебе вспомнить. *** — Ты всегда столько куришь? Гинтоки уже успел заглянуть в бардачок и под сиденье, а теперь смотрит на Хиджикату, как в телевизор, пока за окном мелькают дворцы, фонтаны, кондитерские и прочие примечательные места. — Да. — Хиджиката нажимает кнопку на дверной панели, оконное стекло стекает вниз, машина наполняется ветром. — Я не к тому, — оправдывается Гинтоки. — Просто это ведь вредно? — Вредно связываться с такими, как ты, — морщится Хиджиката. Гинтоки вспоминает людей, которых ему представили в качестве друзей, и желание спорить пропадает. — Думаю, я понимаю, о чем ты. Извини, я постараюсь исправиться, — доброжелательно говорит он. Хиджиката поворачивает голову, его долгий взгляд — как лезвие меча, в котором отражается небо. «Боже, — думает Гинтоки, — боже...», а на фоне ревет автомобильный клаксон. Хиджиката не сразу обращает внимание на сигналящего — выравнивает машину и бьет кулаком по раме открытого окна в понятном без слов угрожающем жесте. Водитель фуры, к которой его притерло, придвинувшийся к окну, не иначе как чтобы высказать все идиоту, бессильно всплескивает руками. Дескать, да куда я денусь-то с правой полосы?! Гинтоки хихикает, наблюдая за этой сценой, но, встречаясь взглядом с осатаневшим Хиджикатой, хмурится: — Что? Он совсем не хочет ссориться. Но почему-то от вида разъяренного замглавы Шинсенгуми смех щекочет горло и по венам растекается незнакомое тепло. — Пристегнись для начала, — ровно говорит Хиджиката. *** Конечно, Гинтоки пристегивается. Каким-то образом это совсем не мешает ему вертеться или сидеть на сидении боком, облокотившись на переднюю панель. — Ты как щенок на прогулке, — цедит Хиджиката. — Ага, — радостно соглашается Гинтоки. — Вокруг такой огромный мир, а я ничего о нем не знаю. — Тогда, может, уделишь ему чуть больше внимания? Гинтоки пожимает плечами: — Хорошо. Ему до одури нравится ветер, треплющий черные волосы и белый шелковый шарф Хиджикаты, отражающиеся в тонировке облака, общее ощущение дороги. Резиденция сегуна. Здание Терминала. Центральный банк. — Не помнишь? — спрашивает Хиджиката. Он не тяготится молчанием, не поощряет смущенные извинения, а когда хочет поговорить, то заполняет паузы полицейскими байками, не стараясь сделать их интересными или осмысленными. Просто сваливает информацию, как выплевывающий обрезки документов шредер. — А что было потом? — спрашивает Гинтоки, когда Хиджиката прерывает рассказ о странном грабителе, уничтожавшем кредитные документы и раздававшем деньги бездомным. Его пытались ловить на живца, но шпион Шинсенгуми после двух дней в шкуре бомжа подцепил вшей, пропил казенную технику и объявил грабителя инкарнацией Бисямонтэна. — Ничего. Ищем. Гинтоки разглядывает его руки, лежащие на руле. По сравнению с его собственными они кажутся почти изящными. Загорелая кожа чуть светлеет ближе к запястьям, узким и жилистым. Ни одного шрама. Разве что под одеждой? По виду и не скажешь, что сильный боец. Сильный и опытный. Гинтоки уверен в этом даже больше, чем в его неявной ошеломительной красоте, хотя и не смог бы объяснить, почему. — Мы с тобой дрались? — спрашивает он и получает в ответ равнодушное: — В смысле? — Ну на мечах. — Было дело. — И кто из нас сильнее? Хиджиката бросает на него один из своих отточенных сине-стальных взглядов: — Хочешь выяснить? — Очень, — говорит Гинтоки и краснеет, — но я не помню, как сражаться на мечах. Может, просто скажешь, кто тогда победил? — Смотря что считать победой. Лицо Хиджикаты словно создано, чтобы скрывать злость, — застывшая отстраненно-презрительная маска. Гинтоки смотрит, как тускнеет взгляд и подрагивают узкие брови. — Прости, я понял, что доставлял тебе неприятности... — Нихрена ты не понял, — резко перебивает Хиджиката. — Давай замнем эту тему, ладно? Гинтоки не ожидает примирительной интонации и неуверенно улыбается в ответ: — Хорошо. Ему немного неловко. Но он не хочет скрывать, что ему нравится этот человек. Не хочет и не будет. Тем более, что это все равно бесполезно. Хиджиката смотрит на него задумчиво. — Ты точно понял вопрос? — Да, — Гинтоки удивленно моргает. Хиджиката вздыхает и сосредотачивает внимание на дороге. *** Они снова колесят по Кабуки и окрестностям. — Слева зал игровых автоматов. Твоя стихия, — продолжает свою экскурсию Хиджиката. — А отсюда тебя однажды выперли в одних трусах. Вы тогда нажрались с Хасегавой... Хиджикату вызывают по рации, и он между делом упоминает Гинтоки. — Подобрал тут Сакату. Катаю, — говорит он. Гинтоки пугается сам не зная чего, но голоса полицейских, перебрасывающихся репликами, кажутся ему на удивление дружелюбными: — Как он там? Своди его в бордель! В казино! В Ешивару! — Идиоты, — устало говорит Хиджиката, отключившись. — Мое присутствие не нарушает какую-нибудь должностную инструкцию? — спрашивает Гинтоки. — Нарушает, — легко соглашается Хиджиката. — Злоупотребления, коррупция, проедание налогов — наш девиз. — Почему ты сказал, что я у тебя в машине? — А ты думал, я буду нарушать инструкции в тайне от начальства? — удивляется Хиджиката. Гинтоки снова вспоминает про свое раздвоение личности. Одна его часть сейчас очарована, другая страдает от разочарования. Глупо, но он хотел бы, чтобы их прогулка была чем-то личным, что останется только между ними двумя. Хиджиката сбавляет скорость и сворачивает на неширокую улочку. — Додзе Шимуры. Досталось от отца. — Знаю, я сегодня здесь был. — И что? — Ничего. Какое-то время они едут молча. — Что-то ты подозрительно притих. Начал вспоминать? — Нет. Это из-за того, что я узнал о себе. — Гинтоки не хочет говорить, но говорит, и Хиджиката, скосив глаза, слушает его откровения. — Дом, мелкие поручения, сакэ, игровые автоматы и деревянный меч. Слишком убогое существование вырисовывается. — Добро пожаловать в реальную жизнь. — При чем тут реальная жизнь? Вот ты, например, защищаешь город от преступников. Хиджиката стряхивает сигаретный пепел в окно, часть задувает обратно. — Защищаю власть одних преступников от других преступников. Гинтоки мотает головой: — У тебя настоящий меч, настоящая работа и друзья нормальные. — Это они-то? — фыркает Хиджиката и пожимает плечами. Но Гинтоки есть, с чем сравнивать. Он какое-то время всматривается в проносящиеся мимо дома, потом говорит: — Не понимаю. Не может быть, чтобы это было все. В моей жизни совсем не было ничего героического? В его голосе надежда и отчаяние, и Хиджиката улыбается с непонятным злорадством. — Ты читал комиксы про супергероев, это считается? «Не друзья», — повторяет про себя Гинтоки и опускает голову. — Ты не хотел быть героем. Ты хотел лежать на диване и спускать деньги в пачинко. — Хиджиката раскуривает новую сигарету, заполняет дымом паузы в разговоре. — Я думал, что это глупо. Теперь вижу, что переживать об этом еще более глупо. Памятник пончику. В народе называют… неважно. Его как-то укатили на металлолом, а он из стеклопластика. Гинтоки смотрит в окно. Город зажигает первые фонари в помощь выцветающему дню. *** Хиджиката паркует машину на охраняемой стоянке и ставит на сигнализацию. — Никакого уважения к полиции в ваших трущобах, — издевательски жалуется он. — При первой же возможности сожгут нахрен. Гинтоки больше не выглядит расслабленным и счастливым, он снова теряется, прячет в карманы дрожащие руки. — Прости, я… мне… — он какое-то время путается в словах и наконец формулирует. — Нам обязательно расставаться? — Не понял. — Хиджиката не показывает признаков удивления, только хмурится сильнее обычного. — Что ты предлагаешь? У него прямой и пронизывающий взгляд. «Наверняка он перевидал слишком много разных идиотов, чтобы удивляться хоть чему-нибудь», — думает Гинтоки. — Мы могли бы еще побыть вместе? — Ну пошли в кабак какой-нибудь. Подумать только, ты все еще помнишь, как тянуть из меня деньги. — Я тянул у тебя деньги? — Гинтоки роняет челюсть от удивления. — Зачем? — В основном на пирожные, — хмыкает Хиджиката, — ты их жрал за мой счет. — Ты платил за меня, — быстро выцепляет главное Гинтоки. — Почему? — У тебя не было своих денег. Полагаю, и сейчас нет. — Нет, — признает Гинтоки, проверив карманы, — но я не голоден. Он завтракал рано утром в больнице и мог бы не есть пару суток. — Врешь! — Хиджиката смотрит ему в глаза и улыбается весело и зло. — Идем, тут близко. *** Заведение, в которое они заходят, выглядит слишком уютным и слишком пустым, чтобы быть дешевым. Здесь кресла, а не лавки, кланяющийся персонал вместо самообслуживания. Желтый свет, коричневая отделка. Они занимают место в углу. Хиджиката делает заказ. Гинтоки без интереса смотрит в меню, словно оно на китайском, и откладывает в сторону. На вопрос «Будешь что-нибудь заказывать?» мотает головой. Хиджиката добавляет к заказу десерты. — Я был здесь раньше? — Не думаю. Хотя судя по тому, как хихикают те официантки… — Может, это они по поводу тебя, — обижается Гинтоки. — По поводу меня они будут хихикать, когда принесут заказ. — Почему? — Увидишь. Когда между ними вырастает композиция из стаканов и тарелок, Хиджиката достает из кармана пакет с майонезом и выдавливает добрую половину в блюдо с тонкацу: — Ну, приятного мне аппетита! — Ты носишь в кармане майонез? — изумляется Гинтоки. — Зачем? — Потому что с майонезом все приобретает вкус майонеза. Неважно, что у тебя на обед, деликатесы или какая-нибудь дрянь. Он выдавливает вторую половину майонеза в салат. Гинтоки обдумывает его слова. — Тогда можно решить проблему еще радикальнее. С васаби все становится вкуса васаби, — в итоге говорит он. Хиджиката скалится расслабленно и недобро. — Ты всегда можешь подать пример. — Вопреки сказанному, он двигает в центр стола стаканы с шоколадным и клубничным коктейлем. — Ну, какой выберешь? Гинтоки хмурится с болезненным непониманием. — Это что-то смешное? — Да нет. Помнишь свой любимый десерт? Гинтоки снова мотает головой. — Ты действительно стал другим человеком. В общем, это все тебе, — он отодвигает от себя сладкое. — Скажешь потом, что лучше. Гинтоки собирается отказаться, но Хиджиката его опережает: — Я такое не ем, разве что с майонезом. Увы, майонез кончился. — Спасибо, — говорит Гинтоки, но это какое-то нехорошее «спасибо». Он слишком аккуратно ест данго, складывает на край тарелки деревянные шпажки. Хиджикате не нравится его подавленный вид. Он молча расправляется с салатом и, не дождавшись изменений к лучшему, тянет руку через стол ладонью вверх. — Дай руку! Гинтоки послушно протягивает ладонь, и мир для него меняется, течет и горит. Контакт с прохладной кожей обжигает, кажется, что загорается воздух. Он непроизвольно сжимает пальцы, вцепляется и, наверное, выглядит полным кретином. Хиджиката не убирает руку, Гинтоки не убрал бы под дулом пистолета. Но он все еще не понимает, что происходит, и удивленно пялится на Хиджикату. — Хотел убедиться, что между нами нет стекла, как на тюремном свидании. — А, — говорит Гинтоки, но достаточно крошечного допущения, что у их встречи мог бы быть интимный подтекст, и тело реагирует со всей дури просто на слово «свидание». Его тело знает, как опрокинуть стол и рывком уничтожить дистанцию, а он понятия не имеет, что делать с этим знанием. Он краснеет, и сердце колотится, как сумасшедшее. Хиджиката убирает руку и спокойно говорит: — Не уходи в себя, ладно? И поменьше заморачивайся. Он отодвигает от себя пустую тарелку, отбрасывает на край столешницы тканевую салфетку и с видимым наслаждением закуривает. Из-за мощной вентиляции в воздухе совсем не чувствуется дыма. Одна из девушек в униформе быстро расчищает стол, жеманно переставляя грязную посуду на круглый деревянный поднос. Гинтоки не хотел бы выглядеть смешным, но теперь ему мало просто быть рядом. Хочется очень определенных вещей, о чем заместитель командующего военной полиции Хиджиката Тоширо, по-видимому, даже не догадывается. Между ними нет стекла — между ними огромная чертова пропасть. Скоро они выйдут отсюда и разойдутся в разные стороны... *** — Он никогда на меня так не смотрел, — говорит Хиджиката. — Он ни на кого так не смотрел. — Прости. — Гинтоки чутко реагирует на его настроение. — Он тебе все же нравился, да? — Ты все не так понял, — зло говорит Хиджиката и делает медленную затяжку. Смотрит, прищурясь. — Сейчас он бы жрал свое парфе с таким видом, как будто нет ничего важнее этого. — Ну, я могу притвориться. Гинтоки опускает взгляд и ест медленно и неохотно. У разглядывающего его Хиджикаты гаснет сигарета. Он машет рукой, чтобы принесли счет, и оставляет на столешнице купюры. На улице становится прохладнее. Еще довольно светло, но вывески уже сияют вовсю. Хиджиката сует руки в карманы брюк и с наслаждением втягивает воздух. — А, ты же не помнишь, как идти? — говорит он. — Пошли, провожу. Гинтоки идет рядом с ним, опустив голову, потом останавливается. — Прости. Я помню, как идти. Давай лучше я тебя провожу. Хиджиката скептически глядит на него секунду и фыркает. — Ну давай. Они идут в сторону стоянки вдоль ветхих, давно не крашеных зданий, пока очередной переулок на их пути не оказывается залит светом заходящего солнца. — Ух ты, — Гинтоки прирастает к месту. — Закат. Я знаю, что это, но не помню, как он выглядел. У него на лице такой восторг, что Хиджиката только вздыхает: — Ладно, поехали, покажу тебе нормальный закат. — Тебе не нужно домой? — осторожно спрашивает Гинтоки. — Домой? — удивляется Хиджиката. — Я живу в казарме. *** Гинтоки счастлив, усаживаясь на переднее сиденье. Обе части его личности сходятся в том, что ему исключительно повезло и что это не просто так. В патрульной машине хорошо и уютно, как теоретически должно быть уютно дома. Ну, если бы у него был дом. Они снова куда-то едут, и Хиджиката снова рассказывает про город. Недавно открывшаяся после реконструкции смотровая площадка, парк, минут пятнадцать езды по пробкам, ночью было бы пять... Потом приходится оставить машину и идти сначала по кленовой аллее, потом по лестнице на небольшой холм. Там, на самой вершине — торговые палатки с сувенирами, скамейки и куча парочек. А еще туристы в нелепой одежде и инопланетяне в нелепых телах. — Будний день же, откуда их столько? — бурчит Хиджиката. — Иди сюда. Парк совсем небольшой, за ним продолжается деловой район, над которым висит горячее марево. Оно, как гигантская грязная лупа, раздувает солнце в полнеба. Внизу сверкают квадраты и треугольники крыш. Редкие небоскребы чернеют, как обуглившиеся столбы на пожаре. Склон за площадкой слишком вертикальный, чтобы на него отважились ступать нормальные люди. Хиджиката доходит до кривого дерева и садится прямо на землю у его торчащих корней. Гинтоки неуверенно идет следом, поэтому сначала видит его силуэт и ветки, почти черные на перламутрово-желтом, и только потом устраивается рядом. Теперь между ним и солнцем, уже на две трети ушедшим под землю, огромная золотая пустота, и от этого захватывает дух. Хиджикате звонят. Он отвечает односложно, но слушает сосредоточенно, потом звонит кому-то сам и больше уже не расстается с телефоном, набивает смски. Природа его не интересует. — Мне кажется, что среди прочего я забыл что-то очень важное. Не знаешь, что бы это могло быть? — спрашивает Гинтоки. — Нет. — Жаль. Я надеялся, что это связано с тобой. — С чего бы? «С того, что мне трудно дышать, когда ты на меня смотришь», — думает Гинтоки. Но ведь это, кажется, не аргумент? — Когда я один, я думаю, что это крайне важно, и постоянно пытаюсь вспомнить, что это. Но когда я рядом с тобой, это перестает меня беспокоить. — Он виновато улыбается и тут же хмурится. — Ты ведь знаешь обо мне что-то такое? — Я знаю многое о многих, — Хиджиката пожимает плечами, — но я не знаю, о чем ты. Не переживай, твоя память вернется. Все, что нужно, это подождать. — Звучит здорово, ага. Только это не так просто. — Это просто! — отмахивается Хиджиката. — Лежишь на диване, читаешь «Джамп», пока обновляются поврежденные клетки мозга. Через неделю, месяц или год память восстановится. Не наломай дров за это время. Жри, спи. Ты годами так делал. — У меня очень мало воспоминаний, — ровно говорит Гинтоки, разглядывая траву. — Я почти все понимаю, у меня не пустая память. Но я не могу перескочить за сегодняшний день. И когда я пытаюсь думать о чем-то, то это либо наша поездка, либо то, как Шинпачи с Кагурой водили меня сегодня по Кабуки, либо больница. И еще авария — а дальше как отрезало. Хиджиката убирает телефон и разглядывает его поникшую макушку. — Переспи со мной, — без перехода говорит Гинтоки и поднимает взгляд. — Пожалуйста. — Как ты это себе представляешь? — голос Хиджикаты резок и чуть насмешлив, и отрезвляет не хуже ледяной воды. — Мы переспим, потом к тебе вернется память, и? — Когда вернется память, для него этот день будет одним из многих. Не таким важным, как для меня. — Когда к тебе вернется память, это не будет просто один из дней. Это будет полный пиздец, — говорит Хиджиката. — Почему? — Не знаю. Но поверь мне, будет именно так. — Он хлопает по плечу слишком дозировано для дружеского жеста и подмигивает. — Не расстраивайся, у меня есть идея получше. Давай, досматривай свой закат и поехали. Когда они поднимаются на площадку, небо осаждают чернильные облака, которые нанесло с востока, но оранжево-желтое сияние все еще пылает. *** — Знаешь, я тебе даже завидую, — вздыхает Хиджиката. — Ты можешь заново посмотреть «Мой сосед Педоро», как в первый раз! Гинтоки скептически поднимает брови. Он уверен, что завидовать ему не в чем. «Педоро» оказывается сентиментальной историей о детях, чьи проблемы бескорыстно решает загадочный жирный мужик. Гинтоки взирает на его труды, обнимая коленями ведро с попкорном, и исподтишка разглядывает Хиджикату. Вкус у попкорна странный, какой-то совсем несъедобный, но все же калории. Волшебный мир анимации увлекает. Но эстетический эффект от заливающегося слезами Хиджикаты с лихвой перекрывает происходящее на экране. «Не лучше, чем секс, конечно, — думает Гинтоки, — но надо чаще приобщаться к культуре». Потому что когда еще увидишь замкомандующего Шинсенгуми с таким лицом. — Ты ведь уже смотрел раньше? — осторожно уточняет он. — Конечно, регулярно пересматриваю. Прекрасная история. — А я смотрел? — Угу. Рыдал примерно с середины, — голос Хиджикаты все так же насмешлив. — Городской, что с тебя взять. Романтическая обстановка незаполненного темного кинотеатра действует на Гинтоки будоражаще. Темнота провоцирует на случайные прикосновения, но нельзя, с этим человеком вообще не проканают случайности. К финалу мультфильма рыдают все в зале. Гинтоки тоже хочется рыдать, но больше от мысли о скором конце сеанса. Когда аниме заканчивается, на часах одиннадцатый час. — Выбирай, — говорит Хиджиката. — Либо я подброшу тебя домой, либо мы снимаем номер в ближайшем отеле и спим. В прямом смысле. Я две ночи не спал нормально. — Отель, — улыбается Гинтоки. — Я уже думал просидеть до утра под окнами твоей казармы. — Совсем сдурел, — жалостливо констатирует Хиджиката.