Память

Отель из числа новых и модных впечатляет Гинтоки хорошо вооруженной охраной и интерьером, который страшно запачкать. Даже консьерж здесь важный, как сегун. Но у Хиджикаты такой вид, словно он зашел в сортир, это успокаивает. К тому же Гинтоки уже привык, что когда он рядом, то все идет хорошо. — Да без разницы, — отмахивается Хиджиката на вопрос «дабл или твин» и расплачивается наличными. Причина его безразличия выясняется, когда они заходят в номер. — Больные и увечные идут в душ и спать, а я еще занят, — говорит он. — Тебе повязку сменить не надо? Он выкладывает на стол бинт в шуршащей упаковке. — Ты носишь в кармане бинт? Раньше Гинтоки поклялся бы, что в карманах у замкомандующего могут лежать лишь микросупероружие и пропуск на предъявителя во все уголки галактики. Теперь ему интересно, что еще скрыто в недрах элегантного мундира: велосипедный звонок? курица? макет гильотины? — Из автомобильной аптечки прихватил, — невозмутимо поясняет Хиджиката. Ванная оказывается отдельным приключением. Гинтоки выливает в нее почти весь гель для душа. Он лепит на воде мыльные пейзажи и надувает пузыри в ожидании, пока отмокнет повязка. Потом делает себе перчатку всевластия и наслаждается ее сверканием. Пенная вакханалия продолжается до тех пор, пока шампунь не начинает щипать голову. Он возвращается в комнату в гостиничном халате и тюрбане из полотенца. — В ванной должен быть фен. Высушись, и давай-ка посмотрим, что там у тебя, — говорит Хиджиката. После фена волосы похожи на шапку одуванчика. Хиджиката аккуратно перебирает пряди, присматриваясь, потом сноровисто накладывает повязку, пока Гинтоки сидит на огромной кровати и прикидывается вменяемым мужиком, пусть и ударившимся головой. У Хиджикаты непроницаемое лицо, но касания так бережны, что желание сделать какую-нибудь глупость становится нестерпимым. Кажется, что это будет лишь проявлением взаимности. Простой ответной реакцией. Гинтоки знает, что делать этого не надо, хотя и не знает почему. Он не помнит, касался ли его так кто-нибудь еще. Теоретически да, ведь у него должны были быть родители. Интересно, что с ними стало? — Не могу поверить, что ты влип в эту историю не по своей вине, — мрачно резюмирует Хиджиката. Перевязка окончена, но Гинтоки все еще пребывает в счастливом трансе. — Может быть, то важное, что я пытаюсь вспомнить, — то, что я был в тебя влюблен? — говорит он, запрокинув голову. — Поэтому… — Ты совершенно точно не был в меня влюблен, — грубо обрывает Хиджиката. — Откуда ты знаешь? — Вижу разницу. Хиджиката делает шаг назад, тянет в рот сигарету. Бросает взгляд, безразличный и острый. Гинтоки думает, что не может доверять своим выводам. Он ведь вообще не помнит, какими бывают прикосновения. Может, это просто личная особенность, ни на кого особо и не направленная. Может, Хиджиката и дзюттэ держит так же нежно. — А ты не знаешь, мои родители… они уже умерли? — Да. — Хиджиката явно не намерен продолжать разговор. — Я тебе мешаю, извини. Гинтоки обескураживает вновь проявившаяся дистанция. Но страдать по этому поводу он уже не способен, его выносит в сон, стоит только забраться под одеяло. — Ты мне не мешаешь, — говорит Хиджиката и выключает свет. Гинтоки везет. Ему не снится ни больница, ни красная машина. Темнота комнаты идет бледными всполохами, превращаясь в темноту кинозала. События смешиваются. Человек в черном мундире достает из кармана желудь, из которого вырастает лес, экран расступается, превращаясь в трассу. Гинтоки летит по ней, сидя в мягком кресле в обнимку с ведром попкорна, каждым нервом чувствуя человека рядом. Его давящее присутствие, его снисходительное покровительство, ухмылку на его губах и скрытое в нем пламя, которым Гинтоки умеет управлять. Во сне он гораздо смелее — и гораздо счастливее. Во сне ему отвечают. Калейдоскоп смутных тактильных ощущений кажется настолько реальным, что спросонья даже закрадываются сомнения: может быть, что-то из этого не было сном? Утро еще не желтое, не розовое — серое. Хиджиката обнаруживается в кресле. Он спит полностью одетым, уперевшись затылком в подголовник и закинув ноги на стул. Одна рука на столе, возле нее пепельница, пустая красно-белая пачка и телефон с заблокированным экраном, другая свисает с подлокотника. Гинтоки одевается, чистит зубы и по-тихому сваливает. *** Хиджиката привык просыпаться рано. Рано по меркам обычных людей. Он успевает вернуться домой, принять душ, узнать новости у Шинношина с Ямазаки, выпить кофе, поприсутствовать на построении и насладиться никотином под вздохи Окиты «когда же ты сдохнешь?», прежде чем погрузиться в работу. Чего он не успевает — это узнать у Гинтоки его планы на день и на дальнейшую жизнь. Не то чтобы его это сильно беспокоило. — Увидите Сакату, сообщите мне, — говорит он Такеде и Око, чьи отряды уходят на патрулирование. В полдень они сменяются и передают приказ следующим. Новости находят Хиджикату во время обеда, когда он уплетает суши, макая их в майонез, в компании Окиты Сого и Кондо Исао. — Приятного аппетита! — у Ямазаки на подносе только стакан сока и сэндвич, привычка жрать на ходу, ставшая второй натурой. — Хиджиката-сан, вы спрашивали про Сакату. Нет, по нему ничего. Но я хотел сказать, что его разыскиваете не только вы. Хиджиката скептически кривит рот. — А кто еще? — Хозяйка додзе Шимура Тае расспрашивала о нем у девушек заведения, где она работает. Говорит, обошла все места, где он раньше бывал, но он как сквозь землю провалился. А он вам зачем-то нужен? — спрашивает Ямазаки. — Нет, просто от безмозглых людей вечно проблемы, — говорит Хиджиката. — И лучше всегда держать их под контролем. — Эй, а что вы на меня при этом смотрите, Хиджиката-сан? — возмущается Окита. — Ладно, буду смотреть в потолок, — покладисто соглашается Хиджиката. В присутствии командующего он сама доброта. — Похоже, у Шимуры к нему личный интерес, у них там вчера при встрече что-то произошло. Еще ей активно помогает в поисках китайская девочка, которая раньше жила в баре Отосе, пока там второй этаж не снесло. Хиджиката смотрит на Ямазаки и думает: «Да что с ним не так?» — Это не «китайская девочка», а ято. Она может одним пальцем проделать дырку в твоем черепе, — говорит Хиджиката. — И вообще держись от додзе Шимуры подальше. Сам разберусь. Он достает мобильный и отстукивает одним пальцем смс: «Ты разве не знаешь, что Кондо-сан влюблен в Тае?» «Я знаю, что он за ней сталкерил», — отвечает Ямазаки. «И?» «Я думал, это несовместимые вещи». — Простите, мне надо бежать, — говорит Ямазаки, пряча телефон в карман и залпом допивая сок. — Не обращайте внимания, — говорит Хиджиката, провожая его взглядом, — Саката вообще из другого анекдота. Он выразился бы определеннее, но не при Оките же. — Спасибо, Тоши, я в курсе, — улыбается Кондо. Вид у него при этом довольно несчастный, но улыбка не вымученная, ироничная и теплая. Хиджиката уверен, что его командующий Кондо Исао — святой, а со временем станет богом. — Я думал, Хиджиката-сан, что вы забыли Сакату в Ешиваре, — пытается ерничать Окита Сого. — Хорошая ночь, а? — Угу, — жуя, соглашается Хиджиката, потому что бесячий Окита — ничто по сравнению с семью часами здорового сна. *** Саката Гинтоки обнаруживается вечером, идет по улице как ни в чем не бывало. Хиджиката тормозит возле него, пожалуй, немного слишком демонстративно. Так, чтобы уж точно не пришлось сигналить или выходить из машины. Гинтоки замечает сразу, открывает дверь, всовывается внутрь. — Привет, — говорит он с неуверенным видом человека, только что заглянувшего в рай. — Ты куда делся? Твои домашние задолбались тебя искать. — Я же сказал им оставить меня в покое. — Я тоже задолбался тебя искать, — сердито говорит Хиджиката. Он частично проехал по вчерашнему маршруту и перекинулся парой фраз с Хасегавой. С его точки зрения, это было за гранью вообще всего, что может подразумевать фраза «беспокойство о Сакате», сама по себе абсурдная. — Зачем? — изумляется Гинтоки. — Я бы тебя сам вечером нашел. Чтобы вернуть деньги и вообще. Он протягивает Хиджикате сложенные вдвое купюры. — Вот. Спасибо, что заплатил за меня вчера. — Ты считаешь, что руководству Шинсенгуми мало платят? — вкрадчиво интересуется Хиджиката. Гинтоки от испуга распахивает глаза, но говорит спокойно: — Нет. Просто почему ты должен за меня платить? Я не ребенок и не женщина. — Потому что это я тебя пригласил, например? — Хиджиката в бешенстве, которому не может найти объяснение. — Я не возьму твои деньги. — Тогда я больше не смогу принимать твои приглашения. — Садись в машину, шантажист. Хиджиката протягивает ладонь и молча забирает деньги, не глядя сует в карман. Он гостеприимен, как словивший заряд дроби тигр. Гинтоки забирается на переднее сиденье и переживает бурю с тупым и терпеливым видом. — Больше не пытайся ставить мне условия. Ничем хорошим для тебя это не кончится, — говорит Хиджиката. Гинтоки выдерживает его взгляд, властный и собственнический, говорит: — Хорошо. Спасибо за все, — и открывает дверь. *** Большую чистую ярость всегда можно разложить на множество маленьких грязных причин, откалывать от нее по кусочку и в конце концов преодолеть. Хиджиката пытается понять, что с ним. Задело, что олуха пришлось искать, когда Хиджиката был уверен, что его теперь палкой не отгонишь? Да. Пугают последствия обычной травмы, потому что невольно примеряешь на себя? Да. Раздражает потеря контроля? Да, но все это мелочи. Он смотрит на Гинтоки, и его изыскания теряют смысл. Пора бы уже запомнить, что это совсем не тот мудак, к которому он привык. И смириться с этим. Он быстро поднимает руку вбок в останавливающем жесте, не вкладывая силу. Гинтоки наклоняется вперед, поначалу не обращая внимания на поддающееся препятствие, потом замирает и тупо разглядывает запястье, легко касающееся его груди. — Я не с того начал, — тихо говорит Хиджиката. — Давай посидим где-нибудь и ты расскажешь мне, как прошел твой день. А я расскажу, как прошел мой. Гинтоки смотрит на него, в его взгляде недоверие, желание остаться и все еще ожесточенная, замкнувшаяся на себе пустота. — Можешь платить за меня, если тебе это важно, — добавляет Хиджиката и устало фыркает. Гинтоки откидывается назад, захлопывает дверь, пристегивается. И начинает рассказывать. Он устроился работать на фабрику. Ему дали аванс. С жильем тоже вопрос пока решен — хозяин разрешил ночевать на пустующем складе. Хиджиката умеет быть внимательным собеседником и вежливо подкидывает вопросы. Впрочем, вежливость ему быстро надоедает. — Думаешь, ты сможешь там работать? — Почему нет? Другие же работают. — Это тяжело. — Я сегодня уже отработал половину смены. Нормально. Хиджиката интересуется, сколько людей на фабрике и как собирать джаставеи, потом говорит: — Ты, наверное, спать хочешь. Может, возьмем что-нибудь по дороге — и в отель? — Расходы пополам. Хиджиката закатывает глаза и кивает. *** На этот раз Гинтоки не идет в душ, даже не успевает перекусить. Просто садится на кровать, потом ложится, а потом отрубается на полуслове. — Так-то лучше, — говорит Хиджиката и хмурится. Осматривает повязку, инспектирует чужие карманы, потом свои — пересчитывает подсунутые Сакатой деньги. Ну до чего же хлопотный человек! Наверное, даже в мертвом виде умудрится доставлять беспокойство. Впрочем, спящий он вполне ничего, если это полузабытье можно назвать сном. Наутро все повторяется. Накатанный распорядок позволяет делать дела на автомате, просто плывя по течению. У Хиджикаты прекрасное настроение, это расстраивает Окиту, что в свою очередь отдельный повод для радости. А потом его вызывает к себе Кондо и запирает дверь. — Ты отправил Ямазаки на фабрику, куда устроился Саката. — Да, и что? — Если волнуешься за него, лучше следи за ним сам, — отечески советует Кондо, посмеиваясь. — Вот я, например, так и делаю. — У нас безработица среди мужчин составляет 18 процентов, — говорит Хиджиката, — в его возрастной группе — 15 процентов. При этом он за день нашел работу, получил аванс и жилье. И он ничего не помнит. — Постарался и нашел, — пожимает плечами Кондо. — Он действительно постарался. Обошел за утро все места, где собираются поденщики. А еще он позавчера предложил мне с ним переспать, — говорит Хиджиката. — Я всегда знал, что вы или убьете друг друга или... — Он не в себе. Это не совпадение, Кондо-сан, его выбрали из всех, потому что он ничего не соображает. — Ладно, допустим. Но почему ты не поставил в известность Ямазаки о том, что Саката там работает? — Потому что он тоже решил бы, что это личное. Мне надо, чтобы Ямазаки следил за ситуацией, а не за моей личной жизнью. С этим предприятием что-то серьезно не так, и это хорошо спрятано, потому что сам Саката хоть и идиот, но довольно въедливый, а он ничего не заподозрил. — Может, там и правда все в порядке. — Ну тогда мы на пути к процветанию! — глумливо улыбается Хиджиката. — Если у нас каждый обормот без опыта работы нарасхват, пожалуй, стану фанатом Альянса. — Я понял, — говорит Кондо. — Так что в итоге у вас с Сакатой? — Сводил его на «Педоро». — И? — Он не проникся. Говорю же, совсем мозгов нет. Сегодня на Тирнантино планировал его сводить. Ему, вроде, нравилась такая дрянь, а я счета подбить не успеваю, как раз закончу. *** Вечером Хиджиката чувствует себя маньяком, который заманивает ребенка в темный переулок. Он перехватывает Гинтоки неподалеку от фабрики. Ее территория внешне ничем не примечательна. Посмотреть бы на нее сверху, но вокруг как назло ни одной высотки. В остальном — обычный потогонный агрегат по превращению жизни в бессмыслицу. Основа экономики, нравственности и порядка. Он свистит, Гинтоки замечает его сразу, идет навстречу. Хиджиката показывает ему рукой на машину и сам забирается внутрь. На сей раз это такси. — Так надо, — говорит Хиджиката волшебную фразу, понимая, что с этим собеседником ее магии хватит ненадолго. Они высаживаются в районе Терминала. Это глупо, но Хиджикате так спокойнее. Здесь все напичкано камерами, полицейскими под прикрытием, сетями частных охранных агентств — местных, инопланетных. А внешне район как район. Мостовые, витрины, зазывалы сумасшедшие. — Какие у нас планы на вечер? — спрашивает Хиджиката. — У меня никаких. — Устал? — Ага. — Когда немного поправишься, станет легче. В отель? — Опять будешь спать в кресле? — обиженно спрашивает Гинтоки. — Как ты вообще так спишь? — Превосходно! — Это же неудобно. — Еще как удобно, — отмахивается Хиджиката. — Знал бы ты, какие пыточные приспособления у нас в конторе под видом кресел. Стиль, аскетизм, дань традициям. Какого хрена я их еще не выбросил? В отеле полно инопланетян, и Хиджиката окончательно расслабляется. *** Гинтоки стирает одежду в ванной, вместо того, чтобы сдавать в прачечную. Пока разноцветное шмотье сохнет на дверях, ширмах и стульях, Гинтоки облачается в махровый халат с гербом отеля. Ему идет темно-зеленый. Хиджиката разглядывает синяк у него на лбу и пересекающий молочно-белую кожу шрам в вырезе халата. — Я раньше бывал здесь? — Думаю, нет. — Тогда почему именно этот отель? — Что именно тебе не нравится? — хмурится Хиджиката. — Выглядит так, как будто ты хочешь показать разницу в нашем положении. Хиджиката смотрит на него с неприятным удивлением. — Нет никакой разницы в нашем положении. В этой дыре или в другой — никакой разницы нет. Гинтоки пялится на него непонимающе. У него виноватый голос и взгляд собаки, которая боится доверять людям. А еще упрямство, способное довести до психоза самого Будду. — Тогда почему ты всегда выбираешь дорогие гостиницы? — Не знаю. Здесь безопаснее, чище и лучше звукоизоляция. Но мне правда все равно. Если хочешь, выбирай ты. — Звукоизоляция? — с сомнением переспрашивает Гинтоки. — Здесь тише, — поясняет Хиджиката и ухмыляется. — К тому же я ведь не знаю, когда к тебе вернется память. Вот тогда звукоизоляция точно понадобится. Представляю, как ты разорешься. А еще здесь можно заказать еду в номер. Давай поужинаем прямо тут? — Хорошо, — говорит Гинтоки и неуверенно улыбается. Хиджиката звонит на ресепшн, еду из расположенного на крыше ресторана доставляют за пять минут. Ни у кого из них не возникает мысли сесть за стол, Гинтоки составляет тарелки на кровать и стулья, Хиджиката оккупирует диван. Это выглядит как полное свинство, но Хиджикате плевать. Ему хорошо и комфортно. Фоном бухтит телевизор с новостями, которые он и так знает, стейк выглядит изумительно, Саката Гинтоки помалкивает — идиллия! Она длится до того момента, пока у него не звонит телефон. — Я сейчас отъеду, — говорит он расстроившемуся Гинтоки, у которого на лице написана готовность бежать куда угодно прямо сейчас и влипать во все, что попадется по дороге. — Будь здесь, никуда не уходи, никому не открывай. — Что-то случилось? — Вот бы я еще мог об этом говорить! Но точно ничего из того, что ты себе навоображал. — Возьми меня с собой. — Хватит, я не на войну ухожу. Просто официальная встреча. «Ты бы смотрелся на ней неподражаемо в своем халате в амплуа рабочего», — хочет добавить Хиджиката, но Гинтоки смотрит на него с таким отчаянием и любовью, что мысль теряется. — Официальная встреча в такое время? — Не все живут по нашим часам. Я скоро вернусь, дождись меня. — Хиджиката твердо смотрит ему в глаза, для большей доходчивости сжимая плечо, а потом под влиянием момента целует в макушку. И смеется: — Черт, надо было жениться и завести детей! *** Дальнейшие два часа убеждают Хиджикату, что к детям он еще не готов. Он нервничает так, что это заметно всем имеющим бинокулярное зрение. Успокаивает его только звонок в отель. Он просит соединить с охраной, дает начальнику смены приметы Гинтоки и просит задержать его под любым предлогом, если тот попытается покинуть здание, с печалью думая: «А ведь можно было просто приковать его наручниками к трубе». Возвращается он злым и неадекватным, но Гинтоки смотрит на него, как на божество, и шутки про игру в БДСМ остаются невысказанными. — Ты с этой своей фабрикой решил совсем перестать есть? — Тебя ждал. — Дождался. Ешь давай. Ложечку за папу, ложечку за маму, ложечку за командующего Шинсенгуми. — Он сует в руки Гинтоки тарелку и сам садится напротив на соседнюю кровать с бутербродом из тушеных овощей и кружкой остывшего кофе. По телевизору идет феерически тупое шоу о том, кто на что способен ради любви. Хиджиката смотрит его и думает, что счастлив. *** Они договариваются о способах связи и местах встреч и снимают на неопределенный срок номер в дешевом притоне неподалеку от фабрики. Хиджиката приезжает туда на такси. Гинтоки немного скучает по тем дням, когда его катали на полицейской машине, а Хиджиката — по временам, когда из-за стены не доносились шум телевизора, женские стоны или угрожающие мужские вопли. Но по большому счету ему правда все равно. На владельца очень быстро находится компромат, и все, о чем его проникновенно просит Хиджиката — это конфиденциальность и отсутствие беспокойства. — Даже здесь кресла удобнее! — Так и будешь спать в кресле? — с плохо скрытой обидой спрашивает Гинтоки. — Ну, я не буду спать с тобой на одной кровати, — смеется Хиджиката. — И на соседней тоже не буду. Поверь, уже то, что я вообще сплю в твоем присутствии, — очень странно. — Ты как-то спал на диване, и ничего с тобой не случилось. — Это была вопиющая потеря бдительности. — Почему ты живешь со мной? — спрашивает Гинтоки, и Хиджиката чувствует, как за нежным взглядом и легкой улыбкой в его голове неумолимо крутятся шестеренки. Отличный вопрос. Такие нет никакого смысла задавать вслух. — Потому что мне так спокойнее, — говорит он. В противовес его словам в стену их маленькой комнаты ударяется что-то тяжелое и с грохотом рассыпается. Хиджиката набирает номер на стационарном телефоне, представляется и шипит: «Ну я же просил». *** — Ты похож на Педоро, — улыбается Гинтоки. — Чем это? — Тебе совсем все равно, что о тебе подумают. — С чего ты взял? Гинтоки пожимает плечами: — Ты снимаешь со мной один номер. — Обо мне подумают, что я общаюсь с информатором. Ну по крайней мере все, кто меня знает. А вот что подумают о тебе те, кто знает тебя… — Хиджиката фыркает. — Даже боюсь представить. — Не расскажешь? — Нет. Выборочные знания опасны. Сейчас тебе ни к чему лишние проблемы, а когда ты все вспомнишь, ты будешь знать, что с этим делать. Разберешься. — Я так никогда ничего не вспомню, — вздыхает Гинтоки, он выглядит встревоженным и несчастным. — Врач сказал, вспомнишь. Значит вспомнишь. — Врач сказал, что нужны напоминания. — Я не буду тебе ни о чем напоминать, — говорит Хиджиката. — Обратись к кому-нибудь другому. — Да брось. — Гинтоки смотрит ему в глаза со смущающей откровенностью. — Что такое было в моей памяти, что я мог тебя не любить? — Масса всего. Ох уж эта сложная взрослая жизнь! — ехидничает Хиджиката. — Насколько мне известно, ты был влюблен в телеведущую. — В телеведущую, — механически повторяет Гинтоки. — Бред какой-то! *** Сначала у них в номере заводится видеоплеер. Гинтоки слишком устает на работе, чтобы куда-то выходить, и Хиджиката обеспечивает его триллерами и криминальными драмами, под которые обычно спит. Вопиющая потеря бдительности происходит постепенно. — У тебя выходные вообще бывают? — спрашивает Хиджиката. Гинтоки поднимает несчастный взгляд: — А у тебя? — У меня любимая и престижная работа. — Ясно. А мне дадут выходной в понедельник. — Что планируешь делать? — интересуется Хиджиката. — Лежать весь день и не шевелиться. Звучит закономерно. И подозрительно похоже на прежнего Сакату Гинтоки. — Увольняйся, — говорит Хиджиката. — Найдешь работу менеджера или охранника. — Да нет, не стоит. Это же не навсегда. Накоплю на жилье или дождусь повышения. — Увольняйся, — повторяет Хиджиката. — Пожалуйста. Или думаешь, я тебя не прокормлю? — Ты и так воспринимаешь меня как домашнего питомца, — говорит Гинтоки. — Не сейчас, ладно? — Да с чего ты взял, что я воспринимаю тебя как домашнего питомца?! — бесится Хиджиката. Нормально он относится! Ясно!? Вполне себе подобающе. Гинтоки смотрит на него, как на шоколадный пудинг, и обиженно моргает. А дальше начинается аккуратная настойчивая осада. *** — Я схожу с ума, — грустно произносит Гинтоки, глядя взглядом влюбленной школьницы. — Неправда, у тебя его нет, — парирует Хиджиката. Он боится, что Гинтоки, обидевшись, переселится на фабрику. Но дать ему почувствовать, что у него есть рычаг давления, значит завтра превратиться в коврик для вытирания ног. Все сложнее выдерживать грань между сохранением контроля и сохранением дистанции, и паузы, которые он выгадывает, становятся все короче. — Как насчет чего-нибудь ни к чему не обязывающего? — Типа ни к чему не обязывающего секса? — ухмыляется Хиджиката. — Нет. Гинтоки опять смотрит на него так, что становится стыдно как-то разом за все. — Ладно, сейчас я тебе ни к чему не обязывающе кое-что покажу, — говорит Хиджиката. Гинтоки напрягается от шелестящих нот в его голосе, но не двигается, когда Хиджиката подходит и вцепляется ему рукой в ворот халата, оттягивает ткань влево до плеча, касаясь кожи. — Заодно и сам посмотрю. — У него спокойное, слегка заинтересованное лицо. — Я как-то продырявил тебе шкуру. Мне жаль. — Ты про этот шрам? — Гинтоки, скосив глаза, разглядывает собственную грудь. — Ничего, одним больше, одним меньше. — Я немного промазал. Но одним Сакатой Гинтоки больше, одним меньше, чего переживать? — Именно, переживать тут нечего, — Гинтоки смотрит на него встревоженно, но под конец не может сдержать улыбку. — И промазал ты не немного, а очень основательно. Я был настолько крут, что ты не смог меня убить? Не могу поверить. Настроение Хиджикаты закатывается куда-то под плинтус.