Память

— Ну, раз уж ты меня все равно не убил, может, найдешь мне какое-нибудь применение? — Как бы тебе объяснить, — морщится Хиджиката. — Несчастья, которые случаются с людьми, бывают разными по последствиям. Вот, например, тебя сбил маленький красный седан, а мог бы сбить большой вонючий мусоровоз. Не думай, что все худшее в твоей жизни уже произошло. И пока к тебе не вернется память, старайся ничего не делать. Буквально ничего. Гинтоки смотрит на него с обожанием. Он вымотанный и большую часть свободного времени спит, но даже так с ним бывает трудно. Хиджиката закатывает глаза: — Боги, я как будто с зайцем поговорил! — Нет, почему, я понял. Ты сравнил себя с мусоровозом. Было смешно. — Я сравнил с мусоровозом ситуацию в целом. Но ты все равно не поймешь, — злится Хиджиката. Гинтоки жрет сладкое и следит за его перемещениями по комнате, как кот за лазерной указкой. — Тебе со мной не скучно? — Нет. — Почему? — допытывается Гинтоки. — Потому что ты меня достаешь все время!!! — А, то есть мне продолжать? Знаешь, мне понравилось про шрам. Давай попробуем еще что-нибудь ни к чему не обязывающее? Или обязывающее. — А ты вообще помнишь, как трахаться? — с издевкой спрашивает Хиджиката, которого достало. И, как ему кажется, он нашел отличный выход. — Ну, в общем, видимо, нет. — Вот и отлично. Значит, изучишь пока теорию. *** На следующий день Хиджиката приносит диск и три толстые папки. Диск торжественно вручает Гинтоки, а папки заслоняет руками. Типа "секретно, не подглядывай". — Ты сам-то его смотрел? — Гинтоки чует подвох. — Тысячу раз. На диске действительно оказывается групповое порно. Приходится даже убавить звук, чтобы вопли и стоны не перевозбудили бандюковатых соседей. Хиджиката усаживается за стол и обкладывается бумагами. Четверть часа проходит в относительной тишине и покое, потом Гинтоки говорит: — Ты точно его смотрел? — А что? — Я, конечно, не помню, как там оно. Но даже я понимаю, что это нереалистично. — Когда у тебя вчера по экрану бегал мужик в бронежилете, по которому полмагазина выпустили, я тебе хоть слово сказал? — парирует Хиджиката, не поднимая головы. Внезапно в Гинтоки просыпается возмущенный кинокритик. — То, что они делают, полная фигня. — Уверен, что можешь лучше? — монотонно спрашивает Хиджиката. — Уверен, что ты можешь. — О, ехидство прорезалось! Ты на пути к выздоровлению. — Хиджиката, хмурясь, пытается читать одновременно две бумаги. — И почему у них такие огромные члены? У нормальных людей таких не бывает! — Мм... Ты видел много нормальных людей? — Ты посадил меня смотреть порно, чтобы я тебе не мешал? Хиджиката наконец удостаивает его взглядом. — Это реальная жизнь. Кто-то должен проверять отчеты. Казарма, отчеты, никотин, сакэ. Что там дальше было? — Очень смешно, — зловеще дуется Гинтоки, на экране крупным планом показывают двойное проникновение. Хиджиката подходит и кладет ему руку на плечо: — Дай мне немного времени, ладно? Нам всем нужно время. Тебе, мне, Ямазаки. Гинтоки, резко повернув голову, прижимается щекой к его пальцам и замирает. Потом выпрямляется и пронзительно смотрит в глаза: — При чем тут Ямазаки? *** — Не выключай, а то я засну, а мне с этим говном всю ночь сидеть, — говорит Хиджиката. Собравшийся спать Гинтоки откладывает пульт, и экстренный вызов медсестры сменяется сценой минета. — Ты так когда-нибудь делал? Хиджиката на секунду поднимает взгляд на экран. — Самый придурочный вопрос, который я слышал в своей жизни. — Интересно, а я так когда-нибудь делал? — А, нет, извини, самый придурочный был вот этот. — Тебе смешно, — обижается Гинтоки. — Мне не смешно. У меня конец месяца. Время, когда сигаретные пачки на работе заканчиваются особенно быстро. — Ну ответь, что тебе стоит? — Ты про девушку или про парня? — уточняет Хиджиката. — Про девушку. — Нет. А насчет тебя понятия не имею. Какое-то время Гинтоки собирается с мыслями. — У нас с тобой точно ничего такого не было? — Не отсасывал ли я тебе? — Нет, не только, — от его тона Гинтоки теряется и начинает запинаться от смущения. — Вообще. Точно нет? — Ты думаешь, я мог такое забыть? — опасно смеется Хиджиката. — Мы вообще не трахались? Ты сказал, что мы не друзья. И все же ты очень много обо мне знаешь, — Гинтоки смотрит недоверчиво. — Ты еще помнишь, кем я работаю? — спрашивает Хиджиката. В последнее время по большей части нянькой, подсказывает внутренний голос. — Ты знаешь слишком личные вещи. И мне снилось в первый день, что мы вместе. — Да? И что было? — Хиджиката отрывается от бумаг и впервые смотрит с интересом. Он и правда хотел бы знать. — Не парься, в любом случае это всего лишь сон. — Было темно, и ощущения были очень четкие, как будто это на самом деле воспоминания, — говорит Гинтоки. — По крайней мере, рука в волосах. — И с чего ты решил, что это был я? — Я не был против, — пожимает плечами Гинтоки. Хиджиката закрывает глаза и едва не закашливается дымом. Для него секс — пустая трата времени, но в исполнении Сакаты фраза мгновенно сводит с ума. Настолько, что он задумывается "может, предложить наоборот?" Но и это не выход — он знает: даже так их близость оскорбит Сакату, когда он придет в себя. Поэтому он просто пережидает внутренний шквал со смирением и, насколько это возможно, достоинством. Ни к чему давать против себя оружие человеку, который до этого прекрасно справлялся своей легальной деревянной сабелькой. Приступ испепеляющей похоти проходит за несколько секунд. — Ты меня точно убьешь потом, когда все вспомнишь, — говорит он с напускным равнодушием. — Ладно, догадываюсь, кто там тебе снился. Теоретически даже могу понять, почему ты после этого перешел на телеведущих. Что-то еще снилось? Гинтоки смотрит на него оскорбленно и решительно. Нихрена не помнит, но все равно уверен, что никогда и ни с кем. Несгибаемо упрямый баран. Хиджиката завидует. — Могу показать. — Покажешь. Обязательно. После того как память вернется, — посмеивается Хиджиката. — Ты согласен? — Ага. — Ты уверен, что ничего не будет. — Именно. — Почему ты так думаешь? — Я довольно неплохо тебя знаю. *** — Я тут подумал, может, если напиться, то я все вспомню, — говорит Гинтоки через три дня. — Давай выпьем? Хиджиката смотрит на него с бодрящим умилением. В его взгляде прекрасно уживаются тезисы «ты такой смешной» и «я тебя уничтожу». — Я тебе что, баба? — Ну, ломаешься не хуже, — тихо говорит Гинтоки, кусая губы, чтобы не улыбаться. В его взгляде тяжелое, неприкрытое вожделение, и Хиджиката вдруг чувствует усталость, какая бывает от понимания, что тратишь время на дело пустое и обреченное. Это неизбежность. Облака станут дождем. Наступит зима. Саката получит его. Его тело, его сердце, все, на что хватит фантазии. Но Хиджиката знает, что для таких, как он, существует лишь смерть и не существует будущего. Все, что ему нужно, продержаться одно мгновение — нынешнее. Конечно, он продержится. Хиджиката улыбается. — Знаешь, чем закончится попытка меня споить? Ты свалишься под стол, а мне придется оттаскивать тебя на коврик. — Что?!! Да ты первым свалишься! — в глазах Гинтоки зажигаются азарт и веселье. — Проверим? — Проверим, после того как ты все вспомнишь, — говорит Хиджиката, и внезапно чувствует предательскую надежду на то, что когда-нибудь хоть один из этих отложенных планов сбудется. — Боишься проиграть! — щурится Гинтоки. — Ты ведь знаешь, что проиграешь? — Я никогда не проиграю.   *** — Как я справлялся с этим раньше? — спрашивает Гинтоки у потолка. — Ты как будто создан из куска моего сердца. — Заткнись, — говорит Хиджиката. — Не с чем было справляться. — Знаю, ты считаешь, что я идиот, но даже полный идиот не смог бы потерять голову из-за первого встречного. Я не могу нормально дышать с тех пор, как увидел тебя издали. — Если это правда, то тем более заткнись, — Хиджиката пытается отмахнуться от ненужных мыслей, устало трет лицо руками, но в итоге усмехается. — Зря ты мне это сказал, Саката, очень зря. Потому что черта с два я это забуду. Улыбка Гинтоки расползается до ушей: — Значит, не зря. *** — Тоши, уже почти две недели Ямазаки околачивается на этой фабрике. И жалуется мне, что у него отваливаются руки, ноги и голова, и что он не нанимался собирать джаставеи, — говорит Кондо. — Пусть тренируется, скоро ему в жизни пригодится, — зло отвечает Хиджиката. — Я его выгоню нахрен за профнепригодность. — Тоши, послушай меня, у них ведь все нормально по документам, — проникновенно убеждает Кондо, кладет руку на плечо и заглядывает в глаза. — Там ничего нет. — Есть, — непоколебимо говорит Хиджиката. — Давайте пошлем туда еще людей. — Нет уж, я и так слишком иду у тебя на поводу... А потом в штаб звонит Ямазаки. Он не понимает, что происходит, но на фабрике почему-то теперь работает Кондо-сан и у него вроде как амнезия. *** На фабрике под видом тупых игрушек изготавливают бомбы. Примерно чего-то такого Хиджиката и ожидал. Чего он не ожидал — это того, что владелец фабрики Гадюка Банзо выкатит против них большую пушку, перед которой выставит трех заложников: Сакату, Ямазаки и Кондо. С точки зрения Хиджикаты, Банзо собрал флеш-роял. Неизвестно, сколько бы он еще приходил в себя, не шарахни Окита по пушке из гранатомета. Если что-то могло превратить Хиджикату из состояния желе в боевую единицу, то именно это. — Ты что творишь?!! — А что? — удивляется Окита. — Кондо-сан не раз говорил мне, что если его возьмут в плен и попытаются использовать как заложника, то я должен застрелить его первым. Разумеется, Хиджикате он это тоже говорил — с тем же успехом он мог приказать ему расправить крылья и полететь. Хиджиката думает, что обязательно применит это мудрое наставление, когда в плен попадет Сого. Потом они бегают по полю, пытаясь уклониться от выстрелов. А потом Саката разносит чертову пушку — и наступает мир.   *** — Идем, Тоши! — машет рукой Кондо. — Я догоню, Кондо-сан, простите, я слишком долго ждал этой минуты! — Хиджиката ухмыляется и идет навстречу Гинтоки по вспаханной взрывами земле. — Ты хотел быть героем. Тебе удалось. — Ага. Жаль, что Шинсенгуми оказались, как всегда, бесполезны. Хиджиката пропускает мимо ушей дежурное презрение. — Ты вспомнил то важное, что не должен был забывать? — Да. — То, что ты бывший джои? — То, что я должен держаться от тебя подальше, — неприязненно говорит Гинтоки. — А серьезно? — Серьезно. Стоит связаться с тобой, как моментально превращаешься в приложение к конвейеру. — Я был неправ, я уже говорил. Больше не буду глумиться над твоим образом жизни. Хиджиката ведет себя так, будто ждет, что Гинтоки опять превратится в свой безмозглый вариант. Теплота в его взгляде бесит сильнее всего. — Ладно, не спорю, было смешно. Но, знаешь, палка о двух концах. Судя по тому, как ты ко мне прицепился, тебе совсем нечем заняться. С нормальными людьми отношения построить не судьба? — Может, ты мне нравился? — говорит Хиджиката. — Конечно! — соглашается Гинтоки. — Идеальный гражданин с точки зрения Шинсенгуми! Послушный, восторженный и с памятью как у рыбки. Хиджиката смотрит на него молча, потом говорит: — Оно того стоило. Но я рад, что теперь с тобой все в порядке. Выходит почти официально. В нем что-то неуловимо меняется, с лица пропадает ухмылка, из интонации — полутона, и в переводе на человеческий это означает: «Мне было интересно, а теперь можешь катиться к черту». Воспоминания взрываются, самоуничтожаются, как джаставеи — память Гинтоки — целая фабрика таких воспоминаний: пустая сигаретная пачка на столе, девушка, составляющая на поднос грязные тарелки, шорох шин и отражающиеся вверх ногами в затемнении стекла облака, неудобный корень дерева под задницей, закатное солнце, Хиджиката подмигивает ему, Хиджиката выпускает из губ облачко дыма... *** — Пошли уже, Тоши, дай человеку прийти в себя! Потом наговоритесь! — подошедший Горилла сгребает его за плечо в стальном объятии и уводит к дороге, второй рукой сигнализируя остальным, чтобы подождали. Ямазаки бросается к ним и идет по левую руку от Кондо. Хиджиката позволяет Горилле утаскивать себя, и если смотреть со стороны, выглядит так, как будто это он тут ранен. Хотя ничего нового не случилось. Он всегда знал, что этим все кончится — зато у него останется память об этих днях и однажды он сможет делать с ней, что хочет. Потому что теперь это только его. Так что страдать об этом глупо. Тем более, на фоне того что из головы у Гориллы торчит здоровая деревянная щепа — последствие выстрела из базуки Сого. Такие травмы безопасны, пока их не трогаешь. Но им всего-то и осталось — дойти до трассы. А там с минуты на минуту прибудут машины скорой помощи, и все закончится. *** Гинтоки показывает им вслед фак и смаргивает слезы. Он чувствует себя униженным и вывернутым наизнанку, его потряхивает от ненависти, и какая-то часть его, самая бестолковая, расстроена тем, как обнуляются воспоминания этих двух недель. — Сука!… А, нет, ничего, — говорит он повисшей у него на шее Кагуре. Ее ярко-красная одежда, от которой он отвык, напоминает о сбившем его автомобиле, но теперь для него это просто обычный день. Один из многих.