Amore a legal

Дверь открылась со скрипом и тусклые лучи одинокой лампочки озарили просторный кабинет. Прямо напротив двери стоял рабочий стол, на нем какие то бумаги, ноутбук, а за столом задвинутое кресло. Даня абсолютно по-хозяски развалился кожаном диване, чуть сжимая обивку подлокотника и рисуя на нем различные узоры. Лицо Кашина сейчас представляло собой что-то надменное, горделивой и искренне наглое, словно тот не был даже конфликтом, вовсе. От рыжика пахло сырость, дождем, под которым тот шел ещё буквально пару минут назад, волосы его прилипли ко лбу, парень привычно взъерошил из, но даже это не особо помогало. Штаны на щиколотках намокли, отвратительно прилипая и раздражая красную от холода кожу. Кашин складывает ногу на ногу, мотая стопой в промокших кедах, и достает из кармана пачку сигарет, прилично зажимает ее меж губами. Показушно, словно специально вызывающе, долго ищет зажигалку, и только вдоволь наигравшись на нервах Руслана, поджигает. Колёсико чирикает с характерным звуком, выпуская искры. Кабинет наполняет терпкий, горький запах табака, обжигающий слизистую и запах бензина. Видно, голубоглазый уж слишком сильно сжимал зажигалку, а тонкий пластик треснул, давая горючему вписаться в одежду Дани. Тушенцев только недовольно прошел с своему креслу, вешая на спинку пиджак, и, сложив руки на груди, недовольно посмотрел на ночного гостя. Взгляд скользнул по образу Данилы. — Ну и? — словно с ноткой брезгливости спросил рыжик, смотря прямо в душу, карие глаза. Вместе со словами изо рта вылетел сизый, серый, и очень уж раздражающий дым. Руслан, хоть и сам курил, прокашлялся в кулак, только после этого соизволил начать. — Во-первых, во что ты одет, и где твои нормальные вещи? Во-вторых почему ты высунулся без моего разрешения, и чего вообще тут забыл? Заговор был долгим. Внутри кабинета была долгая тишина, окутавшая настолько, что стало буквально тяжело дышать. И, видимо, Даня этого напряжения не выдержал, ибо через пару минут спокойствие русого было подорвано. — Уебок, — процедил сквозь зубы Руслан, замахиваясь для посщечины, но лишь сам себе вырыл могилу. Даня сорвался, как бешеный пёс с цепи, перехватил его руку, резко, одним движением скрутил и с силой толкнул в стену. Щека Тушенцева не приятно заныла, пульсируя, а саднящая боль пополнялась лёгким покалыванием, все таки, бетонная стена нещадно прорезала мягкую плоть. Теплая стружка крови пробежалась вниз, очерчивая острую линию челюсти, подбородок, выступающий кадык, накаченную шею, оставляя кровавые разводы, спустилась по ключице и только там впиталась в белоснежную рубашку, оставляя пятнышко. Мышцы руки тянуло, внутри, по ощущениям, разрывались сухожилия, а Кашин за спиной все свирепел. Он рычал буквально, материл Тушенцева, но тому сейчас было откровенно не до этого. Дыхание перехватило от того, как сильно Кашин впечатывал русоволосого в стену, от того, как наваливался всем весом тела, пережимая кровеносные сосуды на руках кареглазого, заставляя тех похолодеть, содрогаться. Долго так кареглазый точно не протянет, тяжело и плохо. Руслану пришлось толкнуться спиной вперед, отталкивая не ожидавшего удара рыжика, освободившись тем самым. Тушенцев быстро развернулся, хватая голубоглазого за воротник черной худи и потянул на себя. Ткань одежды, кажется, затрещала. Даня не смог расслышать сквозь быстро текущую по венам, и от того шумящую в ушах, кровь, он даже не успевает ничего понять, как оказывается в тянут грубый страстный поцелуй. Руслан действует быстро, пользуется удивленно раскрывшим рот Кашиным, толкается в него своим языком бесцеремонно, абсолютно по-зверски, с не человеческим сексуальным давлением, проникает через сухие, искусные, пахнущие кровью, губы, предварительно, очертив по чёрствой коже парочку кругов, а дальше в рот, сквозь зубы, и, кажется, совсем не будет сопротивляться, если сейчас эти зубы искусают всю его шею, превращая в кровавое месиво, ластится к стенкам, вылизывает глотку, внутреннюю сторону щеки, безжалостно втягивая чужой зык к себе в рот, кусает, размашисто проводит языком, и целует, целует, целует, не контролируя себя. Русоволосый делал это, пытаясь хоть как то отрезвить Кашина из его бешенства, но Руслан не успевает толком ничего сделать, поцелуй прерывается. Даня, уже менее сильно, толкает Тущенцова в его рабочее кресло, и смотрит словно горящими глазами в которых от злости, кажется, плясали чёртики. Кареглазый только тяжело вздохнул, расслабил на себе галстук, и, прикрывая глаза, усмехнулся, качая головой. — Какого, блять...! – возмущению Кашина не было предела, он даже не мог нормально выразить свои мысли, позабыв, как говорить, только сжимал кулаки и дышал тяжело, неясно: то ли от злости, то ли от того, что практически остался без воздуха на время поцелуя. Рыжик, не отрывая взгляда, что сейчас стал больше удивлённым, чем злобным, прикоснулся подушечками пальцев к своим губам, словно не веря, в то, что произошло сейчас. Кожа на губах приятно ныла, гудела и намного распухла, краснея. И... в правду..? Руслан поцеловал его? — Господи... - на вздохе протянул Тушенцев, качая головой. Терпение уже иссякло, но парень старался держать себя в руках. — Я хотел поговорить, Даня, раз уж ты здесь. А не начать новую ссору. –русоволосый даже не пытался встать из кресла, только устало прикрыл глаза, и подпёр рукой подбородок, делая глубокий вдох. Сам же Данила словно застыл. В его голове что-то щёлкнуло от этого спокойного, беззлобного тона. Секунда, и он почувствовал, как воздух будто не может проникнуть в легкие. Кашин отчаянно пытался втянуть воздух, задействуя мышцы шеи, верхнего плечевого пояса, но лёгкие не слушалась, а каждая вдохнуть, казалась все более тяжелой и болезненной. Грудь словно сжали в тисках, она сильно болела, на ребра будто что-то давило, так сильно, что непрочные кости вот-вот сломаются. А между тем, голову затуманило, заполнило странное чувство лёгкости, рыжик пошатнулся, чувствуя, как тело перестает повиноваться, такое чувство, что голубоглазый просто выпил немного, и теперь приятный градус заполняет его рассудок, но... Разве нормально опьянеть в момент, без явной на то причины? По рукам и ногам разливалась тяжесть, по щекам – кровь, заставляя краснеть, но нет от смущения кожаные покровы начали нездоро́во краснеть, а по затылку, похоже, скатилась капля холодного пота. Данила, закрыв глаза, в которых и без того потемнело, четко видно себя со стороны. Вот он, стоит, весь запуган и в панике, посреди пустого кабинета, что постепенно превращался в чёрное пространство, пустоту с сотней, нет, тысячей уставившихся на парня глаз. Финальным толчком стала тошнота. Кашина словно выворачивали изнутри, заставляя кашлять, сгибаться, опираясь на колени в попытках удержать тело. Но, вдруг видение перемешалось, кто то подхватил рыжика спереди, аккуратно прижимая. — Тише, тише... Все хорошо. – спокойный и размеренный голос пробился сквозь сгущающуюся тьму вокруг. Голубоглазый чувствовал, как его аккуратно притягивают к себе, обвивают руками, и заключают в объятия, грея. Тепло разливается по телу, сознание немного восстанавливается, а от глаз отступают черные точки, позволяя снова видеть мир от своего лица. Дрожащими руками, рыжик ухватился за плечи Руслана, тыкаясь носом ему в волосы. Тушенцев, за время знакомства с Даней, уже знал, как стоит вести себя в таких ситуациях, и подавно не ругался приступам БАР'а, что выработалась у Кашина на основе на нарушении водно-солевого баланса в организме, циркадные ритмы, и вряд-ли у наёмного убийцы ментальное здоровье может быть в норме. — Прости, прости меня, слышишь..? – голос рыжика дрожал, но сам он, видно, приходил а норму, потому что дыхание парня стало тише, да и сердце биение успокоилось, русый немного расслабился от этого фактора, хоть и понимал, что добром происходящее уже не кончится. Сейчас бы в меру наплести Дане с три короба, успокоить его, привести в чувство, дать отоспаться, заставить выпить таблетки, посмотреть на его поведение, и, может только потом как следует поговорить. Но план Руслана пошёл под откос, когда Кашин опустился на колени перед ним, выцеловывая ноги Тушенцева, потираясь щекой о коленки, поглаживая штанины ладонью, не переставая шептать "прости". Русый, что бы не упасть, опёрся руками позади себя, на стол, и откашлявшись в кулак, немного покраснел. Голубоглазый, словно кот распластался по полу – простудится, засранец – и согнув ноги в коленях, положил их по обе стороны от себя, руками обвил ноги Руслана за икры, и, никак не унимался. — Даня, прекрати пожалуйста, тебе надо вернуться. — Хах... Ну да, ты наверняка не хочешь меня видеть после того, что я сделал... Прости, прости меня... Я могу загладить свою вину... – Кашин поднял взгляд. Такой искренний, любовный, и умолял, умолял на коленях, словно провинился в чем то серьезном. Тушенцев уже набрал воздуха в легкие, то бы долго и упорно объяснять глупому очаровательному существу, что оно абсолютно ни в чем не виновато, но.... Звук растягивающейся ширинки собственных штанов не дала опомниться. Кареглазый опомниться не успел, как почувствовал чужую руку на паху. — Дай мне извиниться... Пара минут пошли как в тумане, с Руслана слетели штаны, сам он распластался в злополучном кресле, сгорбившись над бумагами. В попытке увернуться от рыжика, что упорно лез, Тушенцев упомянул работа, чёрт ее дери, и теперь все обернулось весьма анекдотический картиной. Сидел то русый за столом, что-то чиркал, сам уже не разбираясь, а член его оказался в горячем, диском, мать его, узком плену горла, что словно специально сокращалось с каждым толчком. Ну, как толчком? Даня брал понемногу, не особо налегая, а пальцами впивался в мягкие бедра, поглаживая, тиская, иногда отрываясь, что бы покусать их. Уделял внимание в основном головке, обсасывал ее, слизывая с уретры солоноватой предсемя, каждый раз как можно сильнее сжимая губы, и стараясь не задеть зубами. Язык, такой горячий, с вязкой на ним слюной, заставлял покрыться мурашками и вздрагивать, когда обводил головку вокруг, с лёгким нажимом. Обветренные, с ранками тонкие губы пахли табаком и чуть царапали нежную кожу, что словно горела, от того, сколько крови прилило к члену. Да, от стимуляции головки не кончишь, но Кашин особо не торопился, рукой надрачивал основание: то сжимая в ладонь опускал шкурку, то одним лиш пальцем, подушечкой, совсем невесомо касаясь, поднимался вверх. От таких движений русого вовсе судороги пробивали, спустить можно было от одной лишь аккуратности касаний. Конечно, ни о какой работе и речи не шло, Руслан сидел, как на иголках, весь напряжён, скован, стараясь не издать жалобного и протяжного стона. Сладкая пытка, вот, как называется подобное. Рука Тущенцова скользнула под стол, но была тут же перехвачена. Кисти коснулись мазолистые пальцы, а следом и мягкие, пухлые губы, с чем то липким и тягучим на них. — Что ты хочешь, кисонька? Попроси меня, и я все сделаю, не стоит напрягаться самому... – довольно шепнул голубоглазый, и провел кончиком шершавого языка от самого выбритого лобка, прямо до сочащейся, хоть и медленно, из уретры, белой, липкой жидкости, и снова взял в рот, мучительно хорошо выполняя свою работу, но теперь, без рук. Хочет мольб, засранец... Ещё и смотрит вверх, так по шлюшачьи, заправляя рыжую прядь за ухо, тихо хмыкает, буквально опяляя, нет, скорее сжигая нахуй кожу, своим дыханием, что было по сравнению с температурой тела Руслана, определенно прохладным. Измывается, двигает головой, и дотронуться не даёт, чуткий, собака, сразу реагирует и ловит. --- Быстрее, – тихо проговорил русый, откидываясь на спинку стула, что бы посмотреть в эти чёртовы наглые, похотливые, красивые, искренне бездно-голубые, ило все же синие, как морская волна, как сапфир, или синий алмаз... Руслан не знал точно, какого цвета его любимые глаза, но знал, что они именно те, что по праву называются пленяшими. Под довольный смешок, Кашин медленно соскользнул с чужого члена, игриво скаля зубы. Переключается по щелчку... Еще несколько минут назад задыхаясь в панической атаке молил о прошении, а сейчас лыбу давит, нашкодивший кот. — Чего ты там бубнишь, принцесса? Давай погромче. – мурлыкает рыжик и перемещается на правое бедро, сначала лижет, целует и всасывает, оставляя дорожку багровых, неравномерных, словно родимое пятно, следов, и россыпь алых точек от лопнувших сосудов. В голове совершенно навязчиво всплывает мысль, что засос – это тоже синяк. Даня сжимает и зубы, но полноценно кусать не решается, знает – больно, только играючи прикусывает, переминая, и оставляет белые следы. — Кашин, блять, глубже. Я чертовски хочу кончить на твое наглое, самодовольное личико, что бы посмотреть, как моя сперма разливается по нему, затекая прямо в твой рот, так что, сука, советую тебе поспешить. – а голубоглазый только хмыкает и переходит обратно, с ухмылкой, задумал – засранец– что-то. Голова Дани в этот раз опустилась ниже, до уздечки, он словно специально отводил ее языком, втягивал щеки, выпуская изо рта исцеловывал по всей длине, едва касаясь губами, переходя снова на ноги. Так, словно даже не знал за что взяться, словно хотел всего Русю, и сразу. Пальцы рыжика сжимали чужие бедра так, что синяки оставались, сам он, тяжело дышал, оставлял свои следы по ногам Тущенцова. Ведёт языком по внутренней стороне бедра, зацеловывает коленку, положив себе на плечо, искусывает икры, но длинным, размашистым движением снова возвращается к паху и резко берет в рот до половины, по тихий скулеж Руслана и собственную усмешку. Кашина словно лихорадит, он мелко дрожит, поглаживая пальцами бока русого под рубашкой, специально активно, плавно двигает головой, и смотрит вверх, взяв за щеку. Волосы Данилы все ещё влажные, кудрявятся немного, блестят в свете тусклой настольной лампы, глазенки хитрые, в них огонек горит, да видно похоть, жадность, ненасытность. Губы блестят от слюны, а под намокшей худи видно ключицы, такую соблазнительную тонкую шею... — Соси уже. – содрогаясь от такого вида, на выдохе, чуть не сорвавшись в стон, комментирует Тушенцев, снова потянув руку к кудрявой голове. На этот раз рыжик вроде позволяет, по крайней мере не отталкивает руку, и, повинуясь длинным, сука, словно специально созданных для искушения, пальцам, что столь жёстко сжимали чужие волосы, брал глубже, быстрее. И делал это голубоглазый весьма умело. Даже если брать приходилось глубоко, Даня не двигался, как поршень, а обсасывал, вылизывал, так что ужасно пошлые, смущающие причмокивания слышны. Сидел бы Кашин спокойно, но нет. Вскоре ему просто наскучило двигаться в одном темпе, он быстро взял до основания, упираясь носом в лобок и даже не останавливаясь, не смотря на рвотный рефлекс и слюну, медленно стекающую по подбородку, медленно, сжимая губы, поднялся вверх, настолько, что выпустил член изо рта, и чмокнув головку снова резко погрузился. Тушенцев, кажется вскрикнул от такого. Он не понял даже сам, не услышал сквозь собственное дыхание и толщу ощущений, невольно закатил глаза и свободной рукой вцепился в спинку стула, а правая рука в волосах рыжика ослабила хват, из неимения сил сжимать пальцы. А голубоглазому, явно понравилась такая реакция он оторвался лишь на секунду, что бы сладко промурчать что-то про работу, к которой русый так рвался, и стал двигаться активнее, одной рукой придерживая Русю за бедро, а второй скользнув в свои штаны. Избавляться от предмета одежды было тяжело. На спортивных штанах ширинки нет, что бы просто расстегнуть, а что бы, нудно вставать, то есть оставить его – Данилы – Руслана. Руслана, которого, к слову, размазало по креслу. Вернее слова не найти, об этом говорил как и расфокусированный, будто Тушенцев пьян, взгляд, тело в тремора, не умолкающий скулеж, а покрасневшие лицо выглядит бескрайне мило. И все бы хорошо, только вдалеке коридора послышались чьи то шаги. Кареглазый в своей неге, даже отреагировал не сразу, и вновь склонился над столом только после ощущения чужих ногтей на своей коже. Кашин – наглая задница – предупредил, но сам не оторвался, словно специально. Стоило только русому собраться в кучку, как в дверь постучали. Открыв ее, в небольшую щёлочку заглянул Вова. — Русь, а Даня, случаем не был у тебя? – русый, стискивая руки на поверхности стола, и, прикрыв глаза, дабы не было видно, как зрачки от удовольствия закатываются прямо под веки, не выпуская из кисти руки шариковую ручку, помассировал виски́, делая вид, что устал. Задержав дыхание из-за подкатившего стона, мужчина вздохнул, громко глотая. Данила под столом, словно специально, принаровившись набрал быстрый темп, не обращая на стекающую по подбородку слюну, ещё и руками скользил по всему низу тела, руками забираясь под рубашку и проводя ладонями по животу, царапая, заставляя поджаться. Цепкие пальцы вырисовывали что-то неразборчивое, но, кареглазый акцентировал на свое внимание. Вот Кашин чертит два параллельных, вертикальных отрезка, следом один горизонтальный, соединяющий. «Н» Пальцы перемещаются чуть правее, быстро очерчивая округлую закорючку. Полусфера с хвостиком внизу слишком отчётливо напоминает округлый почерк на документах или в обычных записках, что рыжик часто оставлял по утру, сбегая, пока русый не проснулся. «е» Последний, как понял кареглазый, символ уж слишком читаем. Вот голубоглазый несколько раз обводит горизонтальную линию, не прекращая очерчивать языком выступающую венку на уздечке, а от нее тянет длинную, прямо до паха вертикальную, что заставляет дрогнуть. А рука тем временем переходит основание члена, кольцом сжимается. Вот засранец. «т» Кашин явно не хотел, что бы Братишкин знал о его присутвии. В конце концов, зачем ему это? Рыжик, обязательно, навряд-ли, позвонит Илье, да и Вове тоже, сообщить, что все в порядке, что не был пойман ментами или отпизжен Тущенцовым. «Нет, нет, нет...» чертит голубоглазый по бёдрам, по икрам, по щиколоткам, чуть стягивая высокие черные носки на ступни. Сначала по левой, потом правой, и снова по циклу. А сердце Руслана так же вторит, с каждым ударов, сам русый только сжимает ручку сильнее, так, что та начинает трещать. — Нет. – максимально холодно и резко ответил Руслан, надеясь, что не выдал дрожи в голосе. Горячее горло сокращалось, плотно облигая нежную кожу. Русый уже находился на грани, потому он притянул к себе голубоглазого, закидывая на его плечи ноги, прижимая баню тем самым как можно ближе к себе. Все тело Руслана тряслось, он хотел кричать, биться в судорогах, и в принципе мог себе позволить, списав все на синдром, но только специально закалял, что бы не издать протяжный скулеж. — Ты в порядке? — Просто, кха-кха, чёрт, простыл – через кашель, специально имитируя нехватку воздуха, усталость, прохрипел Тушенцев, и положил руку на грудь, словно та и вправду болит или что-то в этом роде. — Свободен, – Братишкину даже не дали договрить. Вова со вздохом закрыл дверь и удалился, не теряя времени. Никто Тущенцова за язык не тянул. "Свободен" – значит, можно свалить со смены. Вова быстро собравшись уехал из агентства. А русый снова откинулся в кресле, с судорогой и протяжным стоном, выдыхая. — Даня, блять, быстрее, – Тушенцева конкретно везло, до потемнения в глазах, до тремора, до жалкого скулежа. И, кажется, вот-вот, ещё чуть-чуть, ещё немного и, кареглазый, покрывшись мурашками, кончит, погружаясь в мягкое кресло, и Кашин погружается на всю длину. В уголках голубых глаз сверкают слёзки от рвотного рефлекса, но рыжик не выпускает изо рта, пока не почувствует вязкую жидкость, что разлилась по горлу, вязко стекая по глотке. Даня не сразу осознает, что сидит под столом и уже со свободным ртом кашляет. Спустя долгое время после последнего минета, он отвык от долбежки в глотку, и сексуально облизнуть губы, языком собирая сперму с подбородка, дергающегося члена пассива, его живота, что рефлекторно втягивался, не удалось. Но, учитывая, что Руслан сейчас в прострации, смотрит стеклянным, пустым взглядом куда-то в стену, русый вряд-ли бы отреагировал, даже если рыжик с он бы провернуть совращающие действия без кашля. Но Кашин не собирается так быстро отступать. Он берет ещё стоящий член в руку и мягко скользит, не быстро, понимая, что без смазки может быть больно