Правды нет

      Ресницы подрагивают. Кругом – какофония из лиц и голосов. Те снуют туда-сюда, смазываясь и не давая разглядеть их лучше. Голоса – лишь обрывки прошлого. Он когда-то слышал их, может, даже разговаривал с ними. Но все слова вырваны из контекста и не дают собрать намек на какую-то картину целиком. Гю ходит где-то на грани, хмурясь и щурясь. Пока наконец перед глазами не встает собственная квартира: старая, грязная, с играющим телевизором и разбросанными вещами. Где-то на полу валяется сам Нам, откинув голову, а на журнальном столике валяется использованный шприц. На диване, куда откинута собственная голова – кепка с нашивками южнокорейской армии. Он даже не снял военные штаны – остался так, пока по телевизору транслируют какой-то теракт. Может, будь он в состоянии – понял бы, что прямо сейчас погибли его товарищи. Возможно, он бы не относился к этому так безразлично. А, может, даже в трезвом состоянии, ему было бы все равно.       Плевать на людей вокруг, требующих от него что-то. Плевать на тех, кто отдают жизни. Плевать на того, кто командует и угрожает выкинуть тебя с работы, разорвав контракт. Он пришел не из-за стойких патриотических чувств. Гю подался на контракт просто чтобы.. быть. Плевать куда его закинут в следующий раз. Ему абсолютно плевать, вернется ли он здоровым или грузом 300. Возможно, ему не повезет и он не вернется вообще, а его труп навсегда останется под песками в Афганистане.        Спустя пару дней он все же узнает о павших товарищах. Делает все как положено: чтит память, выражает соболезнования близким и передает вещи погибших в чужие руки. Правда, выдает его жгучий безразличием взгляд. У вояк он свой, особенный: показывает тяжесть потерь и вложенных усилий во благо родины. Но у Гю.. просто безразличный. В нем нет печали от чьей-то потери или стали, которая воспитывается в нем, как в солдате. Нам просто пустой. Безразличный. Глаза загораются лишь в момент, когда в вену поступает доза. Когда он аккуратно вводит иглу и загипнотизированно наблюдает, как шприц постепенно пустеет, а в голову бьет эйфория.        Все вновь размазывается, а затем он по стойке смирно стоит в кабинете начальника. Пальцы странно дергаются, а взгляд нервно ходит с объекта на объект. Чужой голос ровный, угрожающий и выносящий ему приговор. Тот режет слух, слышится сквозь странный шум и еле разбирается. Но самое главное – контракт не разрывают. Его не выкидывают, забирая полученные звания и накинув несколько нарядов напоследок. Его не штрафуют до бессословных сумм. Точнее.. дают выбор. Либо все его предположения станут реальностью, впоследствии перекинув Гю на последний этап его личного жизненного цикла в виде самоубийства. Либо его, что очень удивительно, повышают и берут солдатом высокой квалификации на какой-то секретный объект. Возможно, потому что подозревают, что перед ними не солдат, а обычная марионетка, ведомая желанием получить хоть немного эйфории. И что его можно легко пустить в расход, не беспокоясь о том, что кого-то будет волновать судьба наркомана-военного. Ведь кому до него есть дело? А самому Наму вообще есть дело? Ведь он, странно дернувшись, соглашается. Позволяет взять собственную жизнь на бумагу простым карандашом.        Действия вновь переносятся. К осознанию. К тому, на что он действительно подписался. Почему такого выдающегося бойца, который грубо нарушил устав, вместо разрыва контракта, заставили подписать новый. Потому что не повысили, а повели на убой. Тебя не ориентируют, тебе не дают подсказок. За твою жизнь не цепляются. Ты просто кусок мяса, который, возможно, сможет справиться, и только тогда к тебе вновь станут относиться нормально. У тебя нет даже имени перед другими – только номер.        Нам отстреливается. В голове уже гудит, а вся форма насквозь пропитана чужой кровью. Но их будто не становится меньше. Кучи зараженных докторов и солдат, которые хотят выцепить от тебя кусочек и сбегаются на громкие выстрелы. Они повсюду: лезут из всевозможных коридоров и не дают даже короткой передышки. Группа перебежками добирается до нужного отсека и Гю жмет всевозможные кнопки, пытаясь поставить объект на самоликвидацию. Панель пищит, заставляет нервничать, а двери перед зараженными захлопываются, оставляя тех биться о толстое стекло.       — Черт-черт-черт, — шипит Гю, стукаясь головой о стену и наблюдая за тем, как тех становится все больше.       — Прорвемся, — пытаясь выдавить улыбку говорит один из солдат, явно гораздо старше, — Меня иракцы на войне как-то также оккупировали, — он усмехается, — Всех перебил. И этих перебьем. Эти еще и без автоматов.       — Ветеран Ирака? — раздается вопрос где-то сбоку, — Подумать только, — тот усмехается, облокачиваясь на стену и вытирая капли крови с каски.       Нам смотрит на них как на дураков. От иракцев хоть отбиться можно, а если попадет пуля – не так страшно, выкарабкаешься. А тут – одно неверное движение – ты стопроцентный труп. Глаза прикрываются на пару секунд, пока он не слышит звук разъезжающихся створок. Он вновь кидается к кнопкам на стене и жмет, пока сослуживцы взводят оружия.       — Нет-нет-нет, — судорожно шепчет он, пока понимает, что ничего не работает, а двери не останавливаются.       Гю испуганно отталкивается и также взводит собственную винтовку, пока зараженные проникают в закрытое помещение. Громкая стрельба, которая прерывается лишь временами, а бывшие работники кидаются на одного солдата за другим. Кого-то кусают и слышен громкий рев, заставляющий на мгновение повернуться и заметить, как тот, кто совсем недавно удивлялся ветерану Ирака в их отряде – стреляет сначала в парочку зараженных, а затем себе в голову. Руки дрожат, а отрядпытается отбиться, заваливая проход кучей трупов. Они не могут отступить. Они в тупике. Патроны уже слишком сильно ощущаются под ногами, а руки дрожат все сильнее. Кого-то из отряда прижимают к стене, впиваясь ему в не закрытую глотку и убивая мгновенно, пока это все не заканчивается. Выстрелы стихают, а помещение, наполненное трупами и кучей гильз, кажется личным гробом. Теперь Нам точно уверен, что пропиталась кровью не только одежда, но и собственная кожа. Все в ней. Стены, пол, потолок, двери. Голова. Мозг, отключившийся под черепной коробкой.       Он нервозно вертит автомат в собственной руки, не веря, что не осталось никого. Потому что сейчас – Нам единственный, кто может дышать и двигать конечностями. Не осталось ни зараженных, ни отряда.       Грудную клетку резко пронизывает боль. Глаза распахиваются, а дыхание сбивается. Он рефлекторно пытается встать, но его удерживают на земле чужие руки и собственная боль. С губ срывается стон, а он чувствует, какие же они сухие. Картина никак не может стать перед глазами четкой, пока в голове играет мысль, что он должен бежать и.. Танос! Су Бонг! Или кто там сейчас властвует над этим телом. Он пытается схватиться за кого-то руками, пока не мажет кому-то по роже, слыша приглушенное ругательство.        Глаза ловят какой-никакой фокус на незнакомом лице.        — Эй.. он очнулся, — слышен неуверенный голос сверху, — Тебе нельзя делать резких движений, — тихо проговаривает парень, склонившийся над ним, — У нас нет хорошего обезбола, так что.. рановато ты в себя пришел.       — Парень.. — сипит Нам, — Фиолетоволосый… Мне надо..       Мир перед глазами меркнет вновь, не давая ему договорить. Сознание вновь переносится в прошлое: тот же кабинет, та же гордая и возвышенная поза, смотрящая в окно. В собственных глазах еще больше безразличия, пока он не решается подать голос. Поджимает губы, пытается выдать из себя эту жгучую горечь, пока не выпаливает лишь короткое:       — Я все знаю, — он старается держаться ровно, не показывая странную нервозность и дрожь конечностей.       — Что? — голос генерала-майора совсем не заинтересованный, а он медленно оборачивается, заставляя тяжело сглотнуть.       — Вы отдали приказ открыть те двери, — он смотрит прямо в чужие глаза, веря в собственную правду. Только вот, в чужом взгляде он не находит даже капельку вины или сочувствия, а в собственном – ни намека на страх или упрек, — Это было не замыкание или система. Действие было извне, — пальцы странно начинают дрожать, — Вы.. перебили всех, генерал-майор.       — Я ускорил процесс, — сталь и холод бьют сильнее, чем чистосердечное признание, — Сколько бы вы там сидели? Час? Два? У нас не было времени.       — Нам нужна была короткая передышка.       — Вы бы запросили подмогу. Полегло бы больше солдат. Но ты справился, Нам Гю, — слух странно режет от обращения не по номеру или званию, — Ты прошел естественный отбор. Это нормально, что не все достигают твоего уровня. И что люди умирают, отдавая свою душу во благо общества.       — Они могли выжить.       — Не могли.        — В следующий раз поступите аналогично?       — Следующего раза не будет. Ни для тебя, ни для нас, — мужчина делает пару шагов вперед, подходя ближе к своему столу, — По моему приказу тебе дают другое задание. Убийств и смертей там меньше, — мужчина делает короткую паузу, заставляя усомниться в собственных словах, — Переносчики инфекции. Ты будешь работать с ними, — в голове Нама яркими красками играет мысль, что от него уж слишком явно хотят избавиться, — С одним. И зачастую лишь с его Оболочкой. Ничего сверхсложного. Оболочку от человека не отличить.       Ресницы вновь подрагивают, а глаза вновь открываются в настоящем. Среди захламленной квартиры, стены которой перепачканы кровью, и незнакомой девушки.. Нам что-то шипит, слегка ежится и привстает, прикладывая усилия. Собственные глаза слегка щурятся, глядя на какую-то газовую лампу, а он медленно оглядывается, пытаясь понять где он.        — Очнулся, — усмехается недалеко сидящая девушка, — Доброе утро, спящая красавица.          — Где я? — голос тихий и сиплый, заставляющий прокашляться, — Ты кто?       — Не в аду, — отвечает она на первый вопрос, склоняя голову и рассматривая военного, — А где.. — она слегка задумывается, не зная, что ответить, — Чья-то квартира, откуда пришлось принудительно выгонять зараженных жильцов.       Голова гудит от попытки что-то осмыслить, но в нее все же пробираются мысли. Первая о собственных вещах, а вторая о том, из-за кого, по факту, он и получил пулю. Правда, как их задать, он не совсем понимает. Сказать: «гони мои шмотки» или «странный такой парнишка высокий с фиолетовыми волосами не пробегал?» – язык не поворачивается. Да и мысли нормально не формулируются.       — Сколько я.. лежал? — наконец находит что спросить Гю.       — Около часов тринадцати. В общей сумме, наверное, все восемнадцать есть.       Нам с усилием приводит тело в сидячие положение и оглядывает себя. На нем остались лишь военные штаны, а на груди красуются бинты, пропитанные кровью. Он морщится и хлопает себя по карманам, чтобы понять забрали ли у него что-либо. И те оказываются полностью пусты. Губы поджимаются от раздражения, а он вновь смотрит на девушку. Пытается вспомнить, что у него было помимо оружия и рюкзака со снаряжением.        — Парень, — говорит он, отслеживая чужую реакцию, — Фиолетоволосый. Видела?       — Су Бонг? — девушка отворачивается куда-то в сторону, — Он отрубился пару часов назад.        — Отрубился? — бровь слегка приподнимается.       — Кровь из носа пошла, он пару секунд стоял не в адеквате, жаловался, что тело болит. А потом отключился, — взгляд вновь возвращается на военного и теперь уже она принимается его изучать, — Не подскажешь что это может быть? — вопрос произнесен с нотками провокации, будто та уверена, что военный что-то, да знает, — Вы, вроде как, давно знакомы. По его историям.       Голова начинает гудеть от резкого потока мыслей, а Гю пытается просчитать время, проведенное объектом без уколов. Чужое описанное состояние буквально кричит о том, что Танос очень уж сильно хочет вырваться наружу. В голове воет самая настоящая сирена. А он прикладывает ко лбу ладонь и пытается встать. Вполне успешно, пускай и с каплей боли в ребрах.       — Не важно. Я помогу ему, — он не рискует говорить о каких-либо заболеваниях, ведь подобная ложь рано или поздно вскроется. Особенно, если они встретят хорошего врача, — Где мои вещи? — он молит всех богов о том, чтобы их не выкинули и не посчитали чем-то ненужным.       — В комнате, куда мы утащили Су Бонга, — та встает и, поглядывая на Нама, двигается к двери, — Пошли.        Гю двигается за ней пару метров, ведь найденную квартиру хоромами назвать нельзя. Девушка приоткрывает одну из дверей и очень любезно дает фонарик. Она наблюдает издалека, оперевшись на дверной косяк и скрестив руки на груди. Напрягает. Но поделать ничего не может, потому что понимает, что та настороженно будет относиться к незнакомому человеку. Пускай раненному и безоружному. В современных реалиях постоянно надо быть на чеку. Может, Нам прямо сейчас выхватит из рюкзака ствол и направит на нее, сказав убираться. Честно говоря, он с радостью так бы и сделал, не волнуясь о том, кто его залатал и о том, что его не бросили подыхать там. У всех находящихся здесь личная выгода, которую очень хорошо маскируют дружелюбием.        Он склоняется над рюкзаком в поисках нужных ампул. Брал несколько на самые различные случаи: потеряются, разобьются, Танос из раза в раз будет выходить из под контроля. Взял столько, сколько позволили. Чтобы снизить шанс своей смерти от рук объекта 2-3-0 к минимуму. То, что его подстрелят, он не рассматривал вообще. И что застрянет тут без своего отряда с какой-то странной девкой.        Ампула наконец находится на пару со шприцом, а он отворачивается к стене и зажимает фонарик между зубов, чтобы была возможность использовать обе руки Иглой аккуратно вбирает содержимое, после чего прячет пустую ампулу в карман. Выводит из шприца небольшое количество попавшего воздуха, чтобы не создавать на чужом теле синяк, а затем двигается к кровати. Препарат кладет на прикроватную тумбочку, а фонарик вновь в руке. Он садится рядом и склоняется над чужим лицом, раздвигая пальцами чужие веки и светя в один глаз фонариком. Чужой зрачок реагирует, а вот белочная оболочка глаза уже отливает темно-серым, предупреждая, что объект потихоньку возвращается к оригинальному состоянию.        Чужие глаза закрываются, а он приоткрывает чужой рот легким движением, пытаясь выловить изменение зубов и внутренней стороны щек. Замечает, что клыки явно стали чуть больше, чем у обычного человека, а щечная мышца рвется. Симптомов достаточно.        Шприц забирается с тумбочки и он светит на чужие вены на руке. Те стали больше, виднее и более синими. Он медленно вводит иглу, пока его не хватают за предплечье. Нам вздрагивает и смотрит, как в его кожу медленно впиваются острые ногти. Тот, кто прямо сейчас владеет телом, приоткрыл глаза и, кажется, смотрит прямо на него. Становится не по себе, а Гю прикусывает губу от боли, пытаясь быстрее опустошить шприц. Другая рука быстро откладывает фонарик и хватается за чужую, пытаясь отнять от себя крепкие пальцы, пока те постепенно слабеют, а чужие глаза, кажется, закрываются вновь.        Он выдирает свою руку из ослабевшей хватки и мычит что-то невнятное, пока светит на нее мгновенно поднятым фонариком. Чужие пальцы впились в нее по самое не хочу, оставив глубокие и кровоточащие полумесяцы. Нам слегка морщится, смазывая собственную кровь ладонью.        — Тварь, — тихо шепчет он себе под нос.       — Все нормально? — девушка подходит слишком неожиданно, заставляя с усилием сдержать собственный рефлекс, который так и наровил вмазать в чужую рожу.       — Да, — спустя пару секунд молчания выдает он, — Через час в себя придет.       — Что ты делал с ним? — вновь пытается выяснить детали девушка, — Осматривал, потом вколол что-то.        — Проверял жив ли он, — безбожно лжет, — А вколол.. стимулятор, — выдуманный на ходу пиздеж.       — Что за стимулятор? — не унимается та, заставляя раздраженно покоситься.       — Хватит вопросов. Голова болит, — наконец выдает он хоть каплю правды и падает на свободную часть кровати, заставляя ту проскрипеть, — Мне нужно отдохнуть. Выйди.       Он прикрывает ненадолго глаза, пытаясь показать, что отдых ему действительно нужен, пока не слышит заветные удаляющиеся шаги, а затем тихий скрип закрывающейся двери. Глаза мгновенно распахиваются, но с кровати Гю не встает. Пытается понять что ему делать и как уйти с Бонгом под боком. Сколько он тут продержится? Ампул хватит ровно на год с небольшим, если он будет вводить препарат ровно на последних часах, а Бонг не получит серьезных травм. Но рисковать он не хочет. Как добраться к своим? Как вернуться в строй? Что делать, если на последних днях чужое сознание и тело все больше поглощается Таносом? В голове ни одного ответа. Зато уйма вопросов.        Он слышит тихое сипение и как Су что-то бормочет под нос, постепенно возвращаясь к реальности. Снова быть рядом с ним. Снова притворяться спокойным и, главное, более-менее добрым. Снова показывать чувства, которых нет. Надевать фальшивую маску с улыбкой и проявлением заботы. Только теперь за ними не следят. Они больше не в безопасном пространстве , которое не нанесет вреда Оболочке объекта. Сюда не забегут солдаты, если что-то пойдет не так. И сейчас нужно надеяться только на себя.       Добираться до базы на своих двух опасно. Особенно, хуй пойми откуда. Гю не может сейчас представить даже собственного местоположения, а привычные ориентиры на вряд-ли сработают. И это все бесит. Раздражает. Заставляет стиснуть собственные волосы в грубой хватке, пытаясь привести свой мозг к хоть какой-то работе. В голове, будто тантра, повторяется регламент собственного поведения рядом с Оболочкой 2-3-0. Не провоцировать слишком сильные конфликты, вести себя дружелюбно и не враждебно, позволять телесные и любого рода контакты. Врать. Много, четко и уверенно. О своих интересах, которые должны быть похожи на чужие; о своих чувствах, которые должны быть полностью взаимны; о своих желаниях, которые должны полностью совпадать с чужими. Обо всем. Стирать свою личность и создавать новую. Чтобы вести за собой и сделать из неуправляемого монстра – пса на собственном поводке. 

***

      — Вы уверены? — тихо спрашивает Нам, глядя на больницу с кучей выбитых стекол и множество брошенных машин около нее, — Это плохая затея.       — Плохая затея была бежать сюда, когда все начиналось. Тут же онкология, а не инфекционка, — Сэ Ми пожимает плечами, глядя на здание.        — Поэтому это плохая затея. Сюда тоже бежали. И не мало.       — Ты видишь хоть одного зараженного? — девушка разворачивается приподнимая брови, — Они бы уже все давно разошлись по периметру.        — Если кто-то их не запер. Или просто еще не успел навести шуму, — он ненадолго прикрывает глаза, пытаясь совладать с особым желанием прямо сейчас ударить девушку чем-нибудь поострее.