Десять световых лет

снова твоя тоска и снова моё молчание,

только эта боль, эти слёзы,

и вновь тебе нужен кто-то,

но кто-то другой,

твои перемены — мои переменные.

monrau — переменными

— Привет. Сначала люди придумали собирательство и охоту, потом принцип взаимовыгодного обмена ресурсами, затем — города, деньги, религию, власть и войны за куски земли. В промежутках между библией и уголовным кодексом социум установил нормы морали с пунктом вежливости, постулаты которой — мáксима симпатии, в частности — категорически запрещают после приветствия говорить «хуй в ответ». Прискорбно, пропадает такая рифма. Закатывание глаз, пожалуй, тоже не вписывается в рамки приличия, но Чуя полчаса шатался по дворам в поисках свободной качели не для того, чтобы ликовать от вторжения в личное пространство. При мысли о возращении домой становится тошно и липко, а перспектива заплатить штраф за курение на детской площадке его даже веселит. Чуя нащупывает сенсор наушника, вырубая трек Стервелла на половине, и бросает: — Мяукни. Отталкивается от земли, несильно сгибая ноги в коленях, и небо плавно покачивается над головой. Если засыпать, то только навечно. — Мяу, — доносится после паузы, и Чуя выгибает брови, наконец переводя взгляд. Он безобразно не вписывается. Серые панельки, ржавые гаражи, раскрашенные шины в клумбах, переполненные мусорные баки, затасканные электросамокаты, линолеум в лифтах — ликуй, душа, возносись в рай. Ищи одного из ангелов, который либо сам оттуда свалил, либо его выгнали, — и он упал на тухлую окраину в своём безупречно белом пальто. — Ты не похож на дворового кота, — прищуривается Чуя. — Даже если бы им был, еды у меня нет. Ни в карманах куртки, ни в холодильнике. «Ха-ха» три раза. — Тебя угостить? — раздаётся шорох упаковочной фольги, и Чуя видит конфету с арахисом и нугой. Он всегда воображал ангелов блондинами — не в его вкусе, — но у этого волосы тёмно-каштановые, волнистые и растрёпанные ветром. Исключение из правил — его точно с небес вытурили. — Меня мама учила никогда не разговаривать и никуда не ходить с дяденьками, которые предлагают конфеты, — врёт Чуя, и в сердце тихонько вонзается старая тупоконечная игла. Он морщится и затягивается крепче, потому что абсолютно не до неё. — А я не предлагал, — тот пожимает ровными плечами и целиком закидывает конфету в рот, неадекват. Счётчик закатывания глаз перемещается на цифру «два». — Меня Дазай зовут, — говорит неадекват, активно жуя. — А тебя? На цифру «три». Внутричерепное давление ему голову разорвёт. — А меня зовут, когда надо всем настроение испортить, — улыбается Чуя, зная, что с такими фокусами на лице он становится живой демонстрацией эффекта зловещей долины. — Чуя. — Можешь попробовать, — подмигивает Дазай, закидывая на плечо край длинного шарфа, и Чуя начинает доходить до точки кипения. Ты переходишь все грани терпения, как строчка из «переменными». — У тебя дел нет? — интересуется Чуя, всем критически низким уровнем гемоглобина чувствуя, как его утомляет говорить вслух. Сигарета уже догорела до фильтра — он собирался уходить, но прерывать разговор без финальной точки невежливо — да сука, — поэтому Чуя щелчком выбрасывает окурок в песок и тянется за пачкой. — Есть, я по городу гуляю, — Дазай засовывает руки в карманы, и Чую начинает укачивать от его прямого взгляда. — На днях переехал. Глаза у него ненормальные. Громкие, глубокие, режущие. — Сочувствую, — Чуя зажимает сигарету в зубах, щёлкая зажигалкой. — Из какой дыры надо переехать, чтобы эта дыра оказалась вариантом получше? Безразличный вид с бескрайне уставшим лицом — превосходный способ замаскировать внимательность, потому что зачастую люди из кожи лезут, лишь бы перевести на себя фокус интереса. Беглый анализ: пальто из плотной ткани, явно найденное не в секонде на распродаже, шарф дорогого красного цвета, будто только что из чёрно-оранжевого пакета, наручные часы на левом запястье по цене игрового городка на детской площадке. Будто бы таким, как Чуя, нужно заплатить, чтобы просто постоять рядом. В его гардеробе одна пара кроссовок на весь год, — если зимой надевать шерстяные носки, то терпимо. Закалка, профилактика простудных заболеваний. — Из далёких краёв, граница с Китаем, — Дазай прислоняется к опоре качели, постукивая длинными пальцами по тугому тросу. — Тут хотя бы часовой пояс адекватный. — Ошалеть, — Чуя оборачивается к нему и поправляет капюшон худи, сползающий с рыжих волос. — Это же там вулкан, Ключевская сопка, его правда из города видно? — В ясную погоду видно, — кивает Дазай, и Чуя цепляет взглядом несколько массивных серебряных колец на его пальцах. Забавная мысль: если их заложить в ломбард по текущему курсу, то денег хватит либо на блок сигарет, либо на пару готовых ужинов из бистро, но это вопрос приоритетов. И следом: интересно, насколько длинная очередь сделать приворот на него, такого красивого, наглого и навязчивого, как херова реклама казино. Чуя резко встаёт с качели, хватаясь за трос рядом с его пальцами, и ощутимая разница в росте почти физически бьёт по лицу. Никакой справедливости в мире, потрачено. — Нихуёвая такая видимость, что сопку на Камчатке за две тысячи километров разглядеть можно, — широко улыбается Чуя, стряхивает пепел с сигареты, и тот попадает на чужой шарф. — Географию учи, путешественник. Подхватывает с земли рюкзак, а Дазай, даже пойманный на откровенной лжи, ни капли не тушуется — делает шаг за ним, едва ли не хватая лямку. Будто волонтёр из частной организации, которая вылавливает беспризорников на улицах, кормит супом и предоставляет жильё за работу, а потом «либо платишь процент от зарплаты, либо отдаёшь натурой». График функции по оси «x» — не думать о завтрашнем дне, график функции по оси «y» — иначе захочешь сдохнуть уже сегодня. — Ты ещё сюда придёшь? — Не забесплатно, — фыркает Чуя, мечтая о сидячем месте в трамвае и о сне дольше шести часов под таблетками. Дазай даже губу закусывает с каким-то особым шармом, и ямочка на щеке, и ровная тень под скулами, и острый кадык над линией шарфа, и жилистые крепкие запястья с крупными косточками — в адрес таких вопят про природную харизму. Фотографируют тайком среди пассажиров в транспорте, мажут взглядом и оборачиваются вслед. — Я куплю тебе сигареты, — выстрел пока что в яблочко, ещё не в голову. От халявы не отказываются, а Дазай явно не обеднеет. В конце концов, это жизнь без гарантий и обязательств — кто-то из них на это место встречи больше не придёт. Чуя доедет домой, постоит на общем балконе, глядя сначала на полотно электрических огней, потом — на асфальт с высоты трёхсекундного свободного падения, тихо зайдёт в квартиру, вслух поздоровается с пустыми стенами. Помоет посуду со вчера, выпьет чай без ничего, пожелает спокойной ночи жёлтому воздушному шарику, который подобрал у подъезда в свой день рождения — все подарки, которых у судьбы на него хватило. Лучше, чем ничего — и вселенная в рот ебала все аффирмации, бумеранги, карму, раху и кету. — Ладно, — севшим голосом выдыхает Чуя, застёгивая куртку. — Но если притащишь мне Мальборо — уйду сразу. Если ещё и с кнопкой — перед уходом натравлю на тебя психдиспансер. Дазай мягко улыбается, — и даже солнечный диск, падающий за горизонт в облаках, застывает на месте, чтобы успеть им полюбоваться. Металлическая острота, притягательный холод, — и кровь на запястьях очень горячая. — До встречи. До встречи, эхом отражается в голове, и Чуя думает, что встретить его — это разбить зеркало, пройти под лестницей и не свернуть с дороги, которую перебежала чёрная кошка. Но ангелы в плохие приметы не верят.