Десять световых лет

в моей памяти давно пробоины,

внутренний конфликт доведёт

вдруг до полукомы.

я задыхаюсь, забудь меня,

если помнишь,

иначе я начну доставать патроны.

saypink! — в моей голове

Жизнь — движение по инерции. Якорь тянет под воду, небесная колесница тащит тело по каменистой земле. Ежедневная рутина к концу дня ощущается как распятие. Проспать из-за парасомнического трипа все будильники, оценить из окна мёртвую пробку на дороге, нервно жать на кнопку вызова лифта, дождаться грузового, в котором — коляски, велосипеды, стройматериалы и вообще всё население верхних этажей. Отпустить их с миром, ждать снова, но уже пассажирский, поднимающийся, судя по времени, прямиком из глубин ада, пережать себе горло воротом футболки, вытащить на бегу наушники, шёпотом обматерить каждого нерасторопного человека на тротуаре. Перебежать дорогу в неположенном месте прямо перед мордой легковушки ДПС, влезть в троллейбус, забитый народом, как поезда-развалюхи в Калькутте. Словить абсолютно все запрещающие сигналы светофоров, отвернуться от солнца, иначе глаза вытекут от боли — погода в рот имела прогнозы Яндекса и аналитику синоптиков, и температура пробила двадцать пять градусов в тени. На работе — строительная пылища в кабинете и собачий вальс между менеджерами и бухгалтерией. Одни орут, вторые терпят, потом песочные часы переворачиваются — опять по-новой, бесконечный цикл. Все участники шапито сваливают к директору на ковёр, чтобы выяснить, кто в каком направлении — к хуям или в жопу — должен пойти, а Чуя открывает окно и курит в кабинете, закидывая ноги на копировальный аппарат. Он выполняет всю работу за два часа до пародии на завтрак и с чистой совестью гоняет карты то в «косынке», то в «ковре». Перекур с коллегой из типографии, который всюду носится с одноразками, но всё равно из раза в раз стреляет у него сигареты, чтобы потом возвращать по процентной ставке хлеще, чем в микрозаймах. Чуя вздыхает, потому что даже для курения у него существует чёткое расписание, но всегда отдаёт сигарету. Откусывает от себя по кусочку — сгорает, чтобы светить. Забывает поесть, исправляет чужой косяк в крупном заказе, вспоминает про еду, когда начинают трястись руки. От вафельных трубочек со сгущёнкой под конец дня тошнит, в голове крутятся ремиксы — Чуя тихо напевает одну и ту же строчку, пока варится на остановке в вечернем зное. Ты — Венера, я — Земля. Из-за недостатка кислорода безумно клонит в сон, и Чуя отключается в глухой пробке перед мостом, возвращаясь в сознание от удара виском о дребезжащее оконное стекло. Бабулька в косынке бурчит под нос про наркоманов — становится от себя противно и тошно. Чуя выходит на первой же остановке, потому что пробка тянется вперёд на четыре километра — такая непобедимая, что её бы градостроителям в жопу, а не в транспортную артерию. Истощение скоро доведёт его до экстренной госпитализации и капельниц, но самый быстрый путь домой — сорок минут пешком. В тотальной разрухе мыслей мелькает одна — про качели, кольца и сигареты, но времени вообще нет. К пространству никаких вопросов. Будни сливаются в удушливую серую массу. Лифт, троллейбус, «косынка», курилка, сгущёнка, сонливость, пробка, магазин, стирка, посуда, мусор, блять, мусор — и приходится натянуть джинсы поверх домашних шорт, чтобы спуститься к бакам во дворе. Душ, таблетки, сон, кошмары. Тишина, темнота, одиночество. В пятницу он шлёт нахер общественный транспорт и идёт пешком прямо от работы, на полпути обнаруживая, что вытягивает из пачки последнюю сигарету. Дострелялся, снайпер. Это становится пресловутой последней каплей, как упавшая со стола чайная ложка или зацепившаяся за дверную ручку одежда. Нарушенный одним касанием баланс — карточный домик рассыпается. Чуя застывает на тротуаре, будто вмазавшись в невидимую стену, и доставщик «Самоката» — сбой в матрице — на скутере, выруливая в последний момент, кроет его матом за всю вселенную. Чуя крутит в пальцах несчастную сигарету, пока та не переламывается пополам, осыпаясь сухим табаком, и вместе с ней ломается источенный коррозией стержень где-то внутри него. Осознание тяжёлое, переполненное дождевой водой, как пасмурное небо. Он не хочет возвращаться домой и бесконечно гонять на полудохлом ноутбуке многочасовые записи стримов, чтобы заглушить собственные мысли. Он тянется за сигаретой не по желанию, а по привычке, и на самом деле давно уже не хочет курить. Маршрут перестроен: поверните назад, через пятьдесят метров будет съезд в поисках смысла, через сто — переправа через пропасть. Важно не терять равновесие. От бега через дворы сводит икроножные мышцы, а сердце долбит в ушах хлеще, чем хардбасс. Скорее всего, он будет выглядеть идиотом, пассажиром на пустой платформе, проспавшим свой поезд, но ненавидеть себя — это тоже привычка, которая укореняется в мозгу гораздо быстрее, чем за двадцать один день. Дазай сидит на той самой качеле-паутинке, читая книгу, и дети с горки смотрят на него то ли как на ненормального, то ли как на собаку. Чуя полностью их понимает. — Ты что, всю неделю сюда приходил? — без приветствия спрашивает он, и Дазай спокойно поднимает голову. Его улыбкой можно срезать верхний слой эпидермиса. — Мы не обговорили день встречи, — он легко пожимает плечами, опуская закладку между страницами. — И у тебя, скорее всего, были дела. Были, молча кивает Чуя, я пытался выжить, повинуясь вредной привычке, но без желания. — Я выполнил уговор, — Дазай убирает книгу в сумку и вытаскивает две пачки Чапмана в целлофане. — Вытрахал девушке в магазине все мозги, описывая твои сигареты, очень надеюсь, что не ошибся. Он отдаёт Чуе Чапман — вишнёвый и яблочный, невероятно, просто пиздец, — и у того от мультяшного абсурда начинает кружиться голова. Дазай сдвигается ближе к обручу, уступая место, и Чуя без лишних слов падает спиной в центр провисшей сетки. Небо скрипуче смеётся ему в лицо. — Зачем ты это делаешь? — нужно выписать себе премию за перевыполненный план заданных в лоб вопросов. — Делаю что? — Дазай наклоняет голову набок, отчего заправленная за ухо прядь волос рассыпается, и, может, он действительно собака. Мягкий лабрадор, периодически мутирующий в ебанутого хаски — главное, чтобы не Хатико. Чуя, например, идентифицирует себя как самоед. Его бы вернули в приют за вшивость. Чуя чувствует, что мир, в котором человеческая жизнь имеет высшую ценность, пытается раздавить его, как таракана. — Угадываешь мои любимые сигареты. Ждёшь меня, на минуточку, неделю, хотя я тебе никто, — дыхание оказывается неблагодарным и трудоёмким процессом. — Врёшь о себе при знакомстве, хотя всё очевидно даже слепому, блять, мог бы догадаться кольца снять. Он захлопывает рот с опозданием, мысленно матеря всех слонов и черепах, на чьих спинах держится планета, ругая гравитацию, которая не может прямо сейчас вышвырнуть его в стратосферу, мечтая о маховике времени, чтобы метнуться на пару секунд в прошлое и не спалиться настолько по-идиотски. Дазай смазано усмехается в ребро ладони, качая головой. — Кольца, значит, — он вытягивает перед собой руку, будто прикидывая, отрубить или оставить. — Я правда не додумался. Он усугубляет положение в сотню раз, творит какую-то лють и дичь — как минимум, у Чуи в голове каскадно всплывают все уведомления об ошибках, система падает, загорается синий экран смерти. Дазай медленно снимает кольца с пальцев, плавно прокручивая по оси, и у Чуи пересыхает в горле — нездорово, паранормально, лобовым столкновением с осознанием, что дело не в побрякушках. Дело в том, что он, кажется, вляпывается тотально, как кот лапами в незастывший цемент. Вязнет в плотной массе уже на первых шагах, неловко дёргается назад, а потом в панике скачет дальше большими прыжками, пока не перемажет всю шерсть настолько, что поможет только стрижка налысо. Не бывает любви с первого взгляда. — Дай руку, — просит Дазай, и его голос звучит сквозь рваные помехи, будто из динамика дешёвых наушников. Бывает, разве что, стояк — но это явно не его случай. Экстренный перезапуск системы, функционирует диалоговое окно. — Какую? — спрашивает Чуя вместо резонного «нахуя?», предчувствуя, что его сердце взорвётся, как сверхновая, а мозг — как четвёртый энергоблок. — Какую не жалко. Чуя, приводя в уме все логичные доводы, протягивает ему левую. В перенасыщенных красках стремительно гаснущего заката тени вытягиваются, стены многоэтажек пылают оранжевым, небо выцветает в глубокий фиолетовый, как в клипах с эффектом ретровейв, где ползунок громкости сбавлен до нуля. Дазай мягко обхватывает его кисть, накрывая мизинцем нить вены на запястье, и его прикосновения — холодная статика, бьющая мощным разрядом в сердечную мышцу, когда он надевает одно из колец Чуе на безымянный палец. Это действительно взрыв — беззвучный и ослепительный, как в вакууме. Такая тупая причина скоропостижной смерти или непредумышленного убийства, что все экстрасенсы из «Битвы сильнейших» в ахуе. — Тебе идёт, — улыбается Дазай, оглаживая подушечкой большого пальца центр ладони, и его кожа прохладная, как поздний вечер мая. Чуе почти без вероятности наступления панической атаки хочется узнать, холодные ли у него губы. Ощутить кожей, кончиками пальцев — и оглушительный гудок паровозика мыслей звучит как «блять, нахуй я сюда пришёл?» голосом всратого Чебурашки. Это какой-то бессмысленный и жестокий стёб, на понимание которого ему не хватает или чувства юмора, или сообразительности, или сил. Весь мир — один большой, блять, прикол. Ломка наступит позже. Чуя отдёргивает руку, по принципу эффекта бабочки обращая в руины несколько городов на другой стороне земного шара. — На берегу обсудим, окей? — слезает с качели, путаясь носком кроссовка в перекрестиях сетки, и становится на сцене, пока Дазай наблюдает из первого ряда. — У меня ничего нет, выдели курсивом в голове: ни-че-го. Ни своей квартиры, ни семьи, ни кучи шмоток, ни техники, ни ляма на банковском счету, ни, блять, перспектив. И идей, зачем я тебе сдался, у меня ноль. Вскрывать грудину дугами рёбер наружу по-прежнему больно — жаль, что мир не вживил ему новое сердце взамен сгнившего и раздавленного толпой. Уведомлять сразу: я мразь, отрава и порча, я вирус и первородный яд. Объяснять: я это не придумал, в конце так говорили все. Предупреждать: ты пожалеешь, я всё сломаю. Умалчивать: во мне самом не осталось ничего целого. Он снимает кольцо — осторожно, чтобы не уронить в песок — и протягивает Дазаю, напарываясь на его прямой взгляд, как на металлический отбойник. Тот насквозь прошивает и капот, и приборную панель, и водительское кресло, чья обивка моментально пропитывается литрами крови. В глазах Дазая нет жалости, удивления, непонимания — в них ласковая бездна, в которую влюбиться легче, чем упасть. Особенно, когда падаешь уже очень-очень долго. Он упирается лопатками в натянутый трос, оставляя Чую стоять с протянутой рукой, как нищенку у церкви, и говорит: — Мне ничего от тебя не нужно, — прикрывает глаза, и в профиль он тоже аномально красивый, модельные агентства драться должны. — Мне просто понравились твои волосы, глаза, руки, силуэт, взгляд. В мире слишком мало красоты, чтобы её упускать. Чуе нужно срочно пересчитать собственные пальцы, потому что во сне их обычно больше, чем нужно, но вот галлюцинации не наебёшь — те слизывают реальность под копирку. Дети в центрифуге карусели верещат матом, который явно не заложен в школьную программу, и Чуе кажется, что это скандалят его последние нервные клетки. — Какая-то ванильная херня, смешанная с фанатизмом по расчленёнке, — он убирает кольцо в карман джинсов с мыслью всучить Дазаю позже, и насрать, что ювелирные изделия обмену и возврату не подлежат. Не побежит же он в ломбард, в самом деле. — Тебе неприятно? — От ванили или от расчленёнки? — уточняет Чуя, фоном пытаясь в пробоинах памяти отрыть момент, когда ему в последний раз было приятно. Белые пятна, чёрные дыры. — От меня, — хриплым голосом отвечает Дазай, и шею искрами кусает волна жара. — Всё с тобой нормально, — пиздит Чуя, как дышит, потому что Дазая он понимает хуже, чем высшую математику. — А дальше что мы собираемся делать? Экстренно принимать решение, как действовать на тонущем Титанике: пробиваться в последние спасательные шлюпки, прыгать в ледяной океан или запираться в каюте с бутылкой виски. — Продолжать, — Дазай поднимается на ноги, и в его интонации нет вопросительных знаков. — Пока ты не попросишь меня прекратить, либо наоборот — не останавливаться. Его взгляд пронизывает бетон и плоть, как гамма-лучи, и многие в детстве до усрачки боялись рентген-кабинета из-за баек, что можно схлопотать смертельную дозу радиации. Ожоги, опухоли, раковые клетки — врага, который раскладывает тебя на изуродованные молекулы, нельзя увидеть, невозможно потрогать. Романтично до смерти. На детских площадках выгул собак запрещён, но на рваный смех Чуи испуганно оборачивается корги, роющий землю возле скамейки. Закладчики потом будут гоняться за ним по всему микрорайону. — Если однажды в какой-то немыслимой ситуации я попрошу тебя не останавливаться, напомни мне об этом диалоге, — Чуя срывает целлофан с яблочного Чапмана, вытаскивает сигарету зубами. Лезет в карман, но Дазай опережает его, сначала из ниоткуда выуживая зажигалку, а следом — пачку ебучих Мальборо с ментолом и ягодами. Господи, спаси и сохрани. — Научишь меня курить? — спрашивает, даже не прикрывая огонёк ладонью от ветра, когда Чуя наклоняется ближе. Учить его придётся долго: по усиленной программе, прогоняя через олимпиады, экзамены и работы над ошибками, оставаясь тет-а-тет в пустом кабинете после уроков. — Иди нахуй, — любезно улыбается Чуя, выпуская дым в смородиновое майское небо. — Курение убивает.