Кошки-Мышки

***

Толпа вокруг гудела, лениво рассасывалась по коридору на выход, но для неё мир сузился до одного-единственного силуэта. Он стоял недалеко — высокий, в чёрном худи с капюшоном, и такой невыносимо реальный, что у неё в животе что‑то сжалось в узел. От него отходит очередная Фанатка-Ради-Фотки, ещё мгновение, и… сердце ухнуло в пятки. Он резко вскинул голову и, будто рявкнул на весь зал, со звериным оскалом, мало похожим на улыбку: — НАРОД! А КТО ПУСТИЛ СЮДА ФУРРИЕБОВ?! Сердце не просто упало в пятки. Оно дотянулось до своих пяточек, сдёрнуло кеды и побежало в неизвестном направлении, громко крича где‑то внутри грудной клетки: « У-ХО-ДИМ!» Конечно, он видел её. Конечно, запомнил. Не только по аватарке в общем чате. Её легкая улыбка не раз мелькала в его рекомендациях в тик токе, но разве она могла подумать, что он узнает не только ник, но и её живьём — с этой длинной челкой, норовящей залезть в глаза, цветными прядями, и с такими искренне испуганными сейчас глазами. Она не смогла пересилить смущение. Слишком испугалась его. Такого живого, такого.. Слишком на расстоянии парочки вытянутых рук.

***

— Чтоб его, мать его… да я его!.. Она выскочила , почти не разбирая дороги. Шлюсь только к ближайшему магазину, ясно? — мысленно огрызнулась сама на себя, пытаясь заглушить бешеный стук сердца. Жаль, что она не курит. Сейчас это выглядело бы к месту — закурить как в кино, щёлкнуть зажигалкой, вдохнуть и выдохнуть всё напряжение. Но увы, максимум, что она могла, — это обнять пластиковую бутылку воды, как последнюю надежду, и глотать холодные глотки, пытаясь унять дрожь, которая не проходила. Он что, серьёзно прикалывался всё это время? Все эти редкие, но такие смешные диалоги… это что, тоже шутка? «Я что, шутка?» Почему опять эта дурацкая шутка про лохматых, а не нормальное приветствие? Почему нельзя просто хотя бы сделать вид, что они друзья, что было не далеко от правды, ну и дать ей спокойно стоять, не заставляя трястись, как чихуа-хуа? Она стояла у дороги, ощущая, как прохладный вечерний воздух смешивается с запахом асфальта и бензина. Солнце уже почти село — небо вылизывало нежными мазками оранжевого и розового, а на стекле витрины напротив уже включили неоновую подсветку. На улице быстро темнело. Город шумел где-то сбоку, машины проносились с ленивым гулом, и только тут, с бутылкой воды в руке и сердцем, которое всё ещё норовило сбежать, она почувствовала, что… в этом моменте есть что-то странно приятное. Смешное. Пришлось опуститься на низкий бетонный поребрик — хоть как‑то унять слабость в ногах. Казалось, она сидит уже вечность: ни времени, ни места, только эта странная надежда, которая цепляется за что угодно. Надежда на… На что? На чудо? На то, что он догонит, а на фоне реклама самсунга, как в романтичных дорамах? Писк телефона. Она схватила его, не думая. Наверняка это Катя, та самая подруга‑модераторша, уже строчит: «Ну что, как прошла встреча? Ты живая?» Но нет. Аватарка другая. Знакомая. Б… блять. Что там ещё?! Пальцы дрожат, буквы расплываются, а она всё равно успевает прочитать короткое, как выстрел: — ты чё? Это был он. Её грудь странно сжалась. А мозг, словно клоун в дешёвом цирке, начал пищать от паники: «Отвечай! Не отвечай! Скажи что-то умное! Да нет, просто не облажайся!» Она уставилась на экран, долго-долго, а потом… просто выдохнула. Ладно. Хочешь цирка? Получай цирк. — Да ничё. Отправила. И посмотрела на эти два коротких слова, как на своё отражение в кривом зеркале — смешное, перекошенное и... Ну, немного жалкое. Оставалось только нос красный нацепить, выйти на арену и начать читать стендап о том, как не надо крашить в парня, который умеет шутить больно. — Где? Он никогда не отличался красноречием, но неужели всё настолько плохо? Экран мигнул короткой репликой, и ей показалось, что воздух в груди куда‑то снова провалился. Она выдохнула — резко, сорвано. Сообщение уже отмечено как прочитанное, а пальцы так и не двинулись, чтобы ответить. Где? Что он собирается сделать, когда узнает? Придёт? Оглянется по сторонам? Найдёт её — здесь, на краю тротуара, с бутылкой воды в дрожащей руке? И если найдёт… что тогда? Всё-таки дорама? Сил отвечать не осталось. Она просто сидела, чувствуя, как Питер вокруг тает в сумерках, и в этом странном одиночестве остался только один дуэт: она — и её воображаемый красный цирковой нос, щиплющий уже более чем реально , под наплывом слёз. Слёз страха — когда гимнастка вдруг теряет равновесие перед зрительным залом. Слёз стыда — плотного, тяжёлого, будто силач положил гирю. И ещё чего‑то… неясного, тёплого, что жгло щёки и не поддавалось словам. Как.. Жженая сахарная вата. Она закрыла от последнего сравнения лицо ладонями, и неожиданно засмеялась — тихо, надтреснуто, сквозь горячее дыхание. Цирк, да и только. Арена пустая, публика разошлась… а клоун остался в гримёрке. Настоящий клоун — он, не…

— Не понял… а ты чё без сыра? Она не сразу сообразила, что голос раздался не в телефоне, а прямо перед ней. Такой знакомый, до страха близкий. Она резко вскинула голову. — Сыр? — вырвалось у неё вместе с нервным смешком. Взгляд уткнулся в его лицо — усталое, чуть потухшее после дня среди десятков фанатов. — Чё за сыр? Ты про что? Он склонил рыжую голову набок, собираясь торжественно наделить колкость панчлайном-объяснением: — Ну ты убежала, как крыса. Он ухмыльнулся. — Как фурриебкой быть — так это не стыдно, а как я это в сто первый раз повторил, как факт, так сразу лапы рвешь с места. — Да ничего я не рвала! — выдохнула она, слишком быстро, чтобы это прозвучало уверенно. — Ну да, согласен… — он смерил её взглядом, явно наслаждаясь моментом, и добавил, победно улыбнувшись: — Мышь. Слишком мелкая для крысы. Она уже собиралась обидеться, но вдруг сама не выдержала — и засмеялась. Сначала коротко, сдавленно… а потом громче, искренне. Хохот вышел такой лёгкий, что сама удивилась: будто все их прежние переписки — шутки, пикировки, подколки — наконец ожили здесь, на этой самой улице, под этим быстро темнеющим небом. Вот он. Настоящий. Совсем не такой пугающий, как в её воображении. Он не робея опустился рядом, так просто, словно это самое естественное в мире. Сел на тот же бетонный край, вытянул ноги, и только тогда она успела опомниться. — Ну чё ты это… Как сама? — почти буднично бросил Данил, щёлкнул зажигалкой, зажёг последнюю сигаретку Chapman. Затянулся. Выдохнул дым, смешанный с вечерним воздухом. Уж может себе позволить — после такого дня. — Да ну… ничего, — слова выходили кривыми, ломкими. Дрожь вроде отпустила, но разговаривать с ним вживую, даже не какими то там голосовыми, всё ещё казалось каким‑то странным подвигом. — Устал? — Ну а ты бы не устала? — он чуть скосил на неё глаза, усмехнулся. — Целый день улыбайся, фоткайся и шути с незнакомыми зумершами… Посмотрел бы я на тебя. — Бедный‑бедный, популярный блогер, — она скривила губы в нетипичной для «мышки» хищной ухмылке. — Тебе может ещё донатик отправить, чтобы ты не грустил? Пожалеть, м? Он фыркнул, выдохнул дым в сторону. — Да ты это.. Иди ты, — сказал беззлобно, почти добродушно. И тут же, как будто нарочно, бросил в её сторону, с тем самым вызовом, от которого у неё внутри всё всегда путалось: — Ну, пожалей. Он улыбнулся — открыто, беззастенчиво, и в этой улыбке вдруг исчезла вся его колючесть. Но все же, осталось что то такое, с вызовом. И Влада ощутила, как где‑то в груди что‑то опять потянулось вниз, к кроссовкам, к земле. Тому, чему так не терпелось убежать… или, может, наоборот, остаться. Она неловко, будто пытаясь не спугнуть уличную кошку, положила руку на его плечо и топорно хлопнула три раза. — Бедный-бедный, но богатый блогер. Сложно, наверное, отвечать на постоянные слова о любви и обожании, и уворачиваться от кинутых в тебя денег, от этих самых зумерш. Миллионы миллиардов. Он дёрнул плечом: — Всё, не наглей сильно, — хмыкнул он. И, хоть и столкнул еле дотрагивающуюся руку, взамен положил свою — бесстыдно тяжёлую, приобняв по‑братски свою подругу. — Так чё убежала? Страшно, что отпиздят? — Ха-ха. Нет. Просто… — она задумалась, как бы так аккуратнее и более буднично выразиться: — Да я как-то… — И замолчала. Она правда не знала, как оправдаться, чтобы не было стыдно. — Не, ну сейчас, ну вот сейчааас — всё точно стало понятно, — снова подкольнул он и потушил сигарету. Он чуть сместился на поребрике, посмотрел на неё сбоку и, неожиданно резко встал. — Пошли, мышь. Она моргнула и слегка нахмурилась, не поняв что вообще происходит.. Но в ответ на её мимику он наклонился, почти не оставляя выбора: — Сыр искать. Тут поблизости есть одно место.

***

Они шли по темному, и чужому только для спутницы, Питеру. Редкие фонари разрезали улицу золотыми островками света, но между ними — тёмные пятна, где тротуар терял очертания. Она то и дело спотыкалась о кривую плитку, но молчала, боясь показаться ещё более неуклюжей. Только иногда, между легким диалогом, тихонько ругалась. — Ну вот я и гово.. Ты чё, мышь, ноги-то не переломай, — лениво бросил Данил, не оборачиваясь. Он заметил. Но шёл спокойно, уверенно, словно город был его двором, а каждый поворот знал наизусть. — Уже близко.

Он свернул к маленькой, освещённой изнутри точке с надписью ШАВЕРМА. Выглядело жутковато, но пахло тёплым мясом, приправами, хлебом. Даня, не задумываясь, заказал две — одну с двойным сыром, и сунул ей в руку, как только ему подали кулинарный изыск. — Ешь. А то гляди, сдует тебя. — Усмехнулся, сдвигая капюшон. Влада вздрогнула от прикосновения теплой фольги, но всё же взяла. — Спасибо, — тихо сказала она, разглядывая завёрнутую шаверму, будто это было спасение от неловких диалогов ни о чем. — Ща, — коротко сказал он и исчез за углом. Через пару минут вернулся с пакетом: парочка бутылок пива и пачка сигарет. Глянул на сигареты, и будто оправдываясь выдавил — Закончились же. Тебе надо? А, кстати… Тебе 18 то есть? — спросил небрежно, с явной издевкой. Влада слишком серьёзно ответила: — Тринадцать. — Ооо, — он рассмеялся, будто накопал новый кампромат, — тогда всё, это, надо тебя на твиче забанить. А то.. Ну ладно, ок, я вспомню.. Мне двадцать восемь. — Он осекся, возвращаясь уже с интересом к собственному вопросу, и задумчиво посмотрел куда-то поверх её головы. — Ты на сколько младше… на восемь, ты говорила, да? Погоди… двадцать… минус… — он сделал вид, что считает на пальцах, и хитро улыбнулся: — Всё, математика не врёт, ты школяр. — Монолог сумасшедшего окончен? «Совращение давно совершеннолетних» это называется. Она беспардонно вынула из его пакета вторую бутылку, но все же наивно осторожно отпила. Не зря. Горьковатый вкус хмеля защипал язык. — Э, ты че вообще несешь, я же.. — Осекся он в действиях, уже более серьезно. — Я про алкоголь. Про алкоголь. Пошли.

***

Дорога после первой бутылки казалась обычной. Ну фонари, ну мокрый асфальт, ну Питер после дождя, который пытается казаться Парижем. После второй — всё поплыло, но как‑то уютно: вывески размазывались акварелью, ветер вдруг стал мягким, как чужое худи, брошенное на плечи. И, главное, тревожная трезвость отпустила. Словно кто‑то внутри щёлкнул рубильник и сказал: «Всё, хватит думать, давай просто кружиться». Она шла рядом, чувствуя, как плечи почти касаются. Проверяла: он настоящий или растворится, как иллюзия от дешёвого пива и почти пустого желудка. — Я об этом и говорю! У него глаза такие были… — Даня шёл, размахивая рукой, как обычно, но вдруг замолчал. Встретился с её взглядом — и что‑то понял. А Влада в этот момент ощутила, как её сердцу снова понадобились кроссовки для привычного вечернего марафона. Только вот маршрут каждый раз новый, а финиш одинаковый: где‑то в районе груди. Они повисли в молчании, смотря друг другу в глаза пару неловких секунд, и.. — Слушай… всё это как-то… нереально, — слова давались ей с трудом. — Сюр какой-то. Ну, типа… — она замялась и отвернула голову в сторону, понимая, чем пахнет. — Вот смотри: Я же просто Чаттерс. Фурриебка. Знакомая. Друг по переписке. А ты… ну… слишком… большой для всего этого. Ты че тут вообще делаешь? Вдруг кто встретит? Он молчал долго. Слишком долго. Она уже пожалела, что открыла рот, когда в его взгляде вспыхнуло что‑то острое, не то раздражение, не то какая‑то усталость: — Хватит. — Чего? — она почти шёпотом. — Вот этого, — он махнул рукой, отгоняя её слова, как комара. — «Слишком большой»… Ты думаешь, я просто так? Да, Ник-из-чата? Аккакари, Акк.. Ауткири? Как тебя зовут? Ну мы ж нормально шли, общ… — он резко прищурился, всматриваясь в неё, и в глазах резко скользнул ответ на все его вопросы… — А. Так ты в говно. Он неожиданно расхохотался — громко, беззастенчиво. Смех хриплый, но настоящий, как будто только что сбросил с плеч груз. — А я думаю, что за… ну ясно, — он выдохнул, но тяжёлее. — Всё. По домам. — Да, пожалуй… — выдохнула она, отводя взгляд. — Такси вызову, — он уже копался в телефоне. — Только, мышь, не потеряйся, ладно? Всё равно тут как в лесу, заблудишься, а потом будешь в новостях: «Пропала девочка, притворилась квадробером, под пиво побежала в парк, пища...». — Сам ты… — Влада приподняла бровь, но не договорила. Действительно, убер показывал, что она где‑то в Подольске. Какое Подольске, если вокруг каналы и невские парапеты? Пришлось назвать адрес съёмной квартиры, а дальше стоять рядом с ним, неловко топчась, пока машина не подъехала. — Это твоё, — он кивнул на подъехавший автомобиль, но глаза прятал. Повернулся, шагнул в темноту улицы. Не обернулся. — Езжай, мышь, — бросил через плечо. Голос звучал будто глухо, сбитый — как после долгого концерта. Она осталась стоять, прижимая в руке пустую бутылку и слова с чувствами, которые так и не смогла выразить. Таксист уже открыл дверь, фонарь лениво светил сверху. Город жил своей жизнью, а внутри неё тянулось ощущение странной незавершенной драмы. Мышь, значит..