Кошки-Мышки

***

Всё казалось обыденным — почти до прозрачности. Учёба осталась где‑то позади, в рабочей неделе. Как шумный поезд, от которого наконец отцепили вагон с твоей душой. Дни стали похожи на сладкую вату: медленные, липкие, без неприятных сюрпризов. Наконец, мышке можно выдохнуть. Иногда — короткие сообщения в мессенджере. Даня кидал что‑то вроде «смотри» или «ты видела, как..». И этого было достаточно, чтобы мир казался легче. Улыбка сама вырастала на лице, как цветок сквозь асфальт. Они не лезли друг к другу под кожу. Ни ближе, ни дальше. Как будто специально держали безопасное расстояние: чтобы не задохнуться, если вдруг пламя. А потом встречи. Неловкие, с теми самыми паузами, когда не знаешь, что делать с руками. Первая же была сумбурной — митка подаренная подругой, чужие голоса, куча смеха от неловкости и странный конец. Но следующие… вдруг начали приносить что‑то новое. Будто он существовал в другой реальности, но время от времени позволял ей заглянуть в неё. И это странное окно вдохновляло. Хотелось рисовать, придумывать глупые шутки, даже плакать иногда — но плакать красиво. А потом — паузы. Он всё чаще пропадал. Сначала это казалось игрой: «не ответил, ну ладно, занят». Но потом в сообщениях начали мелькать странные слова: «сталкеры», «проблемы», «да всё норм, не парься». В такие моменты внутри что‑то сжималось. Хотелось ответить мемом, глупой шуткой, чтобы он снова усмехнулся, а не молчал. Но ещё сильнее — хотелось увидеть его таким, какой он, когда устает шутить. Когда он просто живой. Без панциря из сарказма, без этой вечной клоунской маски. И это было, пожалуй, самое грустное — понимать, что за экраном у него иногда что‑то рушится, а ты можешь только печатать смешные слова. Слишком далеко. Слишком близко. И где между ними эта линия, никто из них так и не придумал.

***

Дождь накрапывал, словно кто‑то наверху нехотя, лениво поливал город из старого дырявого чайника. Ночной Питер — не тот, что на открытках. Этот был живой, тяжёлый, пахнущий мокрым асфальтом, солёной водой с Невы и чем‑то ещё — усталостью. Влада медитативно рисовала в компьютере какие-то наброски, периодически зевая. Внезапно, глухой «тринь» заставил её дрогнуть. Только на одном человеке стоят уведомления, кроме мамы. Но мама так точно уже спит. Сообщения в телеграме пришли почти подряд, короткие, резкие, будто отрезанные: — Квартира — И этаж Влада застыла над экраном. Пальцы на секунду замерли, будто не знали, что писать, но тревога и странное любопытство всё‑таки взяли верх. Она дополнила адрес, и сердце тут же забилось быстрее, гулко, как барабан. Пару минут спустя на её пороге появился он. Не человек — тень из дождя и уличного света, что‑то взлохмаченное, выбитое из привычного образа. Усталость, злость и… что‑то ещё, неясное, скрытое за сутулыми плечами. — Как ты… как ты вообще сюда?.. Адрес… и что с тобой?.. — слова спотыкались, вырывались шёпотом, потому что взгляд уже всё сказал за неё. Влада молча кивнула и отступила в сторону, впуская его в тёплый свет своей комнаты, будто принимая бурю за порогом в собственное сердце. Дверь стукнула тихо, а сердце у неё — громко. Свет в коридоре был тусклым, но даже его хватало, чтобы рассмотреть: ткань худи в разводах, будто чем‑то зацепился, костяшки рук разбиты, а по щеке будто с красной свечи воск поплыл. Мир в эту секунду стал гулким, как эхо в пустом коридоре. — Не начинай, ладно? — голос глухой, сорванный, с каким‑то странным металлическим привкусом в интонации. Он снял худи, бросил на стул. Снял кепку, провёл рукой по волосам. И только тогда она заметила, как он дрожит. Совсем чуть‑чуть. Еле заметно. Но дрожь эта была какая‑то чужая, страшная. Очень не похожая на него. Влада не знала, куда деть руки. Не знала, что говорить. Как будто всё, что она приготовила заранее — эти смешные подколки, эти маленькие способы не дать себе расплакаться — сгорело в одну секунду. — С тобой… что? — повторила она, но тише. Он устало усмехнулся, как будто и правда был клоуном, которого вытолкали на арену без грима: — Ничего. — И сел на край дивана, будто его ноги сами нашли это место. — Ничего? — эхом отозвалась она. — Ну да, просто в гости, красивым показаться решил. Он медленно поднял взгляд. И в этих глазах уже не было привычного лукавства. Ни капли. — Я… — он замолчал. Как будто слова застряли где‑то между горлом и сердцем. Потом всё же выдавил, хрипло: — Я просто устал. Очень. И Владе вдруг стало так страшно. Не за себя. За него. Медленно села рядом, боясь дотронуться, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент. И только через минуту, пока он не ушёл, не закрылся полностью, она всё‑таки рискнула. Очень осторожно. Касание — как в первый раз, будто боишься растворить иллюзию — на его плечо. *** Они сидели у окна. Лампа давала мягкий оранжевый свет, а за стеклом шевелились мокрые улицы — редкие машины, фонари, дождь, который никак не решался разойтись всерьёз. Даня молчал после своего неловкого монолога, курил так, будто это его квартира и его окно. Дым уползал в щель, чуть вибрируя на сквозняке, и возвращался обратно тонкой серой пленкой. В комнате стоял запах табака, дешёвого пива и чего‑то ещё — то ли железа, то ли сырой улицы. — Ну честно… это пиздец, — сказала Влада, и голос у неё прозвучал скорее устало, чем возмущённо. — Я думала, ну да, неприятно, но чтобы караулить у дома… потом ещё клеветать, заказывать каких‑то людей… чтобы они «по‑доброму разъяснили»… — она сделала паузу. — Другого слова правда нет. — Да просто со спины подошли, — хмыкнул он, даже чуть ухмыльнулся. — Эффект неожиданности. Он затушил сигарету в кружке, будто так и надо. — Домой идти перехотелось после такого. Вот тебе за сигаретками вышел… Ахуеть, да? Молчание затянулось. Слышно было, как по подоконнику капает дождь с крыши. Аккари сидела, обняв колени, чуть уткнувшись подбородком в рукав. Волосы прилипли к лицу, а мысли — к нему. — Хорошо… а адрес как мой вообще узнал? — Не помнишь? — Даня хрипло усмехнулся. — Я тебе тогда такси вызывал… ну, просто ткнул в знакомый, но не в свой адрес, и поехал, надеясь, что не в Шанхай. Адреналинчик, понимаешь. — Понятно… — Влада чуть склонила голову, глядя на него как‑то сочувственно, но без лишней жалости. — Тебе может… Он перебил тихо, не глядя на неё, словно слова вырвались из его мыслей, а не из разговора: — Я всё вспоминаю твои слова. Я — «Слишком». — он хмыкнул, нервно, почти зло. — Вот он я. Настолько «большой», что какие‑то идиотки могут меня сталкерить, семью мою терроризировать… Меня, понимаешь? Нет, их там уже, конечно.. но всё равно. Иногда… иногда, может, тоже хотелось бы побыть «небольшим». Просто… мышью. — Слова были прерывистыми, как искренность, цепляющаяся за момент. — Кот, — вдруг сказала Влада. — А? — Ты как рыжий кот. Недовольный, что промок, подрался где‑то в подворотне… и прибежал… домой. — последнее слово далось ей с комом в горле, словно оно не подходило к этому моменту, но всё равно не нашлось другого. Он посмотрел на неё, будто хотел пошутить, перевести тему, но не смог. Только плечами повёл и снова опустил взгляд в пол, будто разглядывал свои сбитые костяшки. А Владе в этот момент вдруг стало чуть теплее. Потому что, может, именно ради этого он и пришёл — не за сигаретами, не за словами, а просто за ощущением, что где‑то есть окно с мягким светом, где его пустят. И поймут. — Тебе пора спать, — сказал он почти шёпотом. Неожиданно он начал подниматься. И в ту же секунду Влада, сама не понимая зачем, схватила его за руку — резко, почти отчаянно, как будто собиралась извиниться за что‑то не то, что только что вылетело из её уст. Он повернул голову. Резко. И вместо привычной сухой реплики — просто обнял. Сжато, крепко, без предупреждений, как будто вырывая её из этого мгновения и забирая в своё. — Я не то имела в виду, это всё… — пробормотала она куда‑то ему в плечо, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее. — Да понял я, — его голос был тише, чем обычно, почти хриплый. — Чё ты хотела сказать… Спасибо. Такие объятия со стороны показались бы чем‑то простым, но в тот момент они были ближе, чем любые громкие признания или киношные поцелуи под дождём. Только двое людей, и эта крепкая хватка — как подтверждение, что они ещё здесь. И это по‑настоящему. Искреннее всего. И одними объятиями исчезло всё то невидимое расстояние, которое они так старательно держали между собой. С этого момента не нужно было расставлять ярлыки, искать правильные слова или пытаться объяснить — кто они друг другу. Тем более, не нужно было больше играть. Играть в Кошки — Мышки.