Фьорды не отражают

Из головы не выходило бледное лицо отца, когда я нашел его, упавшего на пол. Веревка сорвалась, и его бездушное тело с грохотом упало на старый и скрипучий деревянный пол на чердаке нашего маленького дома. Но я не назвал бы дом маленьким. Для нас с отцом он представлялся большим. Когда что-то грохнуло и я проснулся — я любил спать после подработки и после обеда дремал пару часов, — тут же поднялся на чердак, ибо звук исходил оттуда. Тогда я вовсе не мог предположить, что увижу мертвого отца, чей взгляд был направлен на потолок. Простояв несколько долгих минут на лестнице с высунутой в чердак головой, я замер, не смог полностью подняться по лестнице. Я растерялся. В тот день отец пообещал отвезти меня в кинотеатр на ночной сеанс ужастика, что почти сняли с проката. Ничто не предвещало такого. Видимо, мой крик услышали соседи. Когда я сидел, обняв отца за голову, уложив его на свои колени, прибежал Джусок, наш сосед, ровесник моего отца, с кем они часто ходили рыбачить. Он что-то говорил мне, даже тряс меня, может быть, кричал. Сейчас даже не вспомню. Но это он вызвал скорую, и нас троих увезли в ближайшую больницу. Пока Джусок разбирался, расспрашивая время смерти и что-то в этом духе, я сидел в коридоре и игрался с куском веревки, на котором повесился мой отец. Я не мог плакать, в груди было неимоверно холодно, так что я мерз, хотя был сентябрь и дни были теплыми. Почти неделю я был у Джусока. Он жил один. Не так давно его жена погибла от рака легких. Детей у них не было. Его жена была то ли из Германии, то ли из Нидерланд, никто точно не знал. Полагаю, ее убеждения, что отличались от нашего, были главной причиной отсутствия детей. Других причин я не вижу. Джусок любил детей. И в те несколько дней относился ко мне, как к своему дитя. В тот же вечер, когда Джусок забрал меня к себе домой и тело отца осталось в больнице, или его уже отправили в морг — я, честно, не знаю, мне было слишком… я чувствовал себя странно, — со мной связалась моя мать. В ее голосе был слышен акцент, вероятно, норвежский, и она не могла найти подходящих слов, чтобы утешить меня. Я и не помню, что она мне говорила. Помню лишь грусть в ее голосе и сожаления. Она пообещала забрать меня к себе, но так и не пришла. Вместо этого купила мне билеты в Осло, нашла человека из Пусана, который приехал в Андон и забрал меня в Сеул, а потом помог оформить визу и выпроводил меня до аэропорта. Два года назад я окончил школу и не смог поступить в университет. Отец сказал не отчаиваться и продолжать пытаться поступить, но у меня не было никакого желания учиться. Нашел работу в местном супермаркете и подрабатывал там время от времени. Денег хватило — ни я, ни отец не тратили их по пустякам, потому что у нас не было особых увлечений. Мама пообещала, что поможет мне поступить в лучший университет Норвегии, и говорила она это вполне воодушевленно, вероятно, надеясь, что это меня должно обрадовать. Но никакой радости я не испытал. Я вообще ничего не испытываю. Сидя в поезде напротив норвежца, который уж слишком неприлично рассматривал меня всю дорогу, я не чувствовал предвкушения и радости от мысли, что встречусь с матерью, которую не видел почти шесть лет. В Осло я провел лишь один день и наутро сел на поезд, который вел меня в Берген. По словам мамы, в небольшой и уютный городок. Не знаю, насколько правдивы ее слова: не было ни сил, ни желания проверять это. О Норвегии я ничего не знал, лишь читал «Норвежский лес» Мураками, но это было давно, очень давно. Не помню, о чем была книга, но в памяти остался фрагмент, где взрослая женщина совращает свою юную ученицу. А может, было наоборот, вспомнить бы еще, да не хочется. «Новая страна — новая жизнь», — пыталась обрадовать меня мама, но я не мог даже улыбку выдавить. Не могу сказать, что смерть отца выбила меня из колеи, до сих пор не понимаю, что чувствую по этому поводу. Безусловно, мне плохо и даже очень, раз ничего не вызывало у меня чувств. Но я все еще не выронил ни единой слезинки. Джусок заверил, что это нормально, что каждый справляется с горем по-своему. Он же выплакал целый океан после смерти жены. Я и отец тому свидетели. Он каждый день приходил к нам домой, и они с отцом выпивали, смотрели телевизор и просто молчали. Мой отец не тот человек, которому можно было выплакаться, пожаловаться на жизнь, получить поддержку. До сих пор не понимаю, почему Джусок выбрал именно его, как своего собутыльника. Джусока любили многие, он дружил почти со всеми нашими соседями. В то время я наблюдал за ними, сидя на лестнице, ведущей на второй этаж. Джусок всегда покупал пару бутылок пива. Отец не запрещал пить алкоголь, но я никогда не осмеливался приносить его домой. Они выпивали, сидя на диване спиной ко мне, я же сидел на лестнице, держал в руке банку пива и смотрел телевизор вместе с ними. Тогда я думал, что рано или поздно Джусок наложит на себя руки. Кто бы знал, что это было ошибкой и умрет человек, сидевший рядом с ним. Полагаю, что именно неожиданность смерти отца не давала мне горевать как следует. Может, я все еще был в неверии и что-то внутри меня отрицало произошедшее? В последнее время так много вопросов, но ни одного ответа. Норвежец не переставал пялиться на меня. Он был красивым, высоким, со светлыми волосами, что доходили до плеч. Весьма необычно. Такое не увидишь на улицах Кореи. Будь я не так подавлен, познакомился бы с ним. У меня хороший уровень английского, и я был уверен, что этот красавец тоже его знает. Но я отвернулся от него. Натянул на голову капюшон толстовки и закрыл глаза. В аэропорту потерял наушники, и мне очень не хватало их. Музыка помогала забыться. Но иногда бывало, что благодаря им мне становилось еще хуже и это мне нравилось. Я чувствовал вину из-за того, что не плакал после смерти отца, и хотелось как можно скорее всплакнуть. Музыка помогала, но глаза все же не слезились. В груди все тот же мороз, будто вместо ребер выросли ледяные горы, ветки, решетки. Хотелось надеяться, что объятия мамы могут растопить их, но сомневаюсь в этом. Мы не виделись шесть лет. Они с отцом развелись, когда мне было шесть; три года я жил с мамой, десять — с отцом. Сейчас мне девятнадцать. В последний раз мама видела меня в возрасте тринадцати лет. Мы, конечно, созванивались, и она наблюдала за тем, как из подростка я превращаюсь в молодого человека, но мне все равно обидно. Раньше, в подростковом возрасте, меня мучили вопросы, и я мучил ими отца. Хотелось знать, почему мама не могла приехать к нам, навестить меня или хотя бы забрать меня к себе на лето. Она вышла замуж за норвежца, у которого была дочь чуть младше меня, и о ней мама заботилась. Пять лет назад родился мой братик, которого зовут Йонас. Отец сказал, что это славное имя, но я так не считал. Обида на маму никуда не исчезла. Она все еще жила где-то в глубине души, просто перестала расти. В груди кровоточило в год рождения Йонаса. Мама делилась со мной его фотографиями и видео. Когда я спрашивал, как у нее дела, она всегда начинала говорить о брате. Конечно, это меня обижало, и думаю, мама это знала, но почему-то продолжала, пока я прямо не попросил ее прекратить разговоры о Йонасе. Сейчас в груди ни огня, что жгло меня на протяжении первых трех лет после ее переезда в Норвегию, ни крови и ран, которые были вызваны ревностью. Один лишь скрипучий, неприятный мороз. Думая об этом сейчас, понимаю, что они не подходили друг другу с самого начало. Мама вызвала у меня боль, которая сжигала меня изнутри, а папа принес леденящий холод. Как Дейенерис и Джон Сноу. Я не читал книги, но в сериале у них не было никакой химии. Так и у моих родителей. Поезд остановился, и приятный женский голос оповестил о прибытии в Берген — сначала на норвежском, потом на английском. Норвежец бросил на меня свой взгляд синих глаз и встал, направляясь к выходу. Я последовал за ним. На спине рюкзак, на обеих руках по дорожной сумке. Мама попросила взять лишь самое необходимое, остальное купит. Берген встретил меня легким ветерком и приятным запахом свежести, чего не было в Андоне. Я оглянулся по сторонам в поисках знакомых лиц. Меня должен был встретить мамин муж, которого я знал по фотографиям, выложенным в социальных сетях мамы. — Тэхен? Этот норвежский акцент теперь будет всегда и везде. Я повернулся к Хенрику. Он стоял, улыбаясь мне, и протягивал руку. Передав одну из дорожных сумок, я сжал его ладонь. — Рад познакомиться с тобой, и прими мои соболезнования, — английский у него был слабоватым. Я кивнул, ничего не ответил. Мы шли в сторону парковки молча. Всем телом чувствовал, как Хенрик бросал на меня взгляды. Он очень хотел завязать разговор, но мой вид показался ему вполне недружелюбным, чтобы молчать. Берген, как и говорила мама, оказался красивым городом. Людей не так уж и много, воздух чист, улицы красивы. Хенрик включил радио и подпевал норвежским песням. — Куришь? — спросил Хенрик и взглянул на меня. Я сидел на переднем пассажирском сидении, на задних были разбросаны мои дорожные сумки. — Нет, — покачал головой. Он кивнул и достал пачку сигарет из грудного кармана своей кожаной куртки. — Не против, если я покурю? Я пожал плечами, и он остановил машину, чего я не ожидал. Хенрик вышел и, присев на капот, затянулся. Он был старше мамы на два года, что означало, что ему было сорок пять, но выглядел Хенрик гораздо моложе. Он был воистину красивым, очень привлекательным и приятным. Это чувствуется, просто находясь рядом с ним. Мне понравилась его улыбка. Хенрик повернулся ко мне и похлопал по месту рядом с собой. Сигарета была зажата между губами, руки сложились на груди, и он наблюдал за тем, как я отбросил рюкзак, лежавший у моих ног, на заднее сиденье, отстегнул ремень и вышел из машины. Его светлые глаза улыбнулись, когда я присел рядом, и устремились вдаль. — Когда-нибудь пробовал курить? — спросил Хенрик. Его голос был приятным, глубоким и спокойным. — Конечно. — Не понравилось? — Можно и так сказать. Он наклонился, чтобы потушить сигарету об землю, и положил ее в железный футляр. Хенрик усмехнулся, пожимая плечами, заметив мой недоуменный взгляд. — Поблизости нет урны, — пояснил он. И все же норвежцы отличались от корейцев. Причем очень многим. Неудивительно, что мама влюбилась в него. — Мне жаль, — вдруг его голос сделался грустным. Честно, я устал слышать такие слова. Ничем они не помогают. — Я и сам потерял отца в очень раннем возрасте, так что отчасти я понимаю, что ты чувствуешь. Неверное. Хенрик полагал, что у меня в душе грусть и печаль, но ничего такого я не чувствовал. Вообще ничего. — Я не хочу заменять твоего отца, да и это у меня не получится, но ты знай, что ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью и поддержкой. Не всегда можешь открыться матери, — Хенрик слабо похлопал меня по спине и прошелся ладонью по голове, поглаживая. — Идем, надо успеть к ужину. Мы сели в машину и дальше ехали молча. Радио Хенрик не выключил, но перестал подпевать. Я пожалел, что отбросил рюкзак назад. Хотелось чем-то занять руки. Дом был небольшим, но не меньше нашего дома в Андоне. Хенрик взял мои дорожные сумки и направился в дом. На пороге его встретил Йонас, тут же бросаясь на него, за ним виднелась мама. Она выглянула на улицу и, заметив меня, заулыбалась. Странно. Я не думал, что буду рад этой встрече, но губы сами растянулись в улыбке. Мама выбежала ко мне в домашних тапочках. — Мой золотой, мое солнышко, ты так вырос. Выше меня, — щебетала она. Ее объятия, которые я успел забыть, были крепкими и теплыми. Она уткнулась в мою шею и вдыхала мой запах, я же неловко обнял ее в ответ. На нас смотрели Хенрик и Йонас. Отчим (надо привыкать к этому) улыбался, а братик был в замешательстве. Он дернул куртку Хенрика и что-то спросил. — Я так рада тебя видеть, сынок. Очень рада. Мама отстранилась от меня. Ее руки легли на мои плечи и она сжала их, осматривая меня. Ее глаза бегали по моему лицу и телу. Во взгляде читалась радость. Раз так счастлива, почему все эти годы не навещала меня? — Так вырос, бог ты мой. Не верится. — Заходите домой, еще успеете понежиться, — крикнул Хенрик. Мама кивнула ему и, взяв меня за руку, повела к дому. Йонас странно на меня смотрел, тут же оказавшись рядом с нами. Он был точной копией своего отца. Такие же светлые глаза, прямой нос и в меру пухлые губы, что редкость среди норвежцев. Я где-то читал об этом. Мама сказала следовать за Хенриком. Он повел меня на второй этаж, по пути рассказывая, где чья комната. Моя находилась в самом конце коридора, рядом с ней — комната Йонаса, а еще дальше — родительская спальня и комната Агнес, дочери Хенрика. Моя комната была довольно просторной. Односпальная кровать находилась справа от больших окон. Небольшой шкаф напротив кровати и письменный стол рядом с ним. Хенрик поставил сумки у шкафа и оглядел комнату. Ковер был маленьким, круглым и очень мягким. Хенрик улыбнулся мне. — Добро пожаловать, Тэхен. Обживайся, — он открыл окно, впуская внутрь свежий воздух и морской бриз. Вид был на Норвежское море. — Переодевайся во что-то удобное и спускайся вниз. Обустроишься после ужина. Харин и Йонас помогут. Я кивнул, и Хенрик вышел. Упав на кровать, я устремил взгляд на потолок. Усталость клонила меня в сон. Аппетита не было, и, не будь у меня хоть капельки совести, я бы уснул и пропустил ужин, который, скорее всего, был приготовлен специально к моему приезду. Сменив свитшот и джинсы на легкую футболку и просторные штаны, я спустился вниз на кухню. Мама заулыбалась, увидев меня, спускающегося по лестнице. За столом уже сидели все, кроме нее. Мы сели за стол вместе. — Агнес, знакомься, это Тэхен, твой старший брат, — представил меня Хенрик. Агнес взглянула на меня и вежливо кивнула. — Я уверен, вы еще подружитесь. Йонас, это твой брат Тэхен. Копия мамы, да? — он потрепал сына по голове, и тот поджал губы. Ревновал маму. — Ну давайте ешьте, — мама поставила передо мной тарелку и начала накладывать мясо индейки с картошкой. — Ты, наверное, голоден. Агнес и Йонас говорили на норвежском, а Хенрик и мама отвечали им на английском, чтобы я чувствовал себя вовлеченным в их разговор. Но дело в том, что мне не было дела до них. Их слова проходили мимо ушей, превращались в пчелиный вой и играли, как фоновый шум. Хенрик налил мне гранатовый сок и добавил, что он был натуральным. Мама не переставала смотреть на меня, так же, как и Йонас. Он не вызывал у меня теплых чувств с момента рождения, а сейчас жутко раздражал своим вражеским взглядом. Агнес не была похожа на Хенрика. У нее были почти серые глаза и темные волнистые волосы. Как-то мама упомянула, что мать Агнес португалка. Такая смесь делала мою сводную сестру очень красивой. — Тэхен, Харин сказала, что ты не учишься. Твой отец говорил ей, что это потому, что ты сам не желаешь, но я считаю, что это совсем не так. Конечно, я не настаиваю, но ты можешь положиться на нас. Мы поможем тебе поступить, оплатим обучение, если это будет нужно, — Хенрик звучал искренне. Он отложил тарелку и сложил руки на стол. Мама, сидевшая справа от меня, сжала мою руку. Если честно, мне просто хотелось исчезнуть. Ненавижу быть в центре внимания. Не могу терпеть, когда на меня направлены больше одного пар глаз. — Правда, тебе надо будет сначала выучить норвежский. Не только для учебы, но и для проживания тут. В Бергене есть языковой центр, могу хоть сейчас записать тебя туда, — продолжал отчим. Я лишь кивнул — не нашелся, что ответить, — и Хенрик заулыбался. — Мы обычно просыпаемся в семь утра. Тебя разбудить? — спросила мама. — Пусть отдохнет. Можешь потом прогуляться. В Бергене всегда хорошая погода для прогулок, и это я говорю не потому, что люблю этот город, — по-доброму усмехнулся Хенрик. Я хмыкнул. — Разбуди, — обратился к маме. — Прогуляюсь. — Если не будешь занят, можешь забрать Йонаса, — при упоминании своего имени Йонас дернулся и бросил недовольный взгляд на отца. Хенрик даже не заметил этого. — Агнес возвращается чуть раньше нас, а вот уроки Йонаса заканчиваются в полдень. — Есть же школьный автобус, — буркнул Йонас. Я усмехнулся, ковыряясь в еде, аппетита не было. — Я заберу его, — ответил я и улыбнулся брату. Он нахмурился, что очень рассмешило меня. — Вот и славно, — довольно вздохнул Хенрик. Мы быстро закончили ужинать. Агнес заявила, что может помочь маме убраться в кухне, и я поднялся в свою комнату. Йонас и Хенрик остались внизу, в гостиной, и смотрели телевизор. Сначала до меня доходил голос репортера, видимо, Хенрик включил новости, но позже послышались писклявые голоса. Наверное, Йонас переключил на мультфильм. Я сел на подоконник. Он был широким, и я полностью помещался. Согнув ноги в коленях, обнял себя. Окно было открыто, и в комнате витал морской запах. В своей жизни я был на море всего пару раз. Это было давно, в далеком детстве. В то время родители были вместе, и мне нравилась наша семья. По сей день я считаю те времена самыми счастливыми. Может, уже тогда между родителями возникали конфликты, но я, как ребенок, не замечал этого. Берген оставался для меня новым открытием, но мне было спокойно. Может, из-за малого количества людей в городе, может, этот запах моря, что окутывал Берген, а может, сами ощущения, что он дарил. Сложно было понять, да и не хотелось. Если хорошо, то пусть. Не вижу смысла копаться и искать причину, почему на душе спокойно, лишь надеяться, что это чувство продлится долго. Надо разбираться, когда плохо. Но я этого не делаю. Когда плохо, хочется лежать и ничего не делать. Даже думать больно, а разбираться — подавно. Я слышал, как они поднимались на второй этаж и разошлись по своим комнатам. Йонас капризничал, и Хенрик поднял на него голос. Я спустился с подоконника и плюхнулся на кровать. Слышалась ругань, Агнес ворчала, а мама пыталась успокоить Йонаса. Может, спокойствие, что я ощущаю, временное? Дорожные сумки все еще лежали около шкафа. Разбирать их буду завтра. Сейчас хотелось закрыть глаза и увидеть сон. Любой, который окажется бессмысленным, и я тут же забуду содержание после пробуждения. Йонас крикнул и с хлопком закрыл дверь. Хенрик выругался и закрылся в своей комнате. Я пропустил завтрак. Перед уходом мама вновь поднялась ко мне и сообщила, что приготовила для меня тост с курицей и вареные яйца. Оставив на лбу поцелуй, она поспешила на работу. Странно. Чувствовать ее губы на своей коже было непривычно и не скажу, что приятно. Но не неприятно. Спустившись на кухню, обнаружил два тоста и два вареных яйца с теплым молоком. Вероятно, молоко было горячим и, пока я просыпался и собирался с силами подняться, остыло. Дома я обходился кофе и изредка печеньем. Отец уходил на работу гораздо раньше меня и он тоже не завтракал. Мама всегда отлично готовила. Прошло столько лет с тех пор, как она откармливала меня. В детстве я был слегка пухлым, и надо мной издевались. Мама заверяла, что у меня обычное, здоровое тело и каждый день пекла пироги. В последнее время я часто вспоминаю прошлое. Это странно. Слишком много «странно». Может, стоит начать курить? Сегодня в Бергене ветрено. Накинув ветровку Хенрика, которую нашел в шкафу в прихожей, я вышел на улицу. В девять утра улицы были наполнены, но не так, как в Андоне или Сеуле. Тут людей значительно меньше, но они были везде. Я спустился вниз по улице. Дом находился на подъеме. В Осло я обменял воны на кроны. Денег было немного, но на кофе должно хватить. Ближайшая кофейня находилась в нескольких минутах от нашей улицы. Пальцы зацепились за веревку и сжались вокруг нее. Сам не знаю, зачем она мне. Чтобы напомнить себе о смерти отца? Чтобы не теряться в реальности? Отец ненавидел, когда я витал в облаках. Не будь веревка такой уродской, я бы надел ее на себя, как кулон. Но боюсь, мама неправильно поймет. В кофейне было шумно. Она была маленькой и потому казалась тесной из-за большого количества людей, большинство из которых были школьниками. Я взял капучино и занял место ближе к окну. Моим любимым занятием было наблюдать за людьми. От мысли, что у всех были свои трудности, мне становилось лучше. Эгоистичен ли я, радующийся тому, что кто-то проживает жизнь гораздо хуже моего? Или эгоистичен тот человек, который думает так же, смотря на меня? В детстве я любил задавать такие вопросы родителям. Они не обожали отвечать на них, но и заткнуть меня не могли. Со временем, сначала оставшись с мамой, а потом с папой, у меня не осталось человека, который был рад выслушивать мои глупые вопросы. Маму они утомляли, а отца — раздражали. У меня был дневник, в который я записывал все такие вопросы в надежде, что найдется друг, что выслушает меня и ответит на все мои вопросы. Может, стоило мечтать о другом? Об избавлении от таких вопросов? Дневник я в конце концов потерял, но вопросы не заканчивались. Мне принесли мой кофе. Официантка улыбнулась и сказала что-то на норвежском, протянув шоколад. Отзеркалив ее улыбку, я принял ее маленький подарок и спрятал его в карман. Отдам Йонасу. Капучино отличался от того, что я заказывал в Корее. Я откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Меня клонило в сон. Болтовня людей играла как фоновый шум. Глаза закрывались, когда рядом со мной сел человек. Открыв глаза, я встретился со взглядом парня, что смотрел на меня своими усталыми глазами со слабой улыбкой. Такой же кореец, как я. Я обернулся, чтобы удостовериться, что его глаза были направлены на меня, и, убедившись, выпрямился. Не люблю и не умею начинать разговор первым, потому молчал. — Кореец? — его голос был хриплым и низким. Он подпер голову и окинул меня взглядом. Я кивнул. Потянулся к кофе и сжал стаканчик. Пить под таким пристальным взглядом я не мог. — Недавно переехал, да? Я тут живу больше полугода, — незнакомец усмехнулся. — Я каждый день шляюсь по улицам и знакомлюсь с людьми. Английский у меня так себе, норвежский вроде как учу, но тоже пока, — он пожал плечами и высунул язык, сморщив нос, — ужасно, если быть кратким. За этот месяц не встретил ни одного корейца. Азиатов было много, но они либо китайцы, либо японцы. Поэтому я рад встретить тебя. — А я нет, — сухо бросил я, чем удивил его. Он хмыкнул и откинулся на спинку стула. Склонив голову, он улыбнулся. И этот его взгляд. Хотелось скрыться от него. — Значит, дружбу не предлагать? — Не нуждаюсь. — Ладно, — он пожал плечами и поднялся. — Всего хорошего тогда, — усмехнулся он и похлопал меня по плечу. Я вздохнул, когда он ушел, оставив меня одного. Кофе уже остыл. Я встал и по пути к выходу бросил стаканчик в урну. Почувствовав чей-то взгляд на своей макушке, обернулся. Официантка улыбнулась мне и помахала. А того парня уже не было видно. Вынув из кармана веревку, я намотал ее на запястье и завязал тугой узел. Чувствовал, как пульсировала рука, и слышал свое сердцебиение. Люди, что окружали меня, всегда говорили, что я пессимистично настроен к жизни, что улыбка на моем лице — редкость. Уверен, были и те, кто считал, что я нередко думаю о смерти, но я никогда не был близок к ней. Я не занимался селфхармом. Слишком трусливый для такого, но после похорон отца меня не покидала навязчивая мысль понять что он чувствовал в последние минуты своей жизни. Потому мое левое запястье содрано. Развязал веревку, когда рука начала неметь. Спрятал ее в кармане и остановился посреди улицы. Подняв лицо к небу, я улыбнулся — лил дождь. В детстве дождь представлялся мне божьими слезами. Я никогда не верил в бога и по сей день не верю, но сам концепт его существования казался мне занимательным. Для верующих и религиозных (для меня это разный тип людей, и тому есть объяснения) он представлялся всемогущественным, добрым и справедливым. И, считая дождь его слезами, я убеждал себя, что все в этом мире плачут. Может быть, глупо оправдывать свою вселенскую грусть такими сказками, метафорами, эпитетами. Но это было легче, чем пытаться победить ее. Пока я гулял по городу и наслаждался погодой, время близилось к полудню. Час назад Хенрик скинул мне адрес школы Йонаса и его кабинет. Изначально я согласился забрать его лишь от желания огорчить его, ведь брат явно не был в восторге от меня. Но сейчас понимаю, что та мысль была несвойственно моему возрасту глупой. Йонас учился в учебном центре, что обучал детей дошкольного возраста. Брату, если не ошибаюсь, пять лет. Знать не знаю, во сколько дети ходят в школу, но, видимо, Йонасу уже пора. Я ждал его в коридоре, ловя взгляды любопытных детишек, которые, по всей видимости, впервые видели азиата. Впрочем, как бы я ни ненавидел чрезмерное внимание, от детских взглядов мне не становилось плохо. Они, по большой части, безобидные. Брат пробежал мимо меня, задев мое бедро своим рюкзаком. Когда я обернулся, он продолжал бежать, повернувшись ко мне и высунув язык. Усмешка сама собой вырвалась, и я побежал за ним. Догнать его не составляло никаких трудностей. Он был меньше меня вдвое, если не больше. Когда я схватил его за рюкзак и остановил, ожидал, что он начнет недовольно бурчать и раздражаться моему приходу, но Йонас рассмеялся, садясь прямо на пол. Здешний пол был деревянным, что очень отличалось от школ в Корее. Я взял его рюкзак и присел рядом с ним. Он взглянул на меня. — У меня плохой английский, — выдохнул он, запыхавшийся от бега. Я пожал плечами. — Вовсе нет. — Папа ругает меня, что я не могу выучить его. Я соврал. Английский у него и вправду был слабеньким. Йонас шумно вздохнул, поджав губу и устремив свой взор на свои ноги. Мы сидели прямо в коридоре, и, огибая нас, мимо проходили и дети, и учителя. Но никто не бросал на нас косых взглядов. Видимо, такое не являлось чем-то необычным. — Не парься насчет английского. Он легкий, быстро выучишь. — Тебе легко говорит. Ты же уже знаешь. — Сколько тебе лет? Пять? — Зимой исполнится шесть. — А мне скоро двадцать, я учу английский очень давно, так что не унывай, — хотелось сказать «не ной», но у него был такой вид, что либо он расплачется, либо запрет. — Идем домой. Йонас нехотя встал и поплелся к выходу. Я шел позади него. Его светлая макушка была опущена, и его походка напоминала походку персонажей из мультфильмов, предназначенные для совсем маленьких детишек. Глупой? Существует глупая походка? Мы добрались до дома пешком. Я планировал дождаться автобуса, потому что на Йонасе были рубашка и тонкий кардиган, а на улице все еще капало и был легкий ветерок, но брат отказался, и мы в тишине дошли до дома. Его рюкзак оказался тяжеловат, или, быть может, это я утратил все силы. Надо бы найти работу. Желательно с физической нагрузкой. Оказавшись дома, Йонас побежал на второй этаж. Мой крик, уведомляющий его быстро переодеться и спуститься вниз, не дошел до него. Бросив его рюкзак около лестницы, я направился на кухню. Там же помыл руки и принялся разогревать брату и себе обед, приготовленный мамой вчера ночью. Не успел я накрыть на стол, Йонас вбежал в кухню. На нем была домашняя одежда, и он бросил взгляд на мою. Он взял из моих рук ложку и кивнул в сторону выхода. Может, Йонас не был таким уж несносным, каким показался вчера? Я побежал в свою комнату переодеться, пока брат возился в кухне. Для своего возраста он был очень самостоятельным. Раскопав чистую футболку в дорожной сумке, я быстро переоделся и в который раз напомнил себе обустроиться. Перед выходом из комнаты открыл окно — было душно. Йонас ждал меня, усевшись за стол. Он всего-то налил нам по стакану воды. Я усмехнулся своим великим ожиданиям. Думал, что брат подаст обед. Когда я наконец сел, поставив перед ним тарелку с пюре и котлетами, Йонас поднял на меня пристальный взгляд. Его детские глаза были слишком пронзительными, что стало не по себе. Я вскинул бровь. — Чего тебе? — И долго ты будешь жить с нами? — спросил он, кидая в рот кусочек котлеты. — Год, наверное. Твой отец пообещал помочь мне поступить в университет, а я не хочу упускать такого шанса. — Они мои, — буркнул Йонас. — Кто? — Мама и папа. Они мои и Агнес. Я усмехнулся, откидываясь на спинку стула. Скрестив руки на груди, я глядел на Йонаса с легким весельем. — Да не нужны они мне. — И ты им не нужен. — В этом никто не сомневается, — я кивнул на его тарелку. — Ешь побыстрее. Зря я надеялся, что мы подружимся. Может, оно к лучшему. К чему мне дружба с ребенком? Из всех вещей, в которых я как-либо нуждался, хорошие отношения с братом были последними. Обедали мы в тишине. Время от времени я ловил недовольный взгляд Йонаса, что поначалу веселил, но стало надоедать. Глупый мальчишка ревновал своих родителей ко мне, будто я мог отобрать их у него. Будто в их краже был смысл. Мы оба скрылись в своих комнатах. Я развесил свою одежду в шкаф и закончил с этим, когда вернулась Агнес, а за ней и Хенрик с мамой. Йонас выбежал, услышав голоса своих родителей. Я оставался лежать на кровати, сжимая веревку вокруг запястья и считая секунды. Хватка ослабла, когда дверь открылась и в комнату вошла мама. — Божечки, Тэхен, ты так простудишься. Это же Норвегия, — она закрыла окно. Взглянув на меня, улыбнулась, садясь на кровать. Она провела ладонью по моим волосам, спускаясь к щекам. — Как прошел день? Осмотрелся? Я кивнул. Незаметно для нее, спрятал веревку в кармане штанов и сел, скидывая руку мамы. От ее внимательного взора хотелось скрыться. Глаза, что напоминали лисий прищур, были невыносимо острыми, хоть и смотрели со всей нежностью и любовью. Я встал с кровати. — Хотела позвать на ужин? Мама тоже встала и направилась ко выходу. Она остановилась у порога и протянула руку. К чему такие нежности? Они были такими непривычными, что вызывали ненависть и злость. — Хенрик хочет сказать тебе что-то, — шепнула она, когда мы оказались на первом этаже. Хенрик со своими детьми ждал нас за столом. Аппетита совсем не было, потому я отказался от ужина и пил чай. Мама стала расспрашивать Йонаса, как прошел его день и понравилось ли ему гулять со мной. Брат ответил, что я прикольный. Врал ли он? А кто его знает. — Тэхен, — окликнул меня отчим. Я повернул голову к нему. — Я записал тебя на курсы норвежского. Я посоветовался со своим другом. Он преподавал в университете в Осло, сейчас взял длительный отпуск. Он говорит, что первым делом надо выучить норвежский хотя бы до уровня, который позволил бы тебе общаться и понимать местных. И только потом готовиться к экзаменам. Хотел тебя спросить, на кого хочешь поступить? Я пожал плечами, делая вид, что задумался. Нечего было думать. Не было никакого желания стать кем-то. По сей день не понимаю, как люди могут мечтать учиться и работать. — Пока не знаю, — ответил я, и мой ответ, видимо, не обрадовал Хенрика. Он вздохнул и поджал губы. — А что ты советуешь? Какие профессии сейчас в спросе? — вмешалась мама. Тяжелый выдох сорвался с моих губ. Я опустил глаза на свои руки, покоившиеся на коленях. Хенрик что-то ответил маме, и она согласилась с ним. Почувствовав чей-то взгляд, поднял голову и встретился глазами с Агнес. Я уже упоминал, что она красива, и эта грусть, что не спадала с ее лица, делала ее загадочно прекрасной. Ее глаза казались пустыми, потому ее взор не встревожил меня. — Учеба начнется с завтрашнего дня, — заявил Хенрик и, дождавшись моего кивка, встал, поблагодарив маму за ужин. Эта традиционная картина, которую я заметил еще вчера, удивила меня. Помнится мне, мама редко готовила, и чаще всего именно папа кормил меня. Большую часть дня я проводил вместе с отцом, что редко выходил на работу, чем злил маму. Впрочем, его жалкое состояние стало главной причиной их развода. Тогда я в жизни не подумал бы, что мама станет такой хозяйственной. Все разошлись по комнатам. Я открыл окно и сел под ним, достав веревку. Хотелось обмотать ее вокруг шеи и сжать, но остался бы след, и тогда было бы невозможно избежать вопросов. Не хватало, чтобы меня посчитали нестабильным и отправили к психиатру. Я уже был единожды у него и мне не понравилось. И все же я до сих пор считал, что отца надо было отправить к психиатру, а не меня. Но кто послушал бы двенадцатилетнего мальчика, который страдал от кошмаров? Они говорили, что хотели помочь мне, но… Не хочу вспоминать. Закрыв глаза и обмотав запястье, я слушал свой пульс и чувствовал, как немела рука. Джесси Разерфорд пел о маленькой смерти, и я желал оказаться ближе к ней. Но не к самой смерти — она представлялась мне страшной и жестокой, — а к жалкому подражанию смерти. Языковая школа была небольшой. Меня отправили в начальную группу, сказав, что они начали обучение около месяца назад и мне предстояло догнать их. Все в классе окинули меня оценивающим взглядом, и от этого захотелось сжаться или вовсе исчезнуть. Заняв самое заднее место, я накинул капюшон, скрывая лицо. Многие из присутствующих были европейцами. Всего было десять человек, включая меня. Пришел учитель и попросил меня встать и представиться. Я такое ненавидел с начальной школы. Никому не было интересно, как меня зовут, сколько мне лет и зачем я учу норвежский. Парочка глаз были направлены на меня, остальные оставались сонными. Лишь один учитель улыбался и поддерживал меня, хлопая в ладони. В кабинет ворвался парень с беспорядком на голове, с проводными наушниками, которые таскались по полу за ним, в огромной толстовке, в кармане которой он спрятал руки. Он сел рядом со мной и бросил рюкзак на парту, копаясь в нем и доставая тетрадь с ручкой. Когда он посмотрел на меня, мы узнали друг друга. Парень заулыбался, не обращая внимание на ругань учителя. — Юджин, еще одна такая выходка — и я буду вынужден исключить тебя! — Соотечественник из кафе? — его улыбка напоминала кошачью, как и он сам. — А я знал, что мы еще встретимся. Рад встрече. Я ничего не ответил и отвернулся. Послышался смешок, и Юджин легонько ударил меня по плечу. Удар повторился, когда он не получил должной реакции. — Меня не Юджин зовут, — начал он. — Я Юнги, эти норвежцы изменили мое имя под себя. Идиоты они, конечно. Вот нашего учителя зовут Пабло, но я ведь не зову его пабо. Я усмехнулся и все же взглянул на него. Он льнул ко мне, точно котенок. Славная у него мордашка. Юнги протянул руку и дружелюбно улыбнулся, и, надо сказать, эта улыбка выглядела уж очень фальшивой. — А как тебя звать-то? — спросил он. Посмотрев на его ладонь несколько долгих секунд, я сжал ее. До меня доходил голос учителя. Старый и строгий голос. Он отчитывал кого-то. — Тэхен, — ответил я, и Юнги хмыкнул. — Тебя они прозовут Теодором. — Убогое имя. — Как и все в этом мире, — пожал плечами Юнги. Забавное замечание. Видимо, он ожидал, что я спрошу, почему он так считает, и потому долго смотрел на меня в ожидании. Но я отвернулся, устремив взгляд в окно. Когда Хенрик встретил меня, мне показалось, что он добрый и терпеливый человек, но со вчерашнего дня мое мнение насчет него немного изменилось. Теперь же я знал, что мое нежелание учить норвежский разозлит его, и он ожидает от меня хороших результатов. Я выскочил из кабинета, как только урок закончился. Юнги валялся в беспорядке: наушники упали на пол, скинутая толстовка была спрятана под партой, тетради разбросаны по парте. Потому я не ожидал, что он последует за мной. — Прогуляемся? — Юнги поравнялся со мной. Он засунул вторую руку в рукав толстовки и поправил ее. Достав из кармана маленькую сережку, он надел и ее. — Не буду скрывать — я хочу подружиться с тобой. — Еще? — Что? — Юнги поднял голову, чтобы взглянуть на меня. Он был гораздо ниже меня. — Что еще? — Еще что хочешь? Он фыркнул, закатывая глаза. Его волнистые волосы падали ему на лицо. Сережка в форме звезды сверкала, и сам Юнги выглядел по-глупому радостным. — Пока только прогуляться, а потом посмотрим. Вдруг ты мне не понравишься. — Ты мне уже не нравишься, — вздохнул я. Он начал меня раздражать. Мы одновременно остановились, и Юнги повернулся ко мне всем телом. — И что же тебе не нравится во мне? Я окинул его равнодушным взглядом и пожал плечами. Дело было не в нем, а во мне. Мне не хотелось заводить новые знакомства. А такие настойчивые личности, как Юнги, только отталкивали меня. — Поищи человека повеселей, — вздохнул я. — Не, — мотнул головой Юнги. — Рядом с ними я кажусь угрюмым. А мне хотелось бы казаться… хорошим, что ли. — И считаешь, что рядом со мной получится? — Ты бы видел себя со стороны, — усмехнулся он. — Ходячая апатия, грусть и тоска. Я слабо усмехнулся и продолжил свой путь. Юнги плелся рядом, но уже молча. Вместе мы дошли до остановки. Он сел рядом со мной и протянул одно ушко наушника. Я взял его, нечего было противиться, он все равно не отстал бы. Взгляни на растрепанный вид Юнги, никто не подумал бы, что он слушает сигареток. Играла их песня «Crush». Юнги тихо мычал и качался. Мои глаза закрылись. В нос стукнул запах дождя. Если сейчас начнет лить, мы надолго останемся прижаты друг к другу. Юнги был теплым, его неразборчивые мычания дополняли песню, его нога ударилась о мою, когда он качал ими. — Дай мне свой номер, — вдруг попросил он. В груди стало тяжело. Я чувствовал усталость, которая не пойми откуда взялась. Хотелось отказать, но на споры не было сил. Я протянул ладонь, и Юнги вручил свой телефон. Его плейлист состоял из песен сигареток и нескольких песен Билли и Ланы. Набрав свой номер, я вернул телефон и встал. Ушко наушника спало и осталось висеть над землей. Не попрощавшись с ним, я побежал прочь от остановки. Удивительно, но Юнги не побежал следом. Только оказавшись на своей улице, я остановился. Сердце бешено билось, дыхание было сбито, и я весь вспотел. Не знаю, зачем я побежал. Это было необдуманным желанием. Нуждой, если точно выразиться. И сейчас я понимал, каким глупым показался в глазах Юнги. Неважно, что он подумал, но все же эта мысль была неприятной. Йонас был дома и смотрел телевизор в гостиной. Я не обернулся, когда он позвал меня. Заперся в комнате и рухнул на кровать. Боль и холод в груди не отступили, и я прикрыл глаза, считая до ста. Рука полезла в карман, но не нашла там веревку. Сердце пропустило удар. Я тут же выпрямился и принялся рыться в карманах, а потом и в рюкзаке. Веревки не было. Телефон завибрировал. Неизвестный номер отправил сообщение. Это был Юнги. Я раздраженно вздохнул и хотел было заблокировать его, но он отправил фотографию моей веревки с подписью: «Упала». — Черт. Я нажал на кнопку звонка и послышались гудки. Через пару секунд я услышал несмелое «да?» Юнги. — Ты хотел прогуляться, я могу сегодня вечером. Привези с собой ту веревку, ладно? Юнги по-доброму усмехнулся и промычал. — Напишу адрес, приедешь, — ответил он, и я отключился. Отказавшись от ужина, я помчался в кафе, где мы с Юнги впервые встретились. Вечером на улицах было гораздо больше людей. На некоторых переулках уличные певцы собрали вокруг себя веселую толпу. Витрины светились мягким золотом, а над головами прохожих висели гирлянды огней. Я ускорил шаг и все же не мог не оглядываться на яркие улицы, что кипели жизнью. Юнги занял стол прямо посередине кофейни. Увидев меня, он помахал рукой. Я рухнул на стул напротив него и натянуто улыбнулся в ответ на его довольный вид. Он протянул мне тарелку с пирожным. — Я не знал, что тебе взять из кофе, и заказал капучино. Пойдет? — Без разницы. — Веревка, — начал Юнги. — Кажется, она важна для тебя. Но она уродливая. Я кивнул, вздыхая. В мои планы не хватило вести себя грубо, но эта дурацкая манера речи раздражала. Я протянул руку. — Отдай, — потребовал. — Прогуляемся и отдам. — А сейчас что мы делаем? — Ты поужинал? — я отрицательно качнул головой. — И я. Значит, назовем это ужином. А пока наш кофе готовится, познакомимся? — Мы уже знакомы, нет? — Я знаю лишь твое имя, и ты мое, — его голос был таким спокойным, в отличие от моего раздраженного тона. — И что ты хочешь узнать? — Все, что ты можешь рассказать. — Если не могу? — Тогда не получишь веревку. — Тогда придется отобрать силой. Юнги осмотрел меня. Его глаза скользили по моим крепким плечам, рукам и широкой груди. Он улыбнулся, наклоняясь над столом. — Кажется, ты не врешь, — и при этом он звучал очень даже весело. Не верил моим угрозам. — И все же расскажи мне о себе. Хоть немного. — Что именно хочешь знать? Задавай вопросы, я отвечу. — Ну, например, сколько тебе лет, зачем ты переехал сюда, с кем живешь? — А последнее тебе зачем? — Тогда ответь на первые два, — пожал плечами Юнги. Перед нами поставили поднос с двумя кружками кофе. Юнги потянулся к ним и начал греть ладони. Только тогда я заметил, что он мерз. — Девятнадцать. Мой отец совершил самоубийство, и мама позвала к себе. А та веревка — память о моем папе. Юнги удивился, но удивление быстро исчезло. Он кивнул на кофе и шепнул: — Пей. — А тебе сколько? — На год младше тебя, — опередив мой вопрос о причине переезда, Юнги продолжил: — Мама выгнала меня из дома. Живу у тети, сестры мамы. — И зачем же тебя выгнали? Он сморщил нос то ли от вопроса, то ли от горечи кофе. Не могу отрицать, Юнги был очень милым на вид. — Не думаю, что это создаст хорошее впечатление обо мне. Может, расскажу, но как-нибудь потом. Если мы подружимся. Я фыркнул, закатывая глаза. Бросив взгляд на кофе, решил его не пить. В кофейне было шумно, что голова начала болеть. Я кивнул в сторону выхода. — Выйдем? Он недовольно буркнул и быстро допил свой кофе, обжигая язык. Я первым вышел на улицу, за мной вышел Юнги, выглядевший недовольным. Мне же лучше, если он злился на меня. Мы шли молча. Слышалось лишь шумное дыхание Юнги, который не переставал смотреть на меня. — Хочешь что-то сказать? — не выдержал я. — Почему ты так нелюдим? — От чего такие выводы? То, что я не хочу с тобой любезничать, не делает меня нелюдимым. — Еще как делает, — фыркнул Юнги. — Я тоже не в восторге от тебя. Я просто отчаялся, ясно? Полгода в этом проклятом городе, и ни одного человека, с кем можно было бы время от времени отвлечься от рутины. Я бросил на него краткий взгляд. Его губы были надуты. Видимо, я его обидел. Ну и пусть. Не надо было навязываться. — И ты решил, что я самый подходящий для этого человек? — Ну, с тобой хотя бы проблемы с языком не возникнут. Я, конечно, общаюсь с соседями на английском, но бывает, они не понимают меня, или, наоборот, я не нахожу, как объяснить им то, что хочу сказать. Хотелось бы вернуться в Корею, но моя мамаша выпроводит меня в аэропорт, — он вздохнул. — Вот видишь, почти все рассказал. Настолько мне одиноко. За искренность и смелость я мог бы пожать ему руку или подбодрить хлопком по спине, но не хотелось. Мы остановились в конце улицы, где было темно. Протянув руку, я ждал пока мне вручат то, что принадлежало мне. Юнги посмотрел на меня и усмехнулся, шепнув «упрямец», и вернул веревку. Мы простояли в тишине еще пару минут, и я развернулся, пошагав в обратную сторону. — Не идешь? — спросил я, не останавливаясь. Юнги не ответил и остался стоять. Я оглянулся на него и, немного подождав, оставил его в темном переулке. Послышался лай собак, но Юнги не шелохнулся. Может, стоило взять его за руки и повести за собой. Но не все мысли, которые приходили в голову, были желанными. Не все разумное хотелось сделать. Лишь оказавшись в постели, я написал ему. Спросил, добрался ли до дома. Юнги прочитал, но не ответил. Обиделся все-таки. Обычно меня такие вещи не волнуют, но я думал о нем, когда веревка сжимала мое запястье до покраснений. Что-то кольнуло руку, и я поднял ее перед лицом. На веревке была заколота сережка в виде звезды.