Фьорды не отражают

Томас Кун, известный философ, который сунул свой нос даже в историю науки, неизвестным образом оказался в моей голове. Об этом (его раздумьях, как история может изменить понятие научных открытий), а уж тем более о нем самом, я до этого знать не знал и не было никакого желания знать. Но Юнги, который не отстал от меня даже после моих до боли обидных слов, рассказал мне о нем и сумел как-то связать его слова об истории науки с презумпцией правды. Что правды как таковой может и не существовать. — Правда меняется в зависимости от вариаций рассказа, угла видения и личных позиций. Вот взять просто мораль, она у всех отличается, так? Мы сидели на террасе кафе, что давно закрылось, но Юнги сумел упросить хозяина оставить нам два стула. Мы смотрели на море (хотя я не был уверен, что это Северное море, все еще плохо разбираюсь в географии), которое освещалось одним лунным светом. Юнги пнул мою ногу, когда тишина затянулась и он не получил ответ на свой вопрос. Я пожал плечами, искренне не зная, что ответить. Тогда он вздохнул, скрещивая руки на груди. — Что там про морали? Продолжай, я слушаю, — и я не лгал, я правда слушал его. Хоть его слова и не заставляли меня задумываться, а Юнги надеялся на это, они были забавными. — Считаешь убийство абсолютно неправильным? Недопустимым и против морали? А вот этот вопрос требовал некое раздумье. Лишать жизни другого человека — недопустимо. У никого нет такой власти. Так ведь? — Это аморально, — ответил я. — В любых случаях без исключения? — Да. И тогда Юнги усмехнулся. Он выпрямился, разминая шею. Его волнистые волосы оставались беспорядочными, как и в первый день нашего знакомства. Я видел его в презентабельном виде лишь разок. А мы общаемся уже третью неделю. — Что касается случаев самообороны? Так же аморально убивать? Теперь мой черед усмехаться. Юнги заулыбался, когда я вздохнул, задумываясь. Я успел привыкнуть к его взору, что всегда был направлен на меня. Поначалу это смущало, но со временем (удивительно, как мало времени потребовалось) я привык и к нему самому и к его взгляду. — Я понял, что ты имеешь в виду. Нет абсолютной правоты, но это ведь тоже неправда. — Да, правды не существует и это тоже неправда. Прикольно, да? — Запарно. Зачем думать об этом? Для каждого своя правда, и это единственная истина жизни. — Может, ты и прав, но это тоже неправда. — Перестань, голова развалится. Юнги негромко рассмеялся, обнимая себя. Близился октябрь, в Бергене стремительно холодало, а после наступления ночи было неимоверно морозно. Время на экране указывало на позднюю ночь, пилотный режим не позволял звонкам матери добраться до меня. — Ты не рассказал мне, почему твоя мама выгнала тебя из дома, — начал я. Юнги пожал плечами. Он не смотрел на меня, но я — смотрел. Его черты лица были мягкими, ресницы касались мешков под глазами, когда он хлопал глазами. Его нос казался очень нежным, будто если сильно надавить, он исчезнет. — Потому что я поступил по-зверски. Это… ну, это ее слова. Я отчасти с ней согласен, но мне ничуть не жаль. Мне было хорошо, когда я обходился с ней несправедливо, — тоже ее слова. — А если судить по твоей философии о правде, твой поступок имеет несколько углов, под которыми правда меняется? — Нет, то есть, — Юнги поджал губы. Его голова опустилась, и он игрался с замком своей спортивки. — Это зависит от того, насколько ты моралист и что для тебя просто плохо, а что — непростительно ужасно. — А для тебя? Насколько плохим ты видишь свой поступок? — Абсолютно безобидным, — усмехнулся Юнги и поднял на меня взгляд. — Сложно оценивать эту ситуацию. С точки зрения многих, и я думаю, ты в их числе, я поступил просто ужасно, но мне-то было хорошо. Я кивнул. Не совсем понял, что Юнги имел в виду и почему так отчаянно скрывал причину своего пребывания в этом городе, но доставать я его не стал. Придет время, и он сам расскажет, а если нет, то я переживу. — А ты почему не говоришь про своего отца? Не вспоминаешь его? — Не знаю, — выдохнул я. Голова откинулась назад, ударяясь о стену кафе. Не больно, но неприятно. — У меня неоднозначные чувства к нему. — У многих так. Почти все мои знакомые имели проблемы в отношениях с отцами. Это не совсем так. Это не мой случай. Я ничего не ответил, ведь не был готов делиться. Как говорил Юнги, правда меняется в зависимости от многих факторов. Может, воспоминания и ощущения, которые я считал за истину, вовсе неверны. Расскажи я об этом Юнги, у него обязательно сформируется своя правда или хотя бы ее видение. И есть вероятность, что она не совпадет с моим. Не уверен, что я могу это воспринять без последствий. У него был свой секрет, у меня свой. Все честно. И, в конце концов, друзьями нас не назовешь. Не знаю, кто я для Юнги, но он для меня — не больше, чем приятель. — Тебя не ждут? — вдруг спросил Юнги. Я выпрямился и взглянул на него. Тот совсем замерз, весь дрожал. — Возможно, а тебя? — Нет, тетя сегодня на ночной смене. Она медсестра. Могу вернуться под утро, она даже не узнает, что я всю ночь шлялся по городу. Я встал, вынуждая его поднять голову. Покрутившись на месте, оглядываясь вокруг, я остановился на море. Тихое, мирное, таинственное. Все, к чему я так стремился. — Я не собираюсь всю ночь не спать. Пойду домой, — вздохнул я. — Тебя проводить? В любой другой раз я отказал бы, но вопрос Юнги вызвал неприятные картины перед глазами, и, останься я один, они бы сожрали меня. — Идем. Мой ответ здорово удивил его. Юнги вскочил и последовал за мной. Из-за значительной разницы в росте Юнги часто не поспевал за мной, и одному из нас приходилось подстраиваться под темп второго. Чаще всего это был Юнги, который ускорялся, чтобы поспевать за мной. Пока мы добирались до дома, Юнги продолжал философствовать. Почему-то он говорил шепотом, от этого его голос делался еще больше приятным. Я не вникал в суть его раздумий, лишь шел под его мелодичным тембр. Юнги оставался для меня непонятным, даже если он вел себя довольно открыто. Но стоило мне заглянуть в его глаза, что редко смотрели в ответ (когда я смотрел вдаль — куда угодно, но не на него, — его взор был направлен на меня), я видел в них недосказанность, будто он очень хотел признаться мне в чем-то, но не делал этого. Когда мы дошли, до меня долетел шумный вздох. Мы повернулись друг к другу. Юнги улыбнулся мне. Мои руки были в карманах куртки, а его болтались по бокам и теребили подол футболки, будто он хотел обнять меня, но мялся. Юнги, конечно, хороший парень (хоть и был очень навязчивым в начале нашего общения), но обнимать его пока не хотелось. — Спасибо, что согласился погулять и выслушал меня, — прошептал он, и я пожал плечами. — Мне все равно нечего делать дома. Юнги хмыкнул. Он крутился на месте, видимо, нервничал. Милое зрелище, должен признаться. Он опустил глаза, когда я засмотрелся. — Ладно, тогда до завтра? — До скорой, — я кивнул. Юнги открыл рот, чтобы что-то добавить, но его прервал Хенрик, вышедший к нам. Мы оба повернулись к нему. Отчим вышел покурить в час ночи, что очень удивительно. Осмотрев окна, я убедился, что все остальные спали. Слабо верилось, что именно Хенрик ждал моего возвращения. Он оглянул нас и задержался на Юнги, который быстро попрощался со мной, промямлив: «Я ухожу». Не успев ему ответить, я провожал его спину взглядом, пока он не исчез за поворотом. — Это твой друг? — спросил Хенрик, становясь рядом со мной. Запах сигарет раздражал. — Да, познакомились в языковой школе. — Славный парень, — хмыкнул отчим. Выдохнув дым, он продолжал смотреть на дорогу, по которой шел Юнги. Его присутствие сделалось неприятным, а яблочные сигареты ухудшили ситуацию. Кислый аромат ворвался в легкие, и, пожелав Хенрику доброй ночи, я вбежал в дом, где царили мертвая тишина и кромешная тьма. Живот начал некстати урчать. С Юнги мы лишь выпили кофе, я угостил его капучино с ромом, так что мы не поужинали. Проигнорировав голод, я поднялся в свою комнату, где первым делом открыл окно. Морской бриз ударил в лицо. Глаза закрылись, и я сполз на пол по стене. Голова уложилась на перила, что были теплыми и приятно грели ухо. Наверное, я устал и переутомился, все же учеба давалась мне сложно. Норвежский оказался довольно сложным и непонятным. Уже на второй неделе стало понятно, почему Юнги все еще учился в начинающей группе. Не мог знать точно, потому что никогда не знал, причину моих слез. Бросив взгляд на дверь и, удостоверившись, что она заперта, я лег на пол спиной, лицом к потолку. Раскинув ноги и руки в разные стороны, я дал волю слезам. Причиной им могли служить усталость или все же тяжесть внутри меня, от которой я не мог избавиться, ведь не знал, как она попала в меня. Слезы не были показателем боли внутри меня. По крайней мере, я так не считаю. Ведь они накапливались в те времена, которые были наполнены хорошими событиями. Мой переезд в Берген не принес мне страданий. Мне было относительно спокойно и хорошо, перемены по-своему сказались на мне, но боль не причинили. И все же я плакал, ведь слезы сами рвались из меня. Если они не были от боли, я предположил, что от переутомления, но то были жалкие попытки убедить себя, что со мной все в порядке. Не было никаких утомляющих дней, я ничем, кроме обучения норвежским и встреч с Юнги, не занимался и почти не уставал. Откуда же тогда слезы? Причина оставалась неизвестной, будто ее и вовсе не существовало. Лежать и плакать стало частью моей рутины. Неважно, какими трудными бывали времена, желание исчезнуть, которое я испытываю, выжимая из себя слезы, накрывало меня раз в несколько недель. И с этим ничего не сделать, лишь дать волю грусти, что появлялась так неожиданно и покидала меня на неопределенное время. Я встал, когда послышалось скрипение полов в коридоре. Не стал закрывать окно, нырнул под одеяло и постарался унять себя. Поначалу слезы еле выходят, позже они чуть ли не превращаются во всхлипы, будто со мной случилось что-то действительно ужасное. А ведь случилось — недавно мой отец покончил с собой. Я усмехнулся, осознавая, что слезы не были вызваны его смертью. Что бы сказал на это Юнги? Перед глазами всплыл его образ. Он всегда надевал что-то очень огромное, не по размеру, я бы сказал, но ему шло. Он выглядел интересным в своих громадных футболках, поверх которых была накинута толстовка. Его волнистые волосы всегда были в беспорядке, наушники болтались на шее или из кармана просторных джинс. Не уверен, что он вообще ими пользуется. Ни разу не видел, чтобы он затыкал уши наушниками. И все же без них я его не представлял. Последний всхлип, которого я сдержать не смог, вырвался из меня, когда закрылись глаза. Под веками был напечатан Юнги со своей улыбкой, которую сложно назвать скромной, но она была очаровательной. Это странно. Думать о человеке, с которым я знаком меньше месяца. Обычно мне требовалось гораздо больше времени, чтобы сначала привыкнуть к кому-то и только потом подружиться. С Юнги все шло неожиданно быстро. Неприятных чувств, на удивление, нет. После перерождения (так называю свои резкие приступы грусти) на душе становится безмятежно, будто моментами ранее не выплакал океан. Достав веревку из-под подушки, я покрутил ей, нащупывая сережку Юнги. От желания оставить ее на веревке я перестал наматывать ее вокруг запястья и «душить» себя, так как звездочка больно впивалась в кожу. Сережка была прелестной, что не так давно в голову засела мысль о пирсинге. Я и раньше раздумывал над этим, но ухо прокалывать не хотел. В десятом классе горел желанием проколоть соски и бровь, но, зная отца, быстро отказался от этого. Сейчас же хотелось проколоть пупок, никто бы не увидел — я не ношу короткие футболки или тому подобное. Показал бы Юнги — уверен, он оценит. С мыслями о Юнги я смог заснуть лишь ближе к рассвету. Меня никто не будил и не смог бы, потому что дверь оставалась запертой. Когда я проснулся и спустился вниз, уже никого дома не было. Юнги имел привычку не завтракать, потому всегда тянул меня в ближайшую дешевую столовую. Мне все равно предстояло составить ему компанию, потому покинул дом, не поев. Он ждал меня около ворот языковой школы. Все тот же растрепанный вид, но не было привычного веселья. Он вымученно улыбнулся, заметив меня, что сделало мне неприятно. — Все в порядке? — Да, а что должно было случиться? — и звучал он паршиво. Юнги кивнул в сторону школы. — Как спалось? — Как всегда. А ты как дошел до дома? Нормально? — Ага, правда не выспался, но пойдет. Хотел пропустить сегодняшний урок, но желание увидеться с тобой победило. Юнги очень любил фильтровать и не переставал этого делать, даже не получая от меня соответствующего ответа, что меня забавляло. — Что-то не скажешь, что ты рад встрече. Так уныло выглядишь, — прошептал я, сделав вид, будто эти слова не должны были быть услышаны. Юнги несильно толкнул меня плечом. Он поправил свитшот, что спадал с одного плеча, открывая вид на его ярко выраженные ключицы. Он не был болезненно худым, но казался очень слабеньким. Хотя я сомневаюсь, что, имей он слабое здоровье, сумел бы шататься по городу с утра до ночи. — Плохо спалось, сказал же. Совсем не выспался. — Ты всегда засыпал ближе к трем, — напомнил я ему, и он фыркнул. — И сегодня утром я почему-то не читал твои глупые заключения, которые ты отправлял мне в два, а то и в три часа ночи. С тобой что-то явно не так. — А тебя заботит? — чуть ли не рявкнул Юнги и бросил на меня раздраженный взгляд. — Нет же? С каких пор сделался таким чутким? Мы остановились на лестнице, ведущей ко входной двери. Кто-то толкнул Юнги и буркнул на него, но тот не посмотрел на него. Я прошелся взглядом по парню, что врезался в него. Передо мной стоял Юнги, чем-то обеспокоенный, и это не должно меня волновать и, скорее всего, не волновало, лишь видеть такого Юнги не было частью рутины, к которой я так привык. — Знаешь что, я все же пропущу урок. Что-то мне совсем не хочется быть среди этих придурков. Иди сам, — и Юнги спустился вниз. Повернувшись к нему, я застыл на месте. Утром учеников было намного больше, а лестница была узкой. Юнги врезался в людей, потому что стремился, опустив голову и накинув капюшон. Рюкзак болтался на правом плече, замок был открыт, и содержимое почти вываливалось. Я нагнал его. — Закрой рюкзак. Юнги не обратил внимания ни на меня, ни на мои слова. Он чуть ли не побежал, когда я выровнялся с ним. Даже если бы побежал, догнать его не составило бы мне труда, и он это знал. Задай мне он вопрос, почему я шел за ним, у меня не нашлось бы ответа. Потому я был безмерно благодарен ему за молчание. Мы спустились вниз по улице и оказались в маленьком парке, где гуляли несколько женщин с собаками, где-то вдали мужчина игрался со своими дочерьми. Юнги сел на скамью и бросил рюкзак рядом, так что мне пришлось сесть чуть поодаль от него. Его угрюмое лицо вызывало смех, который я отчаянно пытался удержать. Отчасти хотел смеяться над собой, ибо с какой стати я гонялся за ним, но вот я здесь, сидел и краем глаз глядел на него. — Так и будешь молчать? — буркнул Юнги. — А что мне сказать? — Ты всегда такая бесчувственная тварь? Извини за такое выражение, но как же бесит твой безучастный вид. Может, я слишком навязчив, но ты мог бы сделать вид, будто мы дружим. — И ты осознал, что я бесчувственная тварь только вчера и сейчас дуешься из-за этого? — не смог сдержать смешка, но мое веселье Юнги не разделял. Он едко рассмеялся. — Не надо было связываться с тобой, — тише выдохнул он, и его слова прозвучали настолько искренними, что они кольнули меня. Я смотрел на него, на его безмятежный взгляд, направленный вдаль, а он даже не подумывал повернуться ко мне. Не отрицаю, что, возможно, часто задевал его своей незаинтересованностью, наш чат состоял из его бесконечных сообщений и моих сухих ответов, и даже сейчас я не был достаточно отзывчив. Но мне не хотелось, чтобы он остывал ко мне, он ведь стал частью моей рутины, я к нему быстро привык и отвыкать будет сложно, в этом есть его вина. — Что я такого сделал, что твое отношение ко мне изменилось за одну ночь? Наверное, стоило смягчить тон, сделать его более живым, но из меня вылетели слова, которые не имели никаких красок. Юнги вздохнул. — Ничего, просто ушел в себя, как ты это делаешь рядом со мной. — Я всегда слушаю тебя, — чистейшая ложь, и мы оба это знали. — Конечно. — У меня плохо получается гадать, потому просто скажи, что я сделал не так. Он наконец взглянул на меня. Его глаза были уставшими. Может, он и вправду не выспался и сейчас просто вредничал? — Почему не уходишь? Зачем тебе знать, что не так? — Серьезно? Если так и будешь строить из себя королеву драмы, я ухожу. — Уходи, — Юнги хмыкнул, пожимая плечами. — Знал бы, что затей я драму, смогу вытянуть из тебя столько количество слов, давно закатил бы истерику. — Закати, — бросив это слово, я встал и пошел прочь от него. Чувствовал его взгляд на своей спине, но не хотел радовать его, посмотрев назад на него. Хотя кто сказал, что это его обрадовало бы? Эта ссора, если произошедшее можно было назвать таковой, была совсем неожиданной. Плохой настрой Юнги был очевиден с момента, как я его увидел, но то, что он перерастет в предъявление претензий ко мне, я не предвидел. День был испорчен, потому я направился домой. Буду лежать в постели до ужина, прокручивать сегодняшнее происшествие в голове столько раз, сколько понадобится, чтобы выявить момент, когда разговор превратился в выяснение «отношений». Вечером вернулись все. Йонас, которого теперь забирала мама из школы, весь день проводил с ней на работе. Он уже привык ко мне и перестал пытаться сжечь меня взглядом. Переодевшись, он бросился на диван, включая свои шумные мультфильмы. От этих писклявых голосов у меня голова постоянно гудела, и я еле терпел до конца трапезы. Агнес, всегда молчаливая, отвечала на вопросы своего отца предельно кратко и сухо, и все, кроме нее самой, замечали легкое недовольство Хенрика. Эта неловкость никак не мешала мне, но маму знатно напрягала. Невольно я сравнил отношения отчима и его дочери с нашими с Юнги. Возможно, он был прав в своей обиде. Но я ведь изначально ничего ему не обещал. Не припоминал, чтобы кто-либо из нас давал определение нашим отношениям. Я не назвал бы их дружбой, но, по всей видимости, Юнги считал меня своим другом. До трех ночи я не смог уснуть, ожидая от него сообщений. Я не ждал от него извинений, ведь в этом не было необходимости, а надеялся, что он сделает вид, будто ничего не было и поделится очередной глупой мыслью. Но этого не случилось. Вторая ночь без сообщений от него ощущалась крайне неприятной. Утром, когда, просыпаясь, я надеялся позавтракать в приятном одиночестве, моему желанию не было суждено сбыться. На кухне оказался Хенрик, он варил кофе. Заметив меня, улыбнулся и кивнул на стол, попросив присаживаться и сказав, что завтрак скоро будет готов. Поначалу отчим нравился мне. Он казался хорошим мужчиной, и я начал понимать, почему мама так быстро забыла обо мне. И я забылся бы рядом с таким человеком. Хенрик был притягательным, его манера речи и то, как он держал себя… даже не знаю, как описать. Он умел очаровывать. Но в последнее время я не мог унять странное и слизкое чувство, которое вызывала его компания. — Наверное, думаешь, с какой стати я все еще дома? — спросил Хенрик. Он сел напротив меня. Перед нами стояли тарелка яичницы и кофе, которые были любезно предоставлены им. Хенрик ожидал ответа и внимательно смотрел на меня. Я пожал плечами и принялся завтракать. — С чего бы мне так думать? Это же твой дом. Хенрик попросил меня обращаться к нему на «ты», чтобы быстрее избавиться от неловкости между нами. Мне это никак не помогало, но ему, кажется, да. — Я подвезу тебя до школы, — тише заявил он. Новость вовсе не радостная, но отказать ему не мог. Молча мы покончили с трапезой. Хенрик попросил меня быстро переодеться, пока он будет приводить кухню в порядок. В комнате я еще раз проверил сообщения. Ничего. Юнги молчал, что немного напрягало. Накинув свитшот поверх майки и натянув спортивные штаны, я спустился вниз. Хенрик ждал около входной двери, он кивнул на улицу и вышел. Я выбежал за ним. В машине он подпевал французским песням. На мой вопрос, знает ли он французский, ответил, что его дедушка по маминой линии был французом. Так вот почему он был красивее многих местных. Всегда находил микс разных национальностей красивым. Йонас тому очередное подтверждение. Остановившись слишком близко к школьным воротам, Хенрик вышел из машины вместе со мной. Когда он почувствовал мой вопросительный взгляд на себе, он поднял пачку сигарет и встал около урны. — Можешь идти, я покурю и тоже поеду на работу. Я замялся на месте. Все, кто проходил мимо нас, бросали на Хенрика взгляды и осматривали его с ног до головы. Он же не замечал всех этих взоров. Вот бы и мне такую безмятежность. Я кивнул ему на прощание и направился в школу. Не стал дожидаться Юнги. В кабинете было прохладно — все окна были распахнуты. Заняв свое привычное место в самом конце, бросил рюкзак на место рядом. Обычно там сидел Юнги, но что-то мне подсказывало, что сегодня он не приедет, и, если даже я ошибался, он не сядет рядом со мной. И все же для меня оставалось неизвестной причина его обиды. Он вошел в кабинет угрюмой тучей и, как я предполагал, сел очень далеко от меня. Даже не взглянул в мою сторону. На голову был накинут капюшон. Он сидел, обнимая рюкзак и тряся ногой. Весь урок прошел, пока я сверлил его спину взглядом. Пабло несколько раз окликал нас обоих, на удивление, Юнги принимал его замечания и послушно выполнял учительские просьбы. Как только Пабло заявил об окончании урока, Юнги вылетел из кабинета, и только тогда я понял, что его настроение было хуже вчерашнего. Я вышел следом, но не ускорялся. Пытался держать его в поле зрения и не потерять среди толпы. Он направлялся в неизвестном для меня направлении. Когда на узкой тропе не оказалось никого, кроме нас, Юнги усмехнулся, поворачиваясь ко мне. — Что ты тут забыл? Преследуешь меня? — С тобой все в порядке? — Класс, мы что, поменялись ролями? Теперь ты собачка? — его колкости раздражали, но его болезненный вид не отпускал меня. Хотел бы нагрубить ему и уйти прочь, но он был таким бледным, будто заболел. — Я серьезно, Юнги. Что случилось? Расскажи мне. — С какой стати? — он отвернулся и продолжил свой путь. Мы поднимались на горную местность. Небо заполнялось темными тучами, и ветер лишь усиливался. — Куда ты собираешься? Скоро будет гроза. — Да плевать мне. Если боишься промокнуть, вали отсюда, — рявкнул он, спрятав руки в карманах куртки. Уже мерз. Я нагнал его. — Я шел за тобой и не следил за дорогой. Понятие не имею, как вернуться обратно. Юнги ничего не ответил, лишь смешно сморщил нос и упорно попытался не смотреть на меня своими недовольными глазами. Он спросил, поменялись ли мы местами, и казалось, что да. Оказалось, приятно смотреть на собеседника, когда тот молчал и не глядел на тебя в ответ. Его ресницы подрагивали, он кусал губы и щеки изнутри, шмыгал носом. Не верилось, что говорю это, но Юнги был очаровательным. Он вздрогнул, когда первая капля дождя упала на его нос. Мы оба подняли головы к небу. Улыбка сама расплылась на моих губах. Дождь хлынул слишком резко. Я посмотрел на Юнги, который стоял с откинутой головой и закрытыми глазами. Достав телефон, я включил песню сигареток «Heavenly». — Обожаю эту песню, — громко заявил Юнги, перекрикивая дождь и ветер. Он открыл глаза и стянул куртку и кофту, открывая одно плечо. Повернувшись спиной, он показал мне свою татуировку с отрывком из этой песни. Я коснулся его холодной кожи пальцами, заставляя его вздрогнуть и выпрямиться. Перед моими глазами его кожа покрылась мурашками. Конечно, от холода, но мне хотелось посчитать, что из-за меня. Развернувшись ко мне, Юнги поправил куртку и неловко оглядел свои ботинки. — Расскажи, что случилось, — повторил я свою просьбу, озвученную ранее. Юнги поднял на меня голову и вгляделся в мои глаза. — Тогда обижаться будешь ты. Разозлишься, может быть, — пробубнил он, что еле расслышал его слова. — Забудь, ладно? Было тупо злиться на тебя. Сложно объяснить почему, но ты просто знай, что у меня были свои причины. Хорошо? — Ладно, если не хочешь рассказывать, не надо. Но это было странно. — Что? — растерянно спросил Юнги. В последнее время он слишком часто напоминал мне котенка. — Твоя обида, — уточнил я и поспешил добавить: — Но и ты был прав, я был тварью. Делал вид, будто наше общение в удовольствие только тебе и я делаю тебе услугу, общаясь с тобой. — И что дальше? — Юнги сделал шаг ближе. Между нами было всего несколько сантиметров, наши груди чуть ли не соприкасались. Он стоял с поднятой на меня головой. — Что? — К какому выводу ты пришел? Я фыркнул, отворачиваясь от него. Он стоял непозволительно близко. — Да ладно, Тэхен. Сложно признать, что я твой друг? — Так мы друзья? — я повернулся к нему. Он уже стоял подальше, и мне отчего-то стало грустно. — Ну, наверное, — Юнги широко улыбнулся, пожимая плечами. — Я пока хочу тебя лишь в качестве друга, а потом посмотрим, — он начал спускаться вниз, обратно в сторону города. — Кстати, ты никогда не рассказывал мне о своих предпочтениях. Смешок само собой вырвался. Юнги кинул на меня короткий взгляд, быстро пробежавшись по мне глазами. Слишком быстро он простил меня (какой бы ни была причина его обиды), хотя я ожидал, что мне придется шляться за ним по городу еще пару дней. И слишком неожиданно темы сменяли друг друга. — Ты гей? — спросил Юнги. Дождь утих. Солнечные лучи пробирались сквозь серые облака, падая на макушку Юнги. Он сощурился, взглянув на меня. Луч падал ему на глаза. Милое зрелище, должен признаться. — Да, — кивнул я, и он заулыбался. — Я тоже. — Тогда дружбы между нами не бывать? — усмехаясь, спросил я. — Ну это тебе решать, — он подмигнул мне и подошел. — Какие мужчины тебе нравятся? Есть типаж? — Не думаю. Мне может понравиться любой парень. — А мне нравятся постарше. Ты ведь старше меня? На год, да? — Не такая уж большая разница. — Хочешь пофилософствовать, что можно успеть сделать, родившись на двенадцать месяцев раньше? — Пожалуйста, нет. Просто молчи. Юнги рассмеялся. Он взял меня за руку и потянул за собой вниз. После сильного дождя под ногами было скользко, и я несколько раз споткнулся, дергая Юнги к себе. Но он не отпускал меня. Мы оказались на людной улице. Юнги повернулся ко мне и сжал мою ладонь. — Jeg hater å lære dette jævla språket, men jeg blir for deg, — прошептал он. Это был норвежский, а я думал, он не умел говорить на нем. Я ничего не понял, кроме «я ненавижу». — Что? — Говорю, хочешь ли сгонять в другой город или страну на новый год? Тетя привыкла праздновать со своими коллегами, и мне не хочется ее тяготить. — Еще полно времени до декабря. — И все же, хочешь или нет? Его глаза были так спокойны. Губы изогнулись в слабой улыбке. Холодной рукой он поглаживал мою ладонь. Не мог знать, осознавал ли он этого или нет, но он выглядел очень трогательно. — Да, почему бы и нет? Сгоняем куда-то. — Договорились, — шепнул он, отпуская мою руку. И резко мне сделалось так холодно, будто за то время, что Юнги держал меня, он дарил тепло, которое сам не получал — он весь дрожал. — Ты замерз. Хочешь покушать или пойдешь домой? Сегодня вряд ли получится погулять. Юнги согласно кивнул. Я надеялся, что он предложит пойти в наше кафе, но он шмыгнул носом. Неужели простудился? Его щеки и нос покраснели, и весь он выглядел таким маленьким. Иногда забываю, что мы почти ровесники. — Ладно, тогда по домам? — неуверенно спросил я, и, к моему большому сожалению, он кивнул. — Напиши, как доберешься. — Ага, и ты. Пиши, хорошо? По любому поводу. Мы же теперь вроде как друзья, — Юнги неловко усмехнулся и, махнув, начал отдаляться от меня. Когда его спина потерялась среди толпы, я тронулся с места. «Мы же теперь друзья». Но я сомневался, что он сможет стать моим другом, или я его. Оказавшись дома, не успел я переодеться, Юнги написал мне. Он отправил мне свою фотографию, где его лицо было краснее вишни — настолько замерз. Я не пользовался мессенджером так часто, потому на то, чтобы найти стикер кота, ушло больше двух минут, и, когда я его нашел, Юнги уже вышел из сети. «Юджин из языковой школы». Я усмехнулся, прочитав как назвал контакт. Он возмутился бы, если бы увидел это. Возможно, обиделся бы, ведь уже узнал, что я не стану его игнорировать. И если бы он все же увидел это и обиделся бы, я бы продолжил выпрашивать прощения, но это времязатратно, потому я переименовал контакт. «Юнги». Он написал мне ближе к полуночи. В это время мы всей семьей смотрели любимый фильм мамы. Даже Йонас сидел между ней и Хенриком и старался делать вид, будто ему интересно. Агнес сидела рядом со мной и время от времени зевала и проваливалась в сон. Я бы встал и ушел в свою комнату, но бунтовать одному не особо хотелось. Раз и Агнес сидела и ждала конца фильма, я считал, что и я должен. В суть фильма никто, кроме мамы и Хенрика, не вникался. Я почти засыпал, когда телефон в кармана завибрировал. Извинившись и радуясь шансу покинуть гостиную, я поднялся к себе. Юнги рассказывал об одном случае, что случился с ним в начальной школе. Ничего интересного, стандартный случай, который имел место быть в жизни каждого второго мальчика. Но это же Юнги. Он умел рассказывать так, что это увлекало. А может, его рассказы были скукой, и только я давал им такое значение. Однажды Юнги рассказывал, что в жизни нет ничего хорошего и плохого, радостного и грустного. Он сравнил жизнь с детской раскраской, а нас, всех людей, назвал детьми, которым в момент рождения подарили набор красок, и каждый из нас закрашивал каждую страницу своей жизни в те цвета, которые он хотел видеть в книге жизни перед смертью. — Ты даешь значение. Ты выбираешь видеть что-то хорошим или же плохим, — сказал он тогда. Не знаю, зачем я это вспомнил. Может, я хотел дать определение тому, что случилось годами ранее? В какой цвет я закрасил это событие? Каким стоило? Каким его увидел бы Юнги? Он говорил о правде и ее вариациях, и еще тогда мне было интересно, поверил бы он в мою правду, ведь я и сам не верил самому себе. Юнги был нужен мне. Он заставлял копаться в себе, и это самокопание не делало мне больно. Юнги будто не умел причинять боль, как и все, что касалось его. Потому мне нравилось думать о прошлом через призму его размышлений. Может быть, я смогу открыться ему? А пока мне оставалось отвечать на его сообщения и обсуждать очередной «теоретический» вопрос, автором которого являлся Мин Юнги.