Фьорды не отражают

Я все же рассказал маме об измене Хенрика. Не сразу. После увиденного во дворе Юнги я еще неделю избегал дома и ночевал в мотеле (отели оказались слишком дорогими). За ту неделю я сменил три мотеля, потому что каждый раз меня находил Юнги и ныл, чтобы я открыл и мы поговорили. Спустя неделю мама сама нашла меня и потащила домой. Уже тогда в доме чувствовалась крайне неблагоприятная атмосфера, и по виду Агнес — она была заплаканной — я понял, что ссоры между мамой и отчимом участились, и, скорее всего, Хенрик срывался на всех. Тогда я и рассказал маме все. Агнес стала невольной слушательницей нашего разговора, но меня удивило, что они обе отреагировали довольно спокойно, будто Хенрик и до этого занимался такой мерзостью. Однако же мама все же решилась подать на развод. Агнес и Йонас заявили, что остаются с ней, и потому Хенрик пообещал переписать маме дом, что опять же меня очень удивило. Развод занимал некоторое время, потому все дома были напряжены. Хенрик уже давно переехал от нас. Я же не знал, как быть дальше. Не видел смысла задерживаться тут. Хотелось вернуться в Корею, купить небольшую квартиру в Пусане за деньги, что я получил, продав отцовский дом. Оставался в Бергене, чтобы поддержать маму, но, сказать честно, ничем я ей не помогал. Меня исключили из языковой школы из-за трехнедельного пропуска. Никого эта новость не огорчила. Я уже сообщил маме, что, возможно, к концу весны вернусь обратно в Корею. В Норвегии мне было нечего делать. Да и устал сидеть у нее на шее, из-за языкового барьера я не смог найти работу. Английский везде приветствовался, но требовали хотя бы разговорный норвежский. А учить этот язык я не собирался. Уж больно он напоминал мне о Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Юнги. Я был так зол на него не только за его мерзкий поступок, напротив — это было меньшее, что вызывало во мне ярость касательно него. Временами я начинал ненавидеть себя за мысли о нем. Он был в моей жизни очень короткое время, и я понятия не имею, как он пробрался так глубоко, что большую часть времени меня занимали мысли о нем. Моя глупость заключалась в том, что я порою скучал по нему. Не раз мною овладевало желание написать ему, позвонить и сказать: «Я дам тебе шанс объясниться». Но чем он мог оправдаться? Хенрик признал, что у них были отношения, что они познакомились в кофейне (там же впервые встретились и мы) и понравились друг другу. Как ни смотри на эту ситуацию, они оба оставались подлыми и грязными в моих глазах. Нынче я лежал у себя в комнате, кутаясь в одеяло и глядя на разбитое окно. Еще вчера должны были заменить его, но сегодня утром сообщили, что смогут лишь на следующей неделе. Я был одет в теплую одежду, потому почти не мерз — покраснели лишь уши, лицо и ладони. Окно разбил Юнги, что ночами стоял под ним. Его крики доходили не только до меня, но и до мамы, Агнес и даже Йонаса. Мама несколько раз пыталась его прогнать и даже грозилась вызвать полицию, но Юнги упрямился и продолжал стоять и выкрикивать мое имя. Ближе к трем часам ночи он стихал и возвращался домой. С каждым днем в Бергене холодело, и он точно мерз. Никакая одежда не хранила теплоту в его теле. Я представлял себе его красное лицо, то, как он шмыгает носом и прыгает на месте. И трудно сказать, что такая картина вызывала у меня жалость, но и радости не порождала. Это меня злило. Две ночи назад Юнги кинул в окно камень и разбил его. Тогда я отчетливо услышал его «Тэхен, выйди, прошу тебя». Он отчаялся, и это меня почему-то тревожило. Навязчивые мысли, что я его обижал и причинял боль, участились. Отвязаться от них я не мог. Не получалось. Чертов Юнги оказался глубже, чем я предполагал. Близилась ночь, и я знал, что и сегодня услышу эти крики и мольбы. Юнги заболел, это было понятно по его голосу вчерашней ночью. Вчера мама попросила меня выйти к нему и поговорить. Она злилась на него — это были видно по ее глазам, — но она понимала, что большая часть ответственности за случившееся на Хенрике, а мама отпустила его без лишней драмы, потому, я думал, она считала, что не имеет право срываться на Юнги. Просьбу мамы я отклонил и готовился не спать до трех часов ночи, впитывая в себя все отчаяние Юнги. Его крики стали моей колыбельной, но никакого умиротворения они мне не дарили. Напротив, они наполняли меня не меньшей тоской. Возможно, я напридумывал себе, но мне была приятна мысль, что Юнги не хватало меня, и он отчаянно желал вернуться в мою жизнь. Возможно, стоило прекратить его страдания и выслушать его? Но за это время я так привык слышать его жалкий голос, что боялся, прости я его, он перестанет нуждаться во мне. Но больше страшила мысль, что скоро все это прекратится, он свыкнется с мыслью, что я не дам ему шанса оправдаться, и он исчезнет из моей жизни. Понимаю, как жалко я звучу. Надо признать, злость на Юнги уже испарилась, и я старался найти причину продолжать его ненавидеть, но давно перестал. Продолжалась лишь моя любовь к нему. Глупо, конечно, но я осознал, что люблю его после увиденного, когда, смотря перед собой, в мыслях оправдывал его. Мне вспомнились слова Софокла о любви, которые упоминал Юнги. Мы тогда обсуждали, что для нас значит любить и быть любимым. Юнги тогда процитировал Софокла: «Одно слово освобождает нас от всей тяжести и боли жизни. Это слово — любовь», — с которым я не согласился. Юнги тогда фыркнул, назвав меня пессимистом, и пытался переубедить меня, доказать, что любить и быть любимым прекрасно, что если делать это правильно, оно лишь в удовольствие. Я бы ощутил это удовольствие от мольбы в его голосе, от боли и тоски, если бы не любил его. Но я дорожил им, потому мне представлялось невозможным презирать его и наслаждаться его горечью. Сняв наушники, отбросил их на тумбочку. Близилось время, когда Юнги приходил и кричал под моим окном. Я соврал бы, если бы сказал, что не ждал его. Я всегда жду его. Заблокировать его везде не было трудной задачей, но оказалось адски сложным не разблокировать его и прочитать все сообщения, что он отправлял все это время. Иногда казалось, что я думал о нем чаще, чем он обо мне. Эта мысль не обижала меня. Позже я признал, что Юнги стоит каждой секунды, потраченной на него. Не будь я таким упрямым, я бы давно вышел к нему. Сердцем я всегда тянулся к нему; хотелось выслушать его пустые слова и принять глупое прощение. Прождав Юнги до часу ночи и не услышав ни единого звука под моим окном, я поднялся с кровати и, быстро натянув спортивку, спустился вниз. В гостиной сидела Агнес, смотрела фильм. Заметив меня, она вопросительно взглянула, кивнув на часы. — Я прогуляюсь, — бросил я и, накинув на плечи куртку, вышел на улицу. В голове не было четкого плана. Это было импульсивное решение, что не имело никаких целей и причин, потому я направился в сторону кофейни. Я слышал, что Хенрик переехал в район около той кофейни. Возможность встретиться с ним меня не пугала, но хотелось бы избежать встречи. Если Юнги не получалось ненавидеть, Хенрика я возненавидел всей душой. Видеть его не желал. Кофейня работала круглосуточно, но из-за малого количество людей, многие бариста спали у стойки. Я не стал их будить, лишь занял место около окна. Надев наушники, включил плейлист, что мы с Юнги вместе составили. Говорю же, он везде, и это меня раздражало. Я мог избежать его — и в мыслях, и в реальности, — но не хотел этого. Признать это было сложно, но в конце концов получилось. Просидев в кофейне два часа, за которые никто из сотрудников так и не проснулся, я направился домой и по пути боролся с искушением позвонить Юнги. Один день остался без его голоса, и мне отчаянно хотелось предать себя, забить на свою обиду и убедиться, что с ним все хорошо. Уже дома я осознал весь масштаб своей жалости. Впервые ощутив любовь, я продолжал греть ее, даже если меня больно ужалили. Отчаянно влюбленные, слепо влюбленные, жалкие влюбленные. Не было сомнений, что мы оба были такими.

***

Юнги исчез. Он больше не появлялся под моим окном, я больше не замечал его в супермаркете возле нашего дома. Даже кофейню, в которой он часто бывал и в которую нередко тащил меня, он не посещал. Несколько раз я сам намеревался позвонить ему, узнать, все ли хорошо с ним, потому что его резкий уход не просто удивил меня, а заставил разволноваться. До середины апреля моя жизнь протекала без него. Я все же отказался предпринимать попытки связаться с ним. Случись с ним что-то ужасное, его тетя обязательно связалась бы со мной. Мы с Юнги встретились совсем случайно: столкнулись в супермаркете возле кинотеатра. В тот день Йонас захотел прогуляться, посмотреть фильм и поесть пиццу. Мама была занята, а Агнес напрочь отказалась выходить из дома, потому я был единственным, кто мог выполнить его прихоти. Юнги тогда даже не посмотрел на меня. Он выронил из рук пакет с яблоками и принялся собирать их. Не помню, что руководствовало мной в тот момент, но я тоже упал на колени и начал собирать яблоки. На Юнги была огромная толстовка, капюшон был накинут на голову, и его лица было почти невидно. Выглядывал кончик его носа, и я смог разглядеть лишь поджатые губы. Он молчал и эта тишина заполняла мои легкие. Я тогда не нашелся, что сказать. Пока Йонас выбирал себе сладости и бегал между стеллажами, я застыл на месте, провожая Юнги взглядом. В тот момент я не раздумывал над тем, почему он вел себя, будто это я обидел его, не злился на него. Наконец я смог выдохнуть с облегчением, ведь убедился, что с ним все в порядке. С тех пор прошла неделя, и я каждый вечер шатался возле кинотеатра в надежде случайно наткнуться на него. И за это я себя ненавидел. Но лишь временами. У меня не оставалось сил на ненависть, злость и обиду. В конце мая я уже буду в Корее, может, эта мысль подталкивала меня на примирение с Юнги. Возможно, во мне горело желание попрощаться с ним. Ведь прежде всего мы были друзьями и только потом любовниками. Он заслуживал того, чтобы я попрощался с ним лично. И еще сотню таких причин я мог придумать, лишь бы оправдать свою тягу к нему. Устав ходить около кинотеатра, этот вечер я решил провести в парке. С приходом весны люди стали чаще выходить из домов. В парке было многолюдно; редкие детские крики и лай собак доносились до меня слишком ясно и четко, потому я заткнул уши наушниками и направился в сторону скамеек, что находились вдали от эпицентра шума. И все равно я не мог перестать думать о Юнги. Отговаривать себя не искать путей пересечения с ним было бесполезно, потому что во мне горело желание услышать его голос. Возможно, я все еще был обижен на него, но тоска по нему ощущалась яснее и не давала остальным чувствам выходить наружу. Обида, злость, раздражение — все они меркли на фоне моей безнадежности и упрямства. Покидать Берген, не попрощавшись с ним, не хотелось. Казалось, если я поступлю так, то по приезде в Корею мне станет еще хуже. Мысли о смерти всегда были со мной, но я не мечтал убить себя или быть убитым. Я боюсь смерти, потому что страшусь боли. Но что, если смерть придет внезапно и без боли? Принесла бы она мне радости и покоя, которых я не видал? Я часто думал об этом. Особенно часто раздумывал над этим, когда оставался абсолютно один. Мысли в голове приобретали громкие голоса и не давали покоя. В смерти меня привлекала лишь бесконечная тишина внутри. С Юнги я оказался как можно ближе к этому покою. Рядом с ним голоса в моей голове стихали, я не страшился неизвестного, не находил свое существование неуклюжим. Сколько думал об этом, но никак не нашел ответа. Понятие не имею, как у Юнги получилось пробраться в меня и засесть так надолго. Говоря о смерти. Не думаю, что я мечтал конкретно о ней. Мне просто представлялся мир без меня или, может, даже я без мира. Юнги спрашивал меня о свободе и какой я ее вижу. Тогда я промолчал и до сих пор жалею об этом. Интересно, что бы он сказал, если бы я тогда ему ответил? Свобода непостижима. Это привлекательный концепт, о котором можно только мечтать. Абсолютной свободы не существует, по крайней мере, для большинства из нас. Ответь я так, Юнги бы фыркнул и напомнил, какой я пессимист. Он спросил бы, почему я так считаю, а я бы продолжил: свободы мы лишаемся, когда рождаемся. Ничто нас так не сковывает, как люди — близкие и чужие. Жить в обществе означает нести некую ответственность, и для меня наличие ответственности исключает свободу. Свобода там, где нет живых душ. Свобода — жить одному, но жизнь ли это — существовать в одиночку? Это уже другой вопрос. Мне так хотелось узнать ответ Юнги на эту мысль. Сколько бы я ни представлял его ответ у себя в голове, понимал, что ни один не выглядит правдоподобно. Юнги. Юнги. Юнги. Я сидел на скамейке и тряс ногой. Так глубоко ушел в себя, что не заметил, как плейлист подошел к концу и музыка больше не играла. Открыв глаза, заметил, что рядом со мной кто-то сидел и, повернувшись к этому человеку, не поверил своим глазам. — Юнги? Он подал голос, даже не взглянув на меня. Звучал он очень хрипло. — Все скамейки заняты, а ты тут сидишь один. Если хочешь, уйду. — Нет-нет, — наверное, я звучал неловко и глупо, возможно, мой голос стал громче, чем обычно, но что бы ни было тому причиной, он повернулся ко мне. Капюшон чуть спал, открывая его лицо. — Можешь сидеть, — чуть тише добавил и отвернулся, откидываясь на спинку скамейки. Никогда еще молчание с Юнги не ощущалось так тягуче. Я снял наушники и спрятал их в кармане. Нога все еще тряслась, и я заметил, что Юнги смотрел на нее. Он держал руки в кармане и сидел, поджав ноги, спина была ровной, в отличие от моей. Странно. Раньше он чуть ли не лежал на скамье. Возможно, я его напрягал и он не мог расслабиться. Неприятно это осознавать. — Я уезжаю, — выпалил я неожиданно даже для себя и повернулся к нему. — Что? — Юнги нахмурился. — Я возвращаюсь в Корею уже в мае. — Шутишь? Я пожал плечами. Юнги вглядывался в мое лицо, его глаза бегали по мне и были прищурены. — Так я тоже. В июне правда, но уезжаю. — Возвращаешься к маме? Юнги усмехнулся. Он стянул капюшон, и я заметил, что он постригся. Волосы были короткими, очень непривычно видеть их такими. — А куда мне еще идти? — Думал, останешься здесь. А как же твоя тетя? — Не хочу создавать проблем для нее. — У тебя проблемы? — А тебя это заботит? Он звучал холодно, резко и режуще. Я пустил смешок и наклонился к нему. Теперь, видя его перед собой, я не ощущал былую тоску, но вспомнил свою обиду. — Говоришь со мной так, будто я тебя обманывал. — Слушай, я не хочу больше оправдываться перед тобой. Я устал, понятно? Я бегал за тобой два месяца, молил, чтобы ты просто выслушал меня, хотел объясниться перед тобой. Но ты просто... — он развел руками и вздохнул. — Давай забудем все, хорошо? — Забыть все? Слабая улыбка исчезла с моего лица. — Я не хочу язвить тебе и слушать, как ты грубишь мне. Лучше сохранить теплые чувства такими, какими они были. Не хочу портить воспоминания о тебе и о временах, что мы провели вместе. Хотя бы их хочу сохранить светлыми, — и звучал он настолько искренне и отчаянно, что мое сердце сжалось. Юнги вздохнул и встал с места. — Я, наверное, пойду. Он начал отдаляться от меня, пока я не понимал, как ответить. Я вскочил с места и побежал за ним. — Юнги, постой. Он остановился, и я нагнал его. Его глаза были опущены, он все еще ощущал вину, это было видно по его взгляду: стыдливому, слабому, усталому. Моя ладонь легла на его плечо и чуть сжала его. — Расскажи мне. — Что рассказать? — выдохнул Юнги. Он поднял на меня глаза, и они были такими потухшими, что в груди стало невыносимо тесно. — Что ты хотел рассказать мне эти два месяца. — Разве это важно? — Важно, — я закивал и встал перед ним. — Для меня важно. Ты сказал, что хочешь оставить все как есть, и забыть о плохом, но я так не смогу. Мы оставим все как есть, но ты расскажешь мне, что ты хотел, и тогда я могу отпустить все, что было между нами. Он задумался. Вокруг стало так тихо, что я слышал свое дыхание. Неприятное опасение, что сейчас Юнги откажет, скользило по коже, вызывая отвратные мурашки. — Прямо сейчас? — Юнги натянул рукава, скрывая пальцы, и отвел взгляд. Видимо, я слишком пристально глядел. — Что прямо сейчас? — Рассказать все сейчас? Прямо здесь? — Нет, — я слегка растерялся и оглянулся вокруг. Людей было немало, и присесть было негде. — Куда хочешь? Голоден? Юнги помотал головой. Он отбросил мою руку со своего плеча и обошел меня. — Идем, — едва слышно бросил он, и я поплелся следом. С мыслями, что он вел меня в ту кофейню, где мы раньше проводили большую часть времени, я не заметил, что мы оказались в незнакомой мне улице. Фонари светили желтым, как и окна домов слева от нас. Юнги шел дальше к концу улицы, где сломался фонарь и мигал. — Ты тут живешь? — Я все еще у тети, — не оборачиваясь на меня, ответил Юнги. Мы сели на скамейку под сломанным фонарем. Юнги обнял себя за плечи и смотрел перед собой. Раздумывал и покусывал губы. Он выглядел жутко уставшим и потрепанным. — Я хотел сказать тебе, что я не обманывал тебя, — начал Юнги. Он не смотрел на меня, но знал, что я глядел на него, потому его тело было напряженным. — Я умалчивал многое, но не… я не изменял тебе. Наверное, это подходящее слово, ведь для меня то короткое время, что мы были вместе, — он замолк. От волнения он тряс ногой и теребил подол футболки, выглядывающий из-под рубашки. — Я считаю, что мы были в отношениях, и я хотел сказать, что в тот период я не обманывал тебя. Мы с Хенриком были знакомы. Мы познакомились случайно. Он оплатил мне лекарства, когда я только приехал в Берген. Я тогда простудился, тетя написала мне, какие лекарства надо принять. Ее тогда не было дома, а тех препаратов не оказалось в аптечке, и я вышел за ними. Мама мне дала очень мало денег, а просить тетю было стыдно. Он оплатил за меня. Потом мы обменялись номерами, потому что я хотел вернуть ему те деньги, что он потратил на меня. Через неделю мы встретились. Когда я хотел вернуть долг, он отказался и вместо этого попросил угостить его кофе. Он замолк и повернулся ко мне. Глазами пробежавшись по моему лицу, он вновь отвернулся. Он согнул ноги и обнял их, укладывая голову на колени. — Встречи участились, сначала случайные. Мне тогда казалось, что случайные. Я не оправдываюсь, но позже я узнал, что он следил за мной и делал вид, будто мы пересекались совершенно случайно. Время шло, он начал мне нравиться. Мы переспали, потом еще раз и еще. Спустя месяц таких встреч я узнал, что у него семья, дети. Это меня немного задело, напомнило мне о случае с отчимом. Но, — он взглянул на меня, — возможно, ты был прав, может быть, я дрянь, потому что я чувствовал лишь обиду, но продолжил встречаться с ним, и мне не было жаль его семью. Так продолжалось некоторое время, и однажды я увидел его с тобой. Это меня разозлило. Помнишь, я подсел к тебе в кофейне? Я тогда хотел взглянуть на тебя вблизи, услышать тебя, разглядеть, понять, что между вами. Позже мы встретились в языковой школе, и поначалу ты меня интересовал исключительно из-за Хенрика. Я тогда еще не знал, что ты сын его жены. — А что-то бы изменилось, знай ты, что я его пасынок? Юнги закивал. — Да, это изменило бы мое отношение к тебе. Я бы не прилипал к тебе, знай, кем ты являешься к нему, — он отвернулся от меня и тихо выдохнул: — Но я рад, что я не знал. Со временем я привык липнуть к тебе. Да и Хенрик в то время перестал звонить и писать мне. Мне понравилось дружить с тобой, и тогда я попросил Хенрика покончить со всем. С тобой я понял, что наши с Хенриком отношения полный бред без будущего, и мне впервые захотелось стать чьим-то другом. Мне было хорошо рядом с тобой. Ты не нагружал меня, хоть и твой холод обижал меня, но ты не ожидал от меня чего-то, не видел во мне… ты не видел во мне никого, и это было хорошо, ведь в твоей голове не было образа, которого я должен был придерживаться. Твое некое безразличие давало мне легкость и свободу. С Хенриком было хорошо, но он был властным и не особо слушал меня, а ты терпел. Может быть, и ты не вслушивался в мои слова, но ты не затыкал меня. — А Хенрик затыкал тебя? — Поцелуем. Мы с ним вообще мало разговаривали. Я это понял после того, как мы сблизились, и ты стал более многословным. С ним я говорил на темы, которые его интересовали. На мои глупые вопросы он фыркал и просил поцеловать его. Тогда мне это казалось милым, — Юнги пожал плечами и усмехнулся. — Глупо, да? Стоило кому-то обратить на меня внимание — и вновь стал дрянью. — Ты не… — Ты ведь сам так сказал, — он оборвал меня на полуслове и повернулся ко мне. — И ты прав. Я помотал головой и потянулся к нему, но Юнги отстранился. — Дослушай, ладно? Откинувшись на спинку скамьи и спрятав руки в кармане, я кивнул. — Он был недоволен, когда я сказал, что хочу покончить с нашими встречами. Он преследовал меня, иногда у него получалось заставать меня одного около дома или еще где-нибудь. Но потом я сказал, что дружу с тобой, и, если он еще раз побеспокоит меня, то я расскажу тебе все. Он перестал донимать меня. Потом эти встречи около школы, когда он подвозил тебя, встреча около вашего дома, моя ночевка у вас. Он стал написывать мне, спрашивал, встречаемся ли мы с тобой. В один день я не выдержал и сказал, что мы встречаемся. Пару раз он выслеживал меня. Я не боялся его, но в этот раз он пугал меня. Грозился рассказать о наших отношениях тебе и что ему плевать, если об этом узнает твоя мама. И вот однажды он сам пришел и поцеловал меня. Ты это увидел и… И все. Он замолк. Мы оба молчали. Я не нашелся, что сказать, лишь глядел в его сторону, а он избегал моего взгляда. — Все же надо было рассказать тебе все сразу. Я просто боялся. Сначала собственный отчим, потом твой. Боялся, что ты… что я покажусь мерзкой шлюхой. Когда Юнги выпрямился и повернулся ко мне всем телом, глядя слезящимися глазами, я все еще молчал. Надо было что-то сказать, быстро подбодрить его, отрицать его слова. Но я не знал как. Я пришел в себя, когда Юнги встал, чтобы уйти. Вскочив с места, я обнял его со спины, прижимая его к своей груди и утыкаясь в его шею. — Прости меня, — прошептал я, и Юнги в моих руках вздрогнул. Его ладонь сжала мою. — Прости меня, прошу. Прости. — Не извиняйся. Твоей вины в случившемся нет, — его голос подрагивал. Он сдерживал слезы. Мой Юнги хотел плакать. Мы простояли так некоторое время, и Юнги, выпутавшись из моих рук, усадил меня обратно на скамейку и оказался совсем рядом. Его голова легла на мое плечо, глаза закрылись. — У тебя проблемы, какие? — спросил я. — Проблемы? — Ты сказал, что возвращаешься в Корею, потому что не хочешь создавать тете проблемы. Скажи честно, Юнги. Никаких секретов, хорошо? Юнги выпрямился и, поглядев на свою руку несколько секунд, поднял рукав. Он поднял руку, и я разглядел на ней синяки. — Хенрик следит за мной. Я не хочу разбираться с ним и не хочу вмешивать в это тетю. — Ты ведь можешь подать на него заявление и… — Я не хочу. Я устал. Да и все равно мне тут нечего делать, — он опустил рукав и обратно прижался ко мне. — И в Корее нечего делать, но там хотя бы Хенрика нет. С отчимом разберусь.И что будет дальше? — Дальше? — Между нами? Останемся хорошими бывшими? — Нет, — я покачал головой. Юнги поднял на меня глаза. — Мне не нравится, — с улыбкой сказал я. — Я ведь тоже возвращаюсь в страну. Хочешь, будем жить вместе? Думаю, сейчас мне нельзя оставаться наедине со мной. — Будем сожителями? Я пожал плечами и усмехнулся. Наклонившись к нему, прижался к его лбу своим. Закрыв глаза, прошептал: — Как тебе угодно. Готов стать твоим соседом, другом, парнем, но не бывшим. Не человеком из прошлого. Юнги рассмеялся и, взяв меня за щеки, поцеловал. Его губы, раньше мягкие и гладкие, были искусаны, но по-прежнему оставались сладкими. — Хочу, чтобы ты был моим, — шепнул он. — Jeg blir hva du vil jeg skal være. — Ты ведь говорил, что не умеешь говорить на этом языке. — Твой поцелуй вдохновил меня. — Хочешь переночевать у меня? — спросил Юнги, отстраняясь. — Тетя дома, поэтому мы не сможем… — Боже, Юнги. — Что? Я, конечно, грустил все это время, но бывало вспоминал, как ты меня доводил до… — Просто заткнись, — рассмеялся я. Взяв его за руку, я поднялся. — Пойдем к тебе, доставай меня своими вопросами, ладно? Никакого секса, умоляю. — Просишь меня не приставать? Это слишком сложно. — Я не в настроении тревожить твою тетю. — Да ей без разницы. Ты слишком стеснительный. — А как тут не стесняться? — Да просто, — прошептал Юнги и сжал мою руку. — Ну и ладно. Тогда обсудим наш переезд. В ту ночь мы не спали до самого рассвета. Юнги лежал на моей груди и щекотал мой живот, проводя по нему пальцами. Он не переставал улыбаться, когда делился своими мыслями, планами, надеждами. Мы остановились на том, что оба попытаемся поступить в университет и найти подработку, возьмем кошку из приюта, обязательно рыжую, чтобы у меня было два Юнги. Юнги набьет татуировку за ухом, а я проколю губу. Юнги хочет начать собирать книги философов, а я хочу попробовать себя в садоводстве. Хочу превратить балкон в сад из комнатных цветов. Котенка назовем Rød, в переводе с норвежского «рыжий», в честь Норвегии, что познакомила нас. Мы это не обсуждали, но я планировал найти себя в нем, прожить нашу любовь, заботиться о Юнги, рассуждать над его вопросами и продолжать пытаться понять себя. А пока я лежал в обнимку с ним. Близился полдень, Юнги все еще спал, и я не хотел тревожить его сон, покидать его, выпускать из объятий. Юнги. Юнги. Юнги.