Фьорды не отражают

Зима в Бергене оказалась холодной, суровой и пропитанной влажным дыханием моря. Ветер с фьордов резал лицо, пронзительный и сырой, принося запах соли и водорослей. Дома с цветными фасадами казались ярче на фоне серого неба. Мы с Юнги возвращались домой. Завтра рано утром Хенрик должен был отвезти нас в аэропорт, потому я предложил Юнги переночевать у нас. Я думал, он обрадуется этому предложению, но он замялся, и я еле уговорил его. Даже сейчас он оставался странно молчаливым, не старался начать разговор, смотрел под ноги, хрустя снегом, ступал рядом со мной. На нем не было шапки, но он натянул шарф до глаз. Уши оставались под волосами, лицо покраснело от холода. До сих пор не мог понять, почему Юнги так не любил головные уборы. На плечах висел рюкзак. Его дорожную сумку тащил я. — Как думаешь, в Рованиеми еще холоднее чем здесь? — спросил я, не выдерживая тишины. Юнги пожал плечами. — Должно быть, да. Там ведь светло всего пару часов. — Надеюсь, мы увидим северное сияние. Юнги согласно кивнул. За последние месяцы, что мы провели за ежедневными встречами и ночными разговорами в мессенджере, я очень редко видел его таким тихим. После того, как мы сблизились, я понял, что он совсем не шумный, активный и требовательный к вниманию. Юнги оказался достаточно спокойным человеком. Конечно, на моем фоне он казался более живым, но и в нем была мертвая тишина и тяга к грусти. Просто он справлялся с этим лучше меня и искренне хотел избавиться от него. Я тоже хотел, но я уже так свыкся с этой тоской и печалью, что без них не могу представить жизнь. Мне эгоистично хотелось узнать причину его грусти, которой он иногда поддавался так, что глаза начинали краснеть, но слез не было. Но при этом я хотел сохранить свой секрет. Так хотелось, чтобы Юнги смог открыться мне полностью, доверял и верил мне, но чтобы не ждал того же от меня. Но я понимал, что это несправедливо по отношению к нему. — Мне мама позвонила, — вдруг начал он. — Сегодня утром. — И что же она сказала? Скучает? Юнги усмехнулся и взглянул на меня. — Издеваешься? Я фыркнул и пожал плечами. Мы дошли до дома. Издалека виднелся силуэт Хенрика. Он курил и смотрел в нашу сторону. — Скоро Новый год. Чудеса, как правило, случаются в честь него, — ответил я. — Да только не такие. Я лучше поверю в то, что ты меня поцелуешь, чем дождусь добрых слов от матери. Он так легко говорил о таком, что это сбивало меня с толку. Я никогда не видел, чтобы он общался с кем-то еще, помимо меня, и потому не мог оценить — он так общается со всеми, кого считал своим другом? — Бредишь. — Бредишь, — насмешливо повторил он. — Она наругала меня, мол, не трать деньги тети и вообще, кто этот Тэхен, опять какой-то старик? — Опять? Юнги отмахнулся. Он снова замолк, когда мы прошли мимо Хенрика, с которым он поздоровался совсем тихо. Юнги сказал, что они не были знакомы, но в воздухе всегда витало некое напряжение каждый раз, когда он и мой отчим оказывались близко друг к другу. Хенрик улыбнулся мне и сказал, что мама приготовила отличный ужин. Мы поднялись в мою комнату. Юнги стоял около двери, чувствуя себя неловко — это было видно по его глазам, что бегали по полу. Он даже не смел поднять их. Я подошел к нему, поставив его дорожную сумку рядом со своей, и наклонился к нему. — У тебя где-то болит? Юнги качнул головой и обошел меня, скинув куртку на мою кровать, оставляя лицо укрытым шарфом. Он сел на краешек кровати. Его странная молчаливость тревожила. В последнее время он часто молчал, но не с таким обеспокоенным видом. Сев рядом, я коснулся его плеча. — Что-то не так? Думаешь о словах матери? — Да нет, уже привык к ее колкостям. Я уже рассказывал, что она родила меня слишком рано? — Не припомню такого. Юнги лег на кровать. Он поправил шарф, чтобы были видны только глаза, что смотрели в потолок. Хотелось, чтобы он взглянул на меня. — Она залетела от кого-то. Сама не знает, от кого. Ее папа, мой дедушка, выгнал ее из дома, но ей помогала ее сестра, у которой я сейчас живу. Я родился, и маме было плевать на меня, орал ли я, плакал ли, заболел. За мной ухаживала тетя, но когда мне исполнилось шесть, она переехала сюда, в Берген. Ну, как видишь, мама не смогла меня полюбить и вообще не занималась мною. Я неплохо так учился в школе, нравился учителям. Думаю, я старался получить высокие оценки, чтобы меня хвалили, мною гордились и восхищались. Мне были приятны любые теплые слова от любого взрослого. До сих пор так, — Юнги вздохнул. — Наверное, до сих пор так, потому что Пабло меня раздражает. Ради него не хочется стараться. Совсем не хочу. Я усмехнулся и лег рядом. Кровать была довольно узкой для двух человек, а я был довольно крупным из-за широких плеч. Юнги сжался в углу, спиной касаясь стены. Он поднял на меня глаза. Я убрал шарф с его лица. Пальцами прошелся по его подбородку — нечаянно, я не планировал этого. — У твоей мамы не было мужчин? — спросил я. — Были, конечно. И сейчас есть, — хмыкнул Юнги. Он опустил взгляд на мои губы — так близко находились наши лица — и быстро вернул глаза на мои. — Не знаю, может, она стала умней или поняла, что материнство не для нее, но больше она не рожала. Поэтому у меня никого нет. Никого нет. Эти слова задели меня. Хотелось спросить: «А как же я?», — но Юнги усмехнулся бы и подразнил бы меня. А может и нет. В любом случае, я не привык быть настолько открытым и импульсивным в своих желаниях. — Я не хочу ужинать. Иди сам. Скажи родителям, что я уснул. — Разве ты не голоден? Юнги покачал головой. Он попытался перевернуться на спину, и тогда я встал с кровати. Под его взором я переоделся. Стоя к нему спиной, я слишком остро ощущал его взгляд на себе. Он неприлично пялился, но пристыдить его совсем не хотелось, да и не получилось бы. Когда я спустился вниз, за столом сидели лишь мама с Хенриком. Агнес и Йонас не было видно в гостиной. Тогда я вспомнил, что их не было ни видно, ни слышно, когда мы с Юнги пришли домой. — Агнес отвела Йонаса в кинотеатр, — объяснила мама. — А где твой друг? — Спит. Слишком устал. — А выглядел довольно бодрым, — хмыкнул Хенрик. Он налил мне вина. На ужин был стейк. — Такой ужин пропускает. Уверен, что не хочешь позвать его? — Он спит, — повторил я. Наверное, вышло резче, чем я планировал — мама и отчим переглянулись. Ужин был и вправду вкусным. Юнги понравилось бы, но отчего-то ему не хотелось видеться с моей семьей, это я уже по пути домой понял. — Расскажи нам о своем друге, — попросил Хенрик, и мама согласно закивала. Обе пары глаз устремились на меня. — Его зовут Юнги, он на год младше меня. Очень забавный, мыслит глобально, — я пожал плечами, не зная, что еще рассказать. «Мыслит глобально», — как же убого это прозвучало. — Он, кажется, нелюдим? — Всего лишь устал. Хенрик усмехнулся. Он запил стейк вином и принялся за пюре. — Близкие друзья, да? Раз отправляетесь в совместную поездку. — Он хороший друг, — согласился я, кивнув. Тон, с которым Хенрик задавал мне вопросы, вызывал некое раздражение. — Обязательно отправляй нам ваши фотографии. Рассказывай, как тебе страна, город, — вмешалась мама, когда я слишком долго задержал взгляд на Хенрике. Я кивнул, и дальше мы все молчали. Хенрик выглядел жутко довольным. Случись что-то хорошое на работе, он бы обязательно поделился. Он обожал хвастаться. Но ничего такого Хенрик не сказал, просто улыбался. Я поднялся в свою комнату. Юнги все еще лежал на кровати, даже не сменил одежду. Он поднял голову, когда я выключил свет и плюхнулся рядом. Мне пришлось перевернуться на бок, чтобы мы помещались. — Ужин был вкусным, — прошептал я. Почему-то в темноте всегда хотелось говорить шепотом. — Вы быстро. Я думал, ужин продлится дольше и будет шумным. — Брата и сестры нет дома, потому мы почти молчали весь ужин. — Ты рад? — Что мы встретим Новый год в другой стране? — Встретить год со мной, — Юнги взглянул на меня. Лунный свет падал на его лицо, и его глаза сверкали. Я слушал наше дыхание и как билось собственное сердце. Оно оставалось спокойным и медленным, что очень странно, ведь Юнги лежал так близко, и я старался не смотреть на его губы. — Рад. А ты? — Конечно, — он усмехнулся и отвернулся. — Ты еще спрашиваешь. А чем мы займемся? — А чем обычно занимаются туристы в Рованиеми? — Туристы-любовники сексом, туристы-друзья, — он пожал плечами, — дурачатся, наверное. — Значит, мы будем дурачиться? Юнги посмотрел на меня. На его губах красовалась улыбка. Слишком яркая, довольная и широкая. Не постесняюсь признаться в этом, но я был очарован этой улыбкой и обожал видеть ее на его лице. — Это решать тебе, — прошептал Юнги. Я фыркнул. Голова коснулась подушки, и я смотрел на его голову, ничего другого не было видно. Мама говорила подготовить для Юнги диван на первом этаже, но, кажется, он совсем не хотел выходить из моей комнаты, и прогонять его я не осмелился бы. Вдруг Юнги перевернулся на живот и, подперев голову рукой, тихо вздохнул. Он не выглядел сонным, в отличие от меня, у кого глаза закрывались и приходилось стряхивать головой, чтобы не заснуть. — Я так волнуюсь, — шепнул Юнги. Он коснулся моих щек. — Когда я приехал сюда, в Норвегию, я впервые сел на самолет. — Боишься летать? — Нет, — он мотнул головой и улегся совсем близко ко мне. Его волосы оказались под моим носом, и я вдохнул запах его шампуня. Пахло дыней. — Все равно волнующе. Мы ведь будем вместе на протяжении недели. Вдруг мы поругаемся или еще что-то? — Зачем нам ругаться? — Не знаю. Я бы хотел рассказать тебе о чем-то, но боюсь, это тебе не понравится, — пробубнил он. — Не расспрашивай, сейчас все равно не смогу, — быстро добавив, Юнги замолк. Я не мог знать, заснул он или нет. Для этого мне надо было отстраниться самому или отстранить его. Накрыв нас его огромным шарфом, я закрыл глаза, уткнувшись в его мягкие волосы. Они сильно отросли. Нас разбудила мама. Она выглядела немного удивленной, увидев нас спящими вместе. Мы с Юнги быстро переоделись и спустились вниз. Хенрик уже сидел за столом, бодрый, читал газету, что очень странно — раньше ни разу не видел его читающим. Он окинул нас взглядом и улыбнулся. Юнги кивнул ему в знак приветствия и сел рядом со мной. — Как спалось, Юнги? Харин подготовила для тебя диван, но ты, видимо, не выходил из комнаты Тэхена? — Ага, — едва слышно ответил Юнги. — Сильно устал? — Волновался. — А тебе, Тэхен? Как спалось? Не было тесно? Я помотал головой, бросая на него взгляд. С чего он это с утра такой разговорчивый? — Не хотел его будить, спалось нормально. Я не из самых чувствительных и, возможно, довольно плохо разбирался в эмоциях других, но мне не составляло трудности ощущать общую атмосферу. Я был достаточно внимательным, чтобы заметить, как Юнги было нехорошо, как Хенрик вел себя слишком странно — даже не могу описать как именно, — и лишь мама вела себя, как обычно. После быстрого завтрака я попрощался с мамой. Она неприлично долго обнимала меня и не переставала повторять, чтобы я был на связи всякий раз, когда она будет звонить. Странно. Раньше, когда я был младше и нуждался в ее внимании, она не была так настойчива в своей любви. Хотелось оттолкнуть ее, потому что Юнги глядел на нас с некой грустью и завистью, что мне стало не по себе. Я сел на переднее сиденье рядом с Хенриком. Отчим включил радио, и до аэропорта мы слушали норвежскую речь. Женщина что-то скучно и монотонно бормотала. Юнги сидел сзади меня и пялился в окно. Я заметил, что Хенрик часто глядел на него через зеркало заднего вида. Доехав до аэропорта, Хенрик вызвался выпроводить нас до самого вылета. Я хотел отказаться, сославшись, что Юнги неловко, но отчим был очень настойчивым. Да и не дал Юнги и слова вставить. Хенрик нес мои сумки, а я — Юнги, что плелся рядом со мной с единственным рюкзаком на спине. Он бубнил, что мог бы и сам нести свой груз, но, признаться честно, он выглядел усталым, бледным и нездоровым. Может, мне стоило поспать на диване? Пока мы ожидали самолет, Хенрик сидел с нами. Он купил нам кофе и рассказывал истории из своей жизни. Я запомнил только о его первой поездке заграницу с его первой девушкой и его усмешку. Юнги сидел, отвернувшись к панорамным окнам, заткнув уши наушником. Потому мне одному приходилось отвечать на бессмысленные вопросы Хенрика. Не помню, сколько времени заняла пустая болтовня отчима, но я выдохнул с облегчением, когда оказался в самолете с Юнги под боком. Он сидел рядом с окном и продолжал глядеть в него. Он явно был чем-то обеспокоен, но, казалось, не хотел делиться. Мы взлетели, и спустя некоторое время я почувствовал его голову на своем плече. Легкие наполнились запахом его шампуня.

***

Рованиеми встретил нас своим нещадящим морозом. Мы арендовали маленький домик и смогли согреться лишь сорок минут спустя. Домик был предназначен для пар, и потому была одна большая кровать. Юнги тут же сказал, что не собирается спать на диване, прыгнув на кровать. Скинув верхнюю одежду, я улегся с другой стороны. Юнги лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку. Волосы были мокрые от снега, щеки и уши красные. Моя голова была повернута к нему. Между нами было расстояние такое, что мог улечься еще один человек. — Я тоже буду спать на кровати, — выдохнул я. Юнги поднял голову. — Она огромная. — Вдруг я не воздержусь? — Что? — не смог сдержать смешок. Юнги улыбнулся. — Ты выглядишь еще красивее, когда спишь. Я хмыкнул и не нашелся, что ответить. «Спасибо»? Как-то убого звучит. Юнги встал и начал переодеваться. Я впервые видел его без одежды. Утром мы были слишком сонны, чтобы я смог рассмотреть его. Не то чтобы я хотел этого, но глаза сами по себе вцепились в его спину. Он не был совсем худым, его тело было подтянутым, позвоночник не выпирал, костлявым он не был. Но, надо признать, я представлял его тело иначе. — Не пялься, — бросил он, посмотрев на меня через плечо. Он натянул кофту и пижамные штаны. — У меня нет мускул, как у тебя. — Я их уже теряю. Юнги плюхнулся рядом. Он ткнул мою руку. — Почему ты не посещаешь спортзал? У тебя идеальное тело. — Мне трудно даже просыпаться каждый день, — я вздохнул и прикрыл глаза. — У тебя депрессия или что-то подобное? Юнги звучал серьезно, потому я просто пожал плечами. Если бы он шутил — фыркнул бы, усмехнулся бы, ответил бы колкостью. Но ему было искренне интересно. — Понятие не имею. Не думаю, что депрессия. У меня бывают эпизоды, когда мне лень что-то делать, все в тягость. — А это разве не признаки чего-то серьезного? — Вряд ли. У меня так с подросткового возраста. Иногда бывает просто плачу без причин, обычно после этого мне становится легче. И спустя некоторое время я становлюсь ленивым и пессимистичным, плачу и улучшаюсь. Это такой цикл. Юнги ничего не ответил. Наверное, не знал, чем поддержать, и от этого молчания мне стало паршиво. Я не планировал делиться этим с ним или с кем-то еще. Слова сами вырвались из моих уст и их уже нельзя было словить и закопать. — Если хочешь, ты всегда можешь поплакать. Не хочу мешать твоему циклу, — тихим голосом ответил Юнги и он вовсе не издевался. — Я голоден, — добавил он, выпрямляясь. Для ужина мы выбрали небольшой ресторан около нашего домика. Он был наполнен такими же туристами, как мы, и было довольно шумно. Играла финская музыка, но кругом была английская речь. Напряжение, что сопровождало Юнги со вчерашнего дня, исчезло и передо мной сидел улыбчивый парень, который пытался неловко шутить. Но теперь был мой черед унывать. Я, честно, не знал причину этой неожиданности грусти, хотелось стукнуть себя по голове и отбросить все плохие ощущения и мысли. Не хотелось обижать Юнги своим печальным видом. Может, мне стоило проплакаться? Но это звучало крайне глупо. Где бы я поплакал? В комнате с Юнги ни за что в жизни не смог бы. На улице? Мои слезы превратились бы в лединки прямо на моих щеках. Оставалось лишь подождать до конца поездки. Юнги заметил мое жалкое состояние, но ничего не сказал. Он продолжал говорить о чем-то, что я не мог понять, слишком отдаленным казался я сам и Юнги, будто между нами была пропасть. Сконцентрироваться на его голосе я не мог. Если так продолжится до конца этих нескольких дней, я точно испорчу отдых Юнги. Я был благодарен Юнги за то, что он не пытался расспросить, что случилось, что у меня резко ухудшилось настроение. Прогуляться после ужина не удалось — было слишком морозно. Оказавшись в домике, Юнги, скинув куртку и шарф, уселся перед камином. Я сел позади него. Его тело подрагивало. Меня по сей день удивляло как быстро и легко Юнги замерзал. Его плечо — кофта была слишком большой и оголяла одно плечо — покрылось мурашками. Юнги взглянул на меня через плечо и лучше бы он не смотрел. — Отвернись, — прохрипел я. Но он повернулся ко мне всем телом. Его ресницы трогательно подрагивали. Он шмыгнул носом. — Я могу поспать на диване, если хочешь. — Кровать большая. Юнги кивнул и, помолчав, окинул меня взглядом. Его глаза сделались грустными — если бы я не знал его, подумал бы, что он жалел меня, но Юнги не был из легких людей, чьи чувства я мог распознать, понять и увидеть, просто взглянув на него. Когда его губы приоткрылись, я оборвал его: — Не надо. Просто молчи. — Ладно, — вышло шепотом, и он обнял себя за ноги. Повернув голову к огню, уложил голову на колени. — Я посижу немного, погреюсь, можешь идти спать. Подождав некоторое время, надеясь, что он еще раз посмотрит на меня, я все же встал. Юнги продолжал глядеть на огонь, пока я принял душ и переоделся. Отопление в домике было отличным, потому я натянул легкие пижамные штаны и тонкую майку. Я лег на краю кровати, который был ближе к камину и, повернувшись на бок, глядел на маленькое тело Юнги. Наверное, у него все тело затекло. — Не хочешь поспать? — спросил я. Юнги вздрогнул и повернулся ко мне. Он все же заснул. Потерев глаза, он встал и поплелся в мою сторону. В сонном бреду Юнги разделся до нижнего белья и, кое-как достав из сумки огромную футболку, почти прозрачную, он надел ее и бросился рядом. Я заметил, что он любит спать на животе, лицом уткнувшись в подушку. Так он и уснул, лежа совсем близко ко мне. Он занимал большую часть кровати. Я наклонился к нему, чтобы вдохнуть запах его шампуня, но он уже выветрился. Юнги сморщился во сне. Накрыв его пледом до носа, я отвернулся от него. Одинокая слеза покатилась вниз по щеке.

***

После тура по деревне Санта Клауса и катания на оленьей упряжке мы вернулись в Рованиеми и направились на рождественскую ярмарку. Я не планировал покупать ни маме, и никому другому подарки. Юнги тоже не планировал, но все равно потащил меня туда. Никто из нас не заметил, как прошли три дня нашего недельного отдыха. Первый день мы просто валялись на кровати. Юнги смотрел новогодние фильмы, пытался воссоздать атмосферу праздника, пока я пытался унять боль в висках. Я думал, что наступил очередной приступ мигрени, но уже к вечеру того дня мне стало лучше. Следующие два дня мы исследовали город, побывали в трех разных барах. Видимо, Юнги так наскучило, что он предложил сходить в церковь и я не отказался, чем удивил его. Церковь, по моему мнению, не отличалась от всех других, которые я видел. Юнги тоже не был удивлен. Побывав там десять минут, мы отправились на поиски следующего бара и два вечера подряд возвращались домой пьяными. Пьяный Юнги оказался еще больше разговорчивым, но нес полный бред. Я и сам был пьян, потому почти ничего из его речи не понимал и не помнил. Запомнились лишь наши громкие хохоты и как Юнги лез ко мне с объятиями и поцелуями. Правда, я не помнил, оттолкнул я его или поддался его очарованию. — Купим это? — Юнги поднял к моему лицу фигурку снежного человека, очень уродливого, к слову. — Это самое уродливое, что я видел в жизни. Юнги фыркнул и поставил вещь на место. Он шел впереди меня и проталкивался сквозь толпу, открывая мне путь. Людей было слишком много, слышались детский плач и родительская ругань. Невозможный шум и яркий свет гирлянд кружили голову. Я сосредоточился на спине Юнги, чтобы унять головную боль, что была вызвана шумом и яркостью ярмарки. — Цены небесные, а вещи простые, — Юнги резко остановился, и я врезался в него. Он пошатнулся, хватая меня за ворот куртки. Оглянув мое лицо, он нахмурился: — Все хорошо? Выглядишь неважно. Я мотнул головой. На самом деле ничего критичного. Меня временами подташнивает от резких звуков и света. Бормотание людей создавали не совсем приятный фоновый шум, а дешевые гирлянды плохо освещали — в некоторых местах было слишком ярко, в некоторых очень темно. — Купим алкоголь и пойдем в домик, — заключил Юнги. Он взял меня за руку и потащил в сторону открытого бара, где собралось большое количество молодых людей. Они окинули нас взглядом, останавливаясь на наших сцепленных руках. Неосознанно я сжал ладонь Юнги, и он бросил на меня взгляд через плечо. Оказавшись у барной стойки, он отпустил меня, и я стоял подле него, осматриваясь вокруг. До меня доходил слабый запах никотина, ненавистного для меня. Хенрик курил яблочные сигареты и их запах был терпимым, а этот запах был просто отвратным. Юнги помахал бутылкой Мартини. — У нас ведь есть апельсиновый сок? — спросил он, я пожал плечами. — Не могу пить Мартини в чистом виде. Ярмарка находилась недалеко от нашего домика. Рядом с нашим домом было еще несколько таких, и наши соседи, большинство из которых были семейными людьми, тоже возвращались с ярмарки. Юнги по привычке скинул куртку и шарф на стул около входа и поплелся в сторону камина. Я взял две кружки и достал апельсиновый сок из холодильника. — Замерз, — обнимая себя и покачиваясь, заявил Юнги. Я сел рядом с ним и открыл Мартини. — Мне кажется, у тебя все же близится приступ мигрени? Уверен, что хочешь выпить? — Не строй из себя мамочку, — фыркнув, я налил себе Мартини, а ему перемешал его с апельсиновым соком. — Все со мной в порядке. Сенсорная перегруженность, — вздохнул я и поднял на него взгляд, — вроде так называется состояние, когда становится плохо от шума и света. Юнги ничего не ответил. Сделав глоток, он поморщился, но выпил до конца. Упрямый. Я протянул ему сок и Мартини. Он был прав, пить — для меня не самая лучшая идея. Я лег, повернув к нему голову. Ноги грелись, оказавшись очень близко к огню. Юнги еще два раза опустошил свою кружку и, икнув, лег рядом. Он нечаянно пнул бутылку Мартини и разлил его, но нам обоим не было дело до него. — Мне хорошо, — тихо признался Юнги. Его лицо оказалось близко к моему. Его трогательные глаза остановились на моих губах, и я осознанно прошелся по ним языком. — Почему? — Не знаю. Мне всегда хорошо с тобой. Его нелепая улыбка свидетельствовало о его слабо пьяном состоянии. Я знал, он не мог так быстро опьянеть, чтобы нести бред. — А тебе? Тебе хорошо? — Сейчас да, — честно ответил я. Хотелось коснуться его покрасневших щек. Его губы были приоткрыты. Юнги пользовался бальзамом для губ, и на фоне моих искусанных губ (я имел вредную привычку кусать их) его выглядели просто волшебно. — Ты пьян? Я мотнул головой. Юнги коснулся моего лба, убрал с него пряди волос, что прилипли из-за пота. В домике было жарко, а мы были в свитерах. — Скажи, что пьян, — его голос прозвучал умоляюще, и смотрел он так же с огоньком в глазах. — Пьян, я пьян. — Тогда я расскажу тебе, почему мама выгнала меня. — Тебе необязательно об этом говорить. Но на самом деле мне очень хотелось знать. Я желал знать все о нем. Очень эгоистично жаждал узнать его всего. — Но я хочу. Я доверяю тебе. Я лег на бок, взял его за плечо и прошелся ладонью по всей руке, лаская его. Неизвестно, откуда во мне взялась такая нежность, но это обрадовало Юнги. Его улыбка была мягкой. — Тогда расскажи, — шепнул я. — Ты только молчи и не прерывай, а то я зарыдаю, понял? — получив мой кивок, он вздохнул. — Три года назад моя мама познакомилась с одним мужчиной и вскоре они поженились. Все было хорошо, он отличался от остальных маминых мужей, а у нее их было три, считая его. Он относился ко мне очень добро, и мне он понравился. Он сказал маме, что я слишком нежен для мужчины и что мне нужно отцовское воспитание, и он готов им стать. Мама обрадовалась. Ей было все равно на меня, но ее восхитила его доброта. Мы с ним стали проводить очень много времени вместе. И я сам не помню, как все началось, но эти поездки в «мужские» места превратились в свидания. Я полюбил его, искренне полюбил. Он мне очень нравился, ведь он был так добр ко мне и еще был очень красивым. Тогда я считал его самым привлекательным мужчиной в мире, но сейчас понимаю, что ошибался. Ты красивее, — он неловко усмехнулся. Я сжал его ладонь. — Мы начали спать друг с другом. И мне это нравилось. Что он делает это со мной, что делает это с особой нежностью, что всегда интересуется, все ли со мной в порядке после… после секса. В то время мне было так хорошо, я чувствовал себя любимым и нужным. Знаешь, как хорошо, когда знаешь, что ты значишь что-то для кого-то? Я чувствовал себя полноценным, пусть и грязным и подлым, но полным любви. Он поджал губы. Перевернувшись на спину, Юнги уставился в потолок. Мне казалось, что он вот-вот заплачет, но он лишь передохнул и продолжил: — Я, наверное, кажусь жалким: радовался любви мужчины, который был женат на моей матери. И самое худшее, для тебя, может быть, мне не жаль. Я не жалею, что так поступил, ведь мне за многое время было по-настоящему хорошо. Никто не поймет, никто, кроме таких же людей, которые жаждали любви и внимания. Ты можешь осуждать меня, я понимаю, что этот поступок просто омерзительный, но… но не отворачивайся от меня, ладно? Юнги взглянул на меня. Его глаза все же наполнились слезами. Я вытер слезинку, которая покатилась вниз по щеке. — Не тебе отвечать за случившееся. Тебе было… сколько тебе было? — Шестнадцать, когда все началось. — А ему? — я нахмурился. Я забыл, что Юнги относительно недавно исполнилось восемнадцать. — Сорок с чем-то. Наверное, сорок два, — он задумался. — Да, точно, ему было сорок два. Мы вместе праздновали его день рождения. В тот день после того, как мы вернулись из ресторана, мама должна была вылететь в Токио, и она поехала в аэропорт. Мы с ним тогда занялись сексом в их комнате. Я лежал, лежал и не заметил, как заснул. Меня разбудил крик матери. Ее рейс отменили, и она пришла домой, застала нас и… на этом все. Все рухнуло. Я уже тогда знал, что она выберет не меня, но я думал, что он выберет меня и… Юнги всхлипнул. Он плакал, слез было слишком много. Я обнял его, прижимая к своей груди. — Перестань, все хорошо, — шепнул я. Хотелось вразумить его. Сказать, что его отчим всего лишь педофил, воспользовавшийся им, но я видел, что Юнги был убежден, что связь, которая была между ними, называлась любовью. Я не мог так жестоко обрушить еще одну крепость в его сердце. — Они все еще вместе. Они избавились от меня и теперь даже не интересуются мной. Я-то думал, думал, что кому-то нужен, а все по-прежнему. — Мне нужен. Ты мне нужен. Юнги то ли всхлипнул, то ли усмехнулся. Он отстранился от меня и смахнул слезы. Взглянув на меня, он слабо улыбнулся. — Вот и все. Это мой секрет. Он обратно уткнулся в мою грудь, обхватив мою талию руками. Мы пролежали так, пока Юнги не задремал. Все тело затекло, но я боялся разбудить его. Он начал подрагивать, и тогда я встал, подняв его на руки, уложил его на кровать. Я прошелся по его лицу пальцами, ощущая горечь его щек. Ресницы мелко дрожали, он видел сон и я надеялся, что не кошмар. Перебравшись около камина и приняв душ, я лег спать. До двух ночи я глядел на мирное лицо Юнги. Он много проплакал, что я знал — завтра у него будет опухшее лицо и он не захочет никуда идти.

***

В мое лицо прилетел маленький комочек снега, оставляя после себя ледяное послевкусие. Я встряхнул головой и прошелся ладонью по лицу, чувствуя пульсацию. Юнги подбежал ко мне. Он звонко смеялся и помогал мне убрать снег с лица и шеи. Его холодные ладони вызывали дрожь и мурашки, но я смирно стоял перед ним, позволяя ледяным пальцам блуждать по щекам. — Ты замерз, — выдохнул я, наконец открыв глаза. У Юнги было красное лицо. Он был без шапки, как всегда. — Ничего, — он пожал плечами. — Как думаешь, мы дождемся северное сияние? Мы находились за городом, с нами были еще несколько человек, намеревавшиеся застать сияние. Юнги направился в сторону нашей палатки и залез внутрь. Я пошел следом. — Устал? Он мотнул головой. Достав сэндвичи, один протянул мне. Чай в термосе, казалось, уже остыл. Юнги шмыгнул носом. — Не верится, что завтра мы уже вылетаем, — тихо пробормотал он. — Что мы будем делать? — В смысле? — Сомневаюсь, что после такого отдыха я готов вернуться к привычной жизни. Ходить в чертову языковую школу, пытаться не деградировать, решать, что делать в будущем, кем быть и где обосноваться. — Не думал, что ты волнуешься о таких вещах. — А как же еще? Я же не могу вечно жить у тети, — Юнги вздохнул. Он лег на спину и глядел перед собой. — Это все утомляет. Иногда я вообще жалею, что родился. Жизнь, конечно, имеет свои радости, но стоят ли эти счастливые эпизоды трудностей жизни? Не знаю, как для тебя, но мне в тягость работать до самой смерти, думать о том, как сэкономить и мечтать о чуде. Скука смертная. — Жизнь и есть скука с нотками веселья. По крайней мере для таких, как мы, — я отпил остывшего чая. — Такие, как мы? — Нам во многом не повезло, не думаешь? — Не знаю, ты ничего о себе не рассказываешь, откуда мне знать, какой ты? Я вздохнул и лег рядом с ним. Юнги не оглянулся на меня, но я глядел на его красивый профиль. — Что ты хочешь узнать? — Да вообще все что угодно. О семье расскажи, не знаю, еще о чем-то, что могло бы описать тебя, как человека. Я задумался. Ненавижу вспоминать об этом, раздумывать и строить догадки. Вся ситуация оставалась для меня одной большой ошибкой. Если честно, я и по сей день сомневался о многом, потому что все размыто, не было четкой картины. Это случилось так давно, и так часто я раздумывал, что казалось, многое я добавил от себя и больше не знал, где истина, а где вымысел. И раньше я никогда не рассказывал об этом ни единой душе. — Есть один случай, но я не знаю. Не помню многое, не понимаю, — начал я. Юнги повернулся ко мне всем телом. — Я… мой отец, — не смог сдержать шумного вздоха. — Я остался жить с ним после переезда мамы и… я не знаю насколько это нормально. Я. мне было… блять. Я замолк. Мысли путались, я не знал, с чего начать, как рассказать. Юнги сжал мою ладонь. Он очень хотел узнать, и это читалось в его глазах. — Все нормально, Тэхен. Скажи, как есть. Я не буду осуждать, ты же знаешь. — До тринадцати лет мой отец был очень тактильным. Он мог сидеть в обнимку со мной часами, пока мое тело не онемеет. И он так крепко обнимал меня, что мне бывало очень неприятно. Я не помню точно, но мне казалось, что эти объятия слишком интимные. Он никогда не трогал меня, не домогался словесно или как-нибудь еще, но он был очень тактильным. Мог прийти ночью и обнять меня так, чтобы мои ноги обхватывали его тело и наши груди прижимались друг к другу. Я потел очень сильно, и он тоже, но не отпускал меня. Это привычное дело, но он часто целовал меня: в щеки, нос, лоб, уши, ладони. В этих поцелуях не было никакого подтекста, но мне становилось так неприятно. Понимаешь, он не делал ничего такого, чтобы это могло считаться за домогательство, но мне было так неприятно. Я… — Это домогательство, Тэхен, — прервал меня Юнги. Я усмехнулся и покачал головой. — Не все так однозначно. Если бы все было так предельно ясно, я бы не грузил себя этими вопросами вот уже пятый год. Дело в том, что когда мне исполнилось четырнадцать и я стал подростком, начал расти и меняться, он перестал все это. Он стал… он изменился. Он не обнимал меня, никак не касался меня и мы стали все меньше и меньше общаться. Это так запутало меня. Я по сей день путаюсь в догадках. Я даже не знал, какое определение дать тому, что он вытворял несколько лет. Я хотел обратиться к психологу, но не смог, потому что… а с каким вопросом я обратился бы? Я ведь все еще не понимаю. Сейчас я даже не уверен что правда, а что нет. Целовал ли он меня в ухо или я это придумал? — Я все же думаю, что это было… — Неважно, — я не дал ему договорить. Я больше не нуждался в чужом взгляде на этот случай. — Для меня сейчас это неважно. Важно то, что рядом с тобой я почти не думаю об этом. Не думаю о том, что со мной не так, и я так считаю не только из-за этого, я просто всегда чувствовал себя странным. И это просто одна из причин, почему я воспринимаю себя таким. Но рядом с тобой я не считаю себя странным. Понятия не имею почему, но, наверное, пора перестать пытаться понять всех и все. — Мне тоже, — Юнги говорил шепотом, — мне тоже очень хорошо с тобой. Я тоже не вспоминаю прошлое, когда нахожусь с тобой. Я повернул голову к нему. Его лицо было так близко, что я ощущал его дыхание на своей коже. Его глаза блестели и в них я видел нечто большее чем северное сияние, которое Юнги так хотел лицезреть. Я не отдавал себе отчета, когда наклонился к нему и накрыл его губы своими. Был уверен, что он меня не оттолкнет, и он этого не сделал. Юнги приоткрыл рот и прильнул ко мне, обхватывая мою шею. Его щеки оставались холодными, как и его руки. Так трудно было его согреть. Он отстранился и сел. Обняв себя за ноги, Юнги шмыгнул носом. Я оставался лежать и глядеть на его спину и беспорядочные волосы. Мы замолкли и тишина давила на меня. — Ты как? Нормально? — коснувшись его шеи, я все же выпрямился, усаживаясь рядом с ним. — Да, просто неожиданно, — хрипло ответил Юнги. Он бросил на меня короткий взгляд. — Пойдем, выйдем, пропустим сияние. Я схватил его за руку и остановил. Он повернулся ко мне, и тогда я увидел растерянность в его глазах. — Прости, — я встал, нависая над ним. Ему пришлось поднять голову, чтобы смотреть на меня. Я отпустил его руку. — Прости, если напугал. — Ничего. Обсудим позже, ладно? Не успел я ответить, как он вышел из палатки. Мы вышли, и в палатку вошли две девушки. Палатка была огромной и предназначалась для шестерых людей. Я последовал за Юнги и врезался в него, когда он резко остановился. Его ладонь накрыла мою. — Смотри, — прошептал он. Я поднял голову и лицезрел чудо природы. Небо сияло зеленым. Если до этого я не понимал, почему Юнги так хотел увидеть северное сияние, то сейчас понял его и разделял его восторг. — У тебя телефон с собой? — он повернулся ко мне. Его глаза блестели от восторга. — Сними небо. Он отвернулся. Я достал телефон и сделал несколько снимков неба и включил видео, направляя камеру на Юнги. Он был настолько погружен и восхищен, что не заметил, что я его снимал. Люди выходили из своих палаток и собирались вокруг. Я спрятал телефон обратно в карман. Несколько долгих минут мы молча смотрели на небо, и Юнги облегченно вздохнул, с улыбкой глядя на меня. — Я так счастлив, — прошептал он. — И я. Очень. Было бы ошибкой, если бы я Юнги поцеловал на фоне сияние, которое так очаровало его. Но я как-то смог сдержаться. Наш гид разжег костер, и мы все собрались вокруг него. Нам раздали горячий шоколад и кексы. Среди нас нашлись артисты, которые до самого отъезда пели песни, юные девушки, которые делили с нами палатку, весело танцевали и целовались, так я понял, что они встречаются. Юнги качался в ритм песни и смеялся вместе с остальными, даже если не понимал, о чем они. Мне сделалось неловко. Юнги почти не обращал на меня внимание, что пугало меня, ведь я не хотел отпугнуть его от себя или показаться настырным. По пути обратно в Рованиеми, он уснул, опершись на меня всем телом. Мне пришлось разбудить его и выслушивать его невнятное бормотание. Мы поплелись в сторону нашего домика, и к моменту, когда мы дошли до него, Юнги уже полностью проснулся. В тишине мы разделись и переоделись. Юнги залез на кровать и укрылся одеялом. Не хотел гадать, был ли он уставшим или обижен на меня за тот поцелуй, потому я стянул с него одеяло. — Я обидел тебя? Он повернулся ко мне и покачал головой. — Нет, с чего ты это взял? — Молчишь. — А что мне сказать? Я растерялся и все еще в растерянности, — он сел. Теперь мы находились друг напротив друга. — Ты просто взял и поцеловал меня. Это было очень неожиданно. Ты ведь всегда был таким… ну как-то отстраненно вел себя, и такая резкая смена характера, — он пожал плечами, — немного путает. Я кивнул и поджал губу. Надо было что-нибудь ответить, но в голову не приходило ничего разумного. Юнги глядел на меня в ожидании хоть каких-то слов и мне не хотелось его разочаровывать. — Я тебе нравлюсь? — спросил он. Увидев мое легкое удивление, он поспешил добавить: — Тебе необязательно отвечать или иметь мотив, чтобы поцеловать меня. Я понимаю, ты мог сделать это просто так, без причины, но мне… Он был прав — я мог сделать это без причины, но она у меня была. И была в тот момент, когда я взял его за щеки и заткнул поцелуем. Его ладони легли на мою грудь и сжали ткань футболки. Я углублял поцелуй, не чувствуя сопротивления. Юнги потянул меня к себе. Он улегся, и я оказался сверху, вжимая его в кровать своим весом. Он был гораздо ниже и меньше меня, потому я старался не раздавить его. Юнги сдавленно простонал в мои губы, и я отстранился, испугавшись, что все же раздавил его. Он глядел на меня горящими глазами, его губы слегка припухли, и щеки пылали румянцем. — Я тебе нравлюсь? — хрипло повторил он свой вопрос. — Да. Безумно сильно нравишься. А я тебе? — Ты же знаешь, что да. И все же мне хотелось услышать эти слова лично из его уст. Я догадывался. Конечно, догадывался. Временами Юнги бывал очень очевидным. — У меня встал, — шепотом добавил он и накрыл мой член рукой, слегка сжимая его сквозь ткань. — И у тебя тоже. — У меня ничего с собой нет. — У меня есть. Юнги оттолкнул меня и свалился на бок, наблюдая за тем, как он копался в своей дорожной сумке. Он достал несколько пачек презерватива и тюбик смазки, и кинул их на кровать. Я усмехнулся, когда он оказался рядом. — Ты подготовился? — Ну, всякое могло случиться, — он пожал плечами. — Знал, что я не сдержусь? — Вообще-то я и не надеялся на тебя. Но удача нынче на моей стороне. — Не надеялся на меня? Тогда, — я театрально нахмурился и указал на презервативы. — Ты хотел заманить рандомного парня? — Не рандомного, я же не дрянь какая-то. Я вообще не помню, почему взял их, ясно? — Ясно-ясно, — я рассмеялся. Юнги начал раздеваться, и я последовал его примеру. Мы остались в нижнем белье и оглядывали тела друг друга. Кожа Юнги покрылась мурашками. В домике было тепло, поэтому я понял, что это было из-за возбуждения. Он припал к моим губам, оседлав мои бедра и обняв меня за плечи. Мои ладони легли на его талию и слегка сжали их. Юнги целовался медленно и аккуратно. Его нос тыкался мне в щеки. Кончик носа, как и весь Юнги, был очень мягким. Я прижал его к себе. — Я рад, что доставал тебя все это время и все же смог добиться, — выдохнул он в мои губы. Он убрал волосы с моего лба и улыбнулся. — И я. Рад, что ты оказался таким упрямым. — Тогда трахни меня. Я уложил его на спину и потянулся за смазкой. Юнги уже отбросил нижнее белье и лежал весь обнаженный передо мной. — Тебе удобно так или встанешь на четвереньки? — Хочу видеть тебя, — ухмыляясь, ответил он. Я закинул одну его ногу на свое плечо и притянул ближе к себе. Пока я его растягивал, медленно и боясь навредить ему, Юнги поглаживал мое бедро. Он шумно вздыхал и кусал губы. Выглядел он очень сексуальным. — Думаю, хватит. Я готов, — прохрипел он, когда я добавил третий палец. — Я все же встану раком, так будет удобнее. — Ладно, как скажешь. Юнги выпрямился и поцеловал меня. Не успел я углубить поцелуй, как он отстранился и встал раком, крутя задом и смотря на меня через плечо. — Давай, Тэхен, быстрее. Я быстро избавился от боксеров и натянул презерватив. Облил член и промежность Юнги смазкой и медленно вошел в него. Он вздрогнул, и я наклонился к нему, чтобы поцеловать его в плечо и погладить его руку. Его глаза были закрыты, а губы приоткрыты. Я замер, войдя полностью, давая время привыкнуть. Мои губы сами перемещались с его шеи к его щекам, плечам, вискам, седьмому позвонку. Его тело подрагивало. — Двигайся, — прошептал он. Мои толчки были не резкими, но глубокими. Юнги не сдерживался и довольно громко стонал. Никогда в жизни не подумал бы, что он настолько шумный. Обычно он вел себя настолько тихо, насколько возможно. Хоть и бывал несколько громким временами. Но то были редкие случаи, когда он увлекался настолько, что забывался. В любом случае мне было приятно, что со мной он не ограничивал себя. Мои губы блуждали по его спине, пока я удерживал его одной рукой, обняв за живот и впиваясь в его тело. Юнги уже не держал свое тело. — Мне так хорошо, — бормотал он, накрывая мою ладонь своей. — Так хорошо. И мне было безумно приятно. От Юнги пахло приятным гелем для душа. Он всегда пах прекрасно, сладко и вкусно. Я прикусил его шею, и он заматерился. — Я хочу кончить. Тэхен, подрочи мне. Слышишь? Я хочу кончить. Я обхватил его член и начал надрачивать в такт своих толчков. Мне пришлось отпустить его тело, и он лицом упал в постель. Одной рукой я удерживал его за бедро. Моя рука ускорилась, как и я сам. Мы кончили друг за другом. Обессиленно упав на него, я не нашел в себе сил, чтобы выпрямиться и выйти из него. Когда я потянул его выше к себе, член сам выскользнул из него. Уткнувшись в его волосы, мои глаза закрылись сами по себе. Я слышал шумное дыхание Юнги и как быстро билось его сердце. — Ты как? В порядке? Юнги повернулся ко мне. Он оттолкнул меня, и я лег на спину. — Хочешь отсосу? — спросил он. Я оглянул его. Его тело подрагивало, и выглядел он вымотанным. Без понятия, чем он руководствовался, но Юнги не был в состоянии взять в рот мой член. — Как-нибудь потом. Я устал и ты тоже. — И что будем делать? — Сейчас? Примем душ и поспим. Юнги вздохнул и лег на мою грудь. Немного полежав так, мы поплелись в ванную. Помогли друг другу умыться и, стянув постельное белье с кровати, легли просто так. Укрывшись одеялом, заснули в обнимку.

***

По возвращении в Норвегию наши жизни не стали такими скучными, как предполагал Юнги. Напротив, мне казалось, что она, жизнь, стала более значимой. Конечно, мой пессимистичный настрой никуда не делся — он был огромной частью моей личности. Но с Юнги я часто смеялся, и в большинстве случаев в голове не было никаких мыслей ни о прошлом, ни о будущем. Рядом с ним я думал лишь о том, как мне хорошо. — И все же в чем смысл жизни? Гедонисты считают, что жизнь дана, чтобы получать удовольствие. Главная цель, согласно гедонизму, минимизировать страдания и пытаться наслаждаться. Есть еще много философских теорий, я могу кратко описать каждую, и ты выберешь. Мы лежали у него в комнате. Кровать Юнги, по сравнению с моей, была большой, и мы спокойно помещались, не жмясь друг к другу. Моя футболка лежала где-то на полу, потому я прикрыл торс подушкой. Юнги уже натянул на себя просторную толстовку и нижнее белье. Мы оба приняли душ и обсуждали то, что казалось Юнги интересным. — Невозможно жить так, — выдохнул я. — Это тупая теория. Невозможно избежать или уменьшить страдания. Ты просто взгляни на жизнь: на мою, на свою, на… да вообще на любую, тогда заметишь, что в жизни в целом больше грусти чем радости. Поэтому гедонизм сплошной бред. Юнги хмыкнул и лег на подушку на мне. Моя ладонь легла на его щеки и подбородок. Он накрыл мою руку своей, поглаживая. — Но согласись, идея-то реально привлекательная. — Звучит хорошо, но что-то из раздела утопии. — Тогда тебе ничья теория не понравится. У каждой теории есть свои проебы. А ты сам как думаешь? В чем смысл жизни? Чего мы должны добиться? — Для меня лично или в целом для всех? — Для тебя лично. — Ну, — я задумался. Мои пальцы игрались с мокрыми волосами Юнги. — Прожить жизнь так, чтобы, когда умирал, гордился ею. — Гордился? А чем бы ты гордился? — Гордился бы тем, что смог найти умиротворение, понять себя, найти своих людей и жить в том месте, где мне не в тягость просыпаться и сложно засыпать. Гордился бы, если бы нашел свой путь в жизни. Я верю, что у каждого есть своя роль. И эта роль необязательно должна быть чем-то масштабным или приносить пользу другим. Роль может заключаться в том, чтобы сделать себя счастливым или, не знаю, просто помочь какой-то кошке. Вообще всякая роль важная. — А ты тоже своего рода философ, — по-доброму усмехнулся Юнги. Он перевернулся на живот и смотрел на меня, наклонив голову на бок. — Я бы тоже хотел прожить жизнь так, чтобы она вызывала у меня чувство гордости. Наклонившись к нему, я оставил поцелуй на его шее. Его кожа была мягкой, и засосы, что я оставил за последние пару недель, красовались на его шее разными оттенками красного. — Мне пора. Через пару часов приду, хорошо? Юнги промычал и подал мне мою футболку и свитшот. Он наблюдал за тем, как я не спеша одеваюсь. — Выпроводишь меня? — Идем, — Юнги с улыбкой поднялся с кровати. Дом его тети был небольшим. Она была на работе, потому нам не пришлось быть тихими. Будь она дома, я бы не стал приставать к Юнги. Все же их комнаты находились рядышком. Хоть Юнги и сказал мне, что его тетя в курсе наших зарождающихся отношений, мне было бы неудобно издавать непристойные звуки, зная, что их могут услышать. А вот в бессовестности Юнги я не сомневался. Мы вышли на улицу. Снег под ногами скрипел. На Юнги были толстовка и шорты, потому ему не стоило находиться на крыльце долгое время. Я поцеловал его. — Я пойду, а ты наблюдай за мной из окна. Слишком холодно сегодня. Юнги фыркнул. — Ладно, папочка, как скажешь. — Боже, я же просил не называть меня так. — Па-поч-ка. — Клянусь, я вымою себе уши. Юнги рассмеялся и зашел в дом. Когда он появился у окна гостиной и помахал мне, я тронулся с места, одарив его улыбкой. Сегодня был день рождения Агнес, и намечался семейный ужин, после которого я собирался пойти в кино с Юнги. Что-то во мне подсказывало, что ужин пройдет просто ужасно. В последнее время Хенрик вел себя очень странно. Раздражался без повода, срывался на маме и Йонасе (Агнес почти всегда была у себя в комнате и не попадала на глаза). Пару дней назад мы с ним поругались из-за его оскорбления матери. С Йонасом мы кое-как сблизились. Он, конечно, все еще видел во мне соперника и ревновал маму, но перестал вредничать и бывал хорошим собеседником. Чаще всего он жаловался на Хенрика, и его обиды были вполне обоснованы. Хенрик был далек от звания хорошего отца. Меня встретила мама. Она нарядилась и даже накрасилась. Такой парадной я не видел ее очень давно. Все уже сидели за столом, и у всех был угрюмый вид. Скинув верхнюю одежду, я направился в кухню. Помыл руки там под пристальным взором Хенрика. — Ты опоздал, — выдохнул отчим, когда я сел за стол. Они уже разрезали торт. Агнес выглядела просто ужасно — ни единой капли радости в глазах. Йонас был единственным, кто улыбался. Видимо, купили его любимый торт. — Задержался у друга. — У Юнги? Я кивнул, и Хенрик хмыкнул. Думал, что он что-то еще скажет, съязвит, может быть, но он умолк. В давящей тишине мы ужинали. Мама неудачно пыталась завязать разговор и неуместно шутила. Лишь один Йонас отвечал ей. — Я пойду. Продолжайте без меня, — Хенрик встал из-за стола и направился прямиком ко входной двери. Накинув зимнее пальто, он вышел из дома, громко хлопнув дверью. — Ладно, — вздохнула мама и оглядела нас. — Может, поздравим Агнес? Выразим свои пожелания. Тэхен, начнешь? — А это обяз… — Не надо, — Агнес натянуто улыбнулась. Она выглядела так подавленно, что мне стало стыдно за то, что я не начал поздравления без лишних вопросов. — Доедим ужин и разойдемся, ладно? — Как пожелаешь, это ведь твой день, — согласилась мама. Я отвернулся от нее. Было больно наблюдать за грустью в ее глазах. Когда я только приехал сюда, я обрадовался, что она наконец нашла свое счастье. Но и Хенрик не был мужчиной, который сделал бы ее счастливой. Уход Хенрика не повлиял на атмосферу за ужином. Все по-прежнему молчали и запивали стейк вином. Даже Йонас оставался тихим. Когда мы все доели, я извинился и покинул дом. В последнее время меня не покидала мысль о переезде. Я больше не мог жить с ними. Хотелось уйти из Бергена, оказаться подальше от матери, потому что она начала видеть во мне опору и спасение, а я ненавижу быть для кого-то «сильным» человеком. С Юнги мне было хорошо, потому что он не искал во мне силы для себя, не видел во мне того, чего у меня отнюдь не было. Для него я не был мудрым, добрым, сильным. Для него я был просто Тэхеном — тоскливым, запутанным, мечтающим найти свое место. Во мне ничего обнадеживающего не было и вряд ли будет. Я искренне верил, что Юнги знал об этом и все же любил меня. Для него я не надежда на лучшее, на что-то светлое, и мне было хорошо от мысли, что хоть один человек не пытался сделать из меня «правильного» человека, научить как лучше жить. Ведь в конце концов что плохого в грусти? Я никогда не стремился к благоприятной жизни, не испытывал тяги стать добрее, мудрее и сильнее, не мечтал измениться. И Юнги это ясно видел. Он любил меня таким, какой я есть. Он понимал, что это моя самая лучшая версия. Лучше быть, конечно же, может, но мы оба понимали, что ни я, ни он не видели в этом необходимости. Одним слово: благодаря Юнги я осознал, что меня могут принять и полюбить со всеми моими проблемами, не пытаясь избавить меня от них. Я шагал в сторону дома Юнги. Их улица была слабо освещена, и мне приходилось внимательно глядеть на дорогу, чтобы не провалиться в яму. Юнги сказал, что хотел бы посмотреть фильм ужасов, мол, где-то прочитал, что просмотр таких фильмов сближает людей. А я даже не знал, куда еще ближе. Он чувствовался во мне всем телом. Оказавшись недалеко от его дома, я остановился. На крыльце были видны два силуэта. Подойдя, я разобрал Юнги и Хенрика. Было непонятно, что они обсуждали. Казалось, они ругались, но в следующий момент Хенрик притянул его к себе и поцеловал. Поцелуй был долгим. Юнги оттолкнул его, и когда Хенрик потянулся за следующим поцелуем, я подбежал к ним. — Какого черта? Хенрик? Что ты… что вы делаете? Они оба повернулись ко мне. Губы Юнги были искусаны, он смотрел на меня испуганным взглядом. Хенрик же усмехнулся. Он был слегка пьян. Он подошел ко мне. — Твой парень, — он указал на Юнги, — был моим. Он все еще мой. Да, — он закивал, рассмеявшись, — эта дрянь все еще моя. Не ту суку выбрал, сынок, — он хлопнул по моей щеке, и тогда я его толкнул со всей силой. Хенрик упал у ног Юнги. — Сука, — усмехнулся я и поднял глаза на Юнги. — Это правда? У вас была связь, и ты скрыл это? Да как ты мог, Юнги? Хенрик поднялся, покачиваясь. Он плюнул под мои ноги и ушел прочь, оставляя нас с Юнги одних. На Юнги была легкая куртка, на ногах кроссовки. Он подрагивал то ли от холода, то ли от стыда и страха. Но мне было плевать. Хоть сердце себе отморозит. — Ты дрянь. Самая настоящая. — Послушай, Тэхен, все не так, как ты думаешь. Просто выслушай меня, хорошо? Пойдем внутрь, я все расскажу. Только выслушай, пожалуйста. Он коснулся моей руки, но я так резко одернул, что он отскочил, испугавшись. — Не прикасайся ко мне, сукин ты сын. Все же любишь постарше, да? Недостаточно взрослый для твоей молодой задницы? Почему я? Почему он? Почему мой отчим? Блять, отвечай! — Я могу все объяснить. Просто успокойся, прошу тебя. Пойдем домой, и я… — Да заткнись ты уже. Не можешь ответить здесь и сейчас? Да? Тогда пошел ты со своими тягами к чужим мужьям. Знаешь что? — я подошел к нему. Его красные щеки пылали, глаза наполнились слезами и я добил его своими словами: — Неудивительно, что ты поступил так подло со мной. Все же ты не жалел, когда предал свою мать, зачем же тебе бояться сделать больно мне, да? Подлая дрянь. — Да пошел ты! — он кинулся на меня. Ударил кулаком в грудь. — Ничего ты не знаешь! Катись отсюда, понял?! Уходи! Я усмехнулся. Когда он кинулся на меня во второй раз, я его оттолкнул, что он отлетел от меня и чуть ли не упал. — Забудь меня, понял? Чтобы я тебя больше никогда не видел. Я еле сдерживался, чтобы не побежать прочь. Чувствовал его взгляд всем телом. Пусть он простоит на улице всю ночь, пока конечности не онемеют. Не надо было так радоваться. Всегда, всегда я должен был помнить, что радости в жизни не приходят одни. Следом идут горе и трудности. Только никогда раньше человек, ранивший меня, не становился причиной моего смеха. Никогда человек, заставивший меня почувствовать счастье, не ранил так больно. Юнги становился первым во всем. Маленькая дрянь. Я направился в сторону дешевого отеля. Видеть Хенрика не хотелось. Надо было решать, что делать. Рассказывать маме или нет.