Дни, где мы наедине

Осень 2007 Вернувшись с экскурсии в крепость Паламиди, Сергей принял душ, переоделся и отправился ужинать в гостиничный ресторан. Его посадили за столик на открытой террасе. Солнце скрылось за горами, но сумерки наступали неторопливо, будто давая возможность как следует рассмотреть разноцветную палитру неба. Глядя на залив, он думал о том, какие непредсказуемые обороты порой принимает жизнь: эту страну предложил Дима, это он сюда хотел, он был полон восторгов и мечтал показать Сергею этот рай на земле. Он своими живописными рассказами вызвал интерес и нетерпение, но в итоге Сергей оказался здесь один. Вспоминая, что ему довелось пережить, на какое количество лжи пришлось пойти, чтобы приехать, он думал, стоило ли это того? Стоила ли ссора с Дворецким, вранье маме, друзьям, своей команде этой возможности подепрессировать за тысячи километров от дома? Миша, зная о грядущем отпуске Сергея, вполне логично строил планы на совместный отдых, но в планы Лазарева это не входило, ведь он собирался ехать с Димой. Чтоб улететь не вызывая подозрений, нужна была причина. И он нашел ее — в очередной раз, прицепился к стремлению Дворецкого опекать его и устроил грандиозный скандал. Сработало лучше, чем он ожидал: собрав вещи, Миша заявил, что с него хватит этих «звезданутых заскоков» и укатил к родственникам. Это произошло за две недели до поездки. А за неделю до нее Билан сообщил, что хочет расстаться. Время, которое и так тянулось до невозможности медленно, вовсе остановилось. Правда, теперь Сергею было все равно, с какой скоростью шли дни. До этого он мечтал, чтоб оставшиеся до отпуска недели пролетели, как можно быстрее, но теперь торопиться было некуда. Бродя по опустевшей квартире, он слушал непривычную тишину, бесконечно прокручивал в голове разговор с Димой и не верил в реальность случившегося. Все казалось абсурдным, так не бывает, чтобы человек безо всяких видимых причин взял и отшил тебя. Невозможно понастроить кучу планов, а потом, когда осталось сделать всего лишь шаг, просто отказаться от них. Вероятно, причины были, но почему он их не заметил? Если, как сказал Дима, его давно что–то беспокоило, то это должно было отразиться на его поведении, настроении, эмоциональном состоянии, но Сергей этих перемен не увидел. Не захотел увидеть или их тщательно скрывали от него? Чем больше он думал об этом, тем больше понимал, что ничего не понимает. Лишь одно он чувствовал совершенно отчетливо — тупую боль внутри. С каждым днем она росла и расширялась, как инфекция, поражающая здоровые клетки, набирала силу, чтобы потом убить организм целиком. Сначала просто саднит в горле, будто ангина, потом забирается в легкие, проникает в сердце, вонзает тонкую иглу и как изощренный вампир пьет кровь, будто коктейль через трубочку. Через несколько дней Сергей ощущал себя так, будто в нем поселилось нечто, «чужой», который поедает его изнутри. Это нечто управляло им, рвало органы на куски, выворачивало наизнанку, бесконечно прокручивая беспощадные слова: «Я хочу поставить точку и разойтись». Иногда внутри все так болело, что хотелось вскрыть грудную клетку, и выдрать «чужого», пусть вместе с собственным мясом и кровью, лишь бы больше ничего не чувствовать. Лазарев благодарил небеса за то, что существуют седативные средства, без них он, наверное, совсем сошел бы с ума, а так, закинувшись успокоительными, вполне можно было существовать. Оставшаяся до отпуска неделя прошла, будто в тумане. По утрам он через силу заставлял себя вставать, идти на съемки–репетиции, давать интервью и улыбаться, изображая беспечность. Это было тяжело, потому, что больше всего на свете ему хотелось, чтобы все оставили его в покое. Хотел остаться в одиночестве, никого не видеть, не слышать, прочно закупориться в своей раковине и уснуть летаргическим сном эдак на полгода. А потом проснуться с амнезией. И чтобы никаких чувств, мыслей, эмоций — полный вакуум и тишина. Сергей сам себе рвал сердце в клочья глупой надеждой, ждал, вздрагивал от каждого телефонного звонка. Он так хотел увидеть на дисплее мобильного знакомый номер, что это стало навязчивой идеей, ему даже по ночам снилось, будто он говорит с Димой по телефону, а, просыпаясь, еще слышал в голове эхо его голоса. Несколько раз он сам порывался позвонить, брал в руки трубку, набирал номер… и сбрасывал его. Что он скажет? «Мне плохо без тебя, вернись, я умираю»? Но ведь ему ясно дали понять, что его больше не хотят, во всех смыслах этого слова. Предложить увидеться? И что? Просто посмотреть друг на друга? Написать сообщение, сказать о своих чувствах? Человека, который хотел расстаться, это будет лишь раздражать. Замкнутый круг. И никакого выхода. Остается вариться в соку из собственных мыслей и невысказанных слов. Глядя на горящую под стеклянным колпаком свечу на столе, Лазарев неспешно пил рецину — белое вино с легким смоляным привкусом. Он не любил алкоголь и редко употреблял его, но сейчас, в опустившейся на город ночи, в прохладном дуновении морского ветра, под доносящуюся откуда–то мелодию бузукиэто казалось абсолютно необходимым. По мере того, как алкоголь проникал в кровь и дурманил голову, Сергей ощущал, как стоп–кран, сдерживающий разум медленно ослабевает. Истерзанный мозг начал подсовывать картинки из прошлого: песчаный прибалтийский пляж, соленые от морской воды губы; полумрак вип–комнаты, кожаный диван, к которому прилипает спина; ванная в его квартире, запах волос и восхитительная отзывчивость тела под ладонями. В какой из этих разов он потерял контроль над чувствами? Утонул, увяз бесповоротно? Ведь именно с этого все началось — с трех растянутых во времени сексуальных экспериментов, переросших впоследствии в неудержимую страсть, а за ней в необходимость, практически смысл жизни. В какой момент парень, которого Сергей, несмотря ни на что, так и не смог заставить себя ненавидеть, стал нужен ему как воздух? Когда его жизнь перевернулась с ног на голову? И почему сейчас ему так плохо, что хочется умереть? Столько вопросов и на всё лишь один ответ, как эхо знакомого до боли голоса, пронесшегося в голове строчкой из песни: «Я знаю, что это была любовь…». Лазарев вздохнул, впуская в себя эту мысль, позволяя ей беспрепятственно завладеть сознанием. Он физически ощущал, как слово «люблю» течет по венам, как заполняет собой все внутри. Зажатое в тисках, полузадушенное сердце вдруг забилось с новой силой, Сергей почувствовал, как судорожно оно колотится в груди, будто птица в клетке с размаху бросается на прутья своей тюрьмы. Он вдруг вспомнил одну из ночей. Ему не спалось, было жарко, душно, он ворочался и, в конце концов, решил открыть окно и немного подышать. Отодвинув занавеску, увидел, что снаружи идет снег. Приоткрыв форточку, смотрел, как зачарованный, весь заледенел, но не мог оторваться. А потом неслышно подошедший сзади Дима укрыл его одеялом, в которое был завернут сам. Теплый кокон окутал его — сильные руки, горячее тело, согревающее дыхание. — Решил превратиться в сосульку? Опустив все шутки, мелькнувшие в голове от слова «сосулька», Сергей развернулся лицом, посмотрел на взъерошенного сонного Диму, пришедшего с одеялом спасать его от замерзания, и ощутил, как буквально до краев его затапливает нежностью. И от проявления заботы, и от близости этого парня, который так внимателен, и от собственных взметнувшихся и раскричавшихся как птичья стая чувств. Потом он лежал, придавленный тяжестью жаркого тела, хватал ртом воздух, и, ловя отголоски уходящего оргазма, слушал эхо, уносящее с собой туманное «…люблю». И силился понять: это реальные слова или игра воображения у него в голове. Пальцы, держащие бокал задрожали, и Сергей поспешно поставил его на стол, боясь уронить. Почему он вдруг вспомнил об этом? Может потому, что именно в тот момент отчетливо понял: то, что он чувствует к Диме, не требует сложных речевых конструкций и многослойных определений, а укладывается в одно единственное слово — любовь. И может потому, что всегда это знал, но не осмеливался признаться себе в этом? Сейчас, месяцы спустя, он был уверен, что это была любовь, причем взаимная. Настоящее чувство, в котором ни один из них не признался тогда, а теперь поздно и бессмысленно. И от понимания того, что было убито что–то живое и искреннее, Сергею стало совсем плохо. То, что он прятал глубоко в себя в здравом уме и трезвой памяти, прорвалось наружу под действием хмеля. Опасаясь шокировать кого–либо своим состоянием, он расплатился, и покинул ресторан. Спустившись к морю, разулся, закатал джинсы и по щиколотку зашел в воду. Неожиданно ноги подогнулись, и он рухнул в воду, приливная волна окатила его, намочив одежду, но он даже не заметил этого. Стоя на коленях, закинув голову назад и устремив взгляд в усыпанное звездами греческое небо, он задыхался от боли, сдавленных стонов, глотал слезы и дрожал от рвущих тело беззвучных рыданий.

***

На следующий день Сергей проснулся поздно, на часах был почти полдень, когда он, наконец, открыл глаза. Голова раскалывалась, то ли от вина, то ли от истерики. Он чувствовал себя уставшим и разбитым, словно всю ночь разгружал вагоны. Увидев в окно синюю гладь моря, с отвращением отвернулся, этот жизнерадостный пейзаж абсолютно не вязался с беспросветной чернотой, что была у него внутри. Взгляд застыл на комоде, и так глядя в одну точку, Сергей пролежал какое–то время, без мыслей и чувств. Ничего не хотелось, просто тупо лежать и тупо смотреть в никуда. Наверное, он так и провалялся бы до вечера, но включилась самодисциплина. Мысленно влепив себе оплеуху, приказал: «Вставай, размазня! Приводи себя в порядок, хватит сопли распускать. Весь день ныть собрался? Давай, бери себя в руки!» Оторвав голову от подушки, он несколько раз тряхнул ею, чтоб разогнать туман перед глазами. Осторожно поднялся с постели, но тут же снова сел, потому, что комната вокруг закружилась. «Пьянь несчастная», — наградил себя Сергей очередным эпитетом. Подождав, пока мир вокруг перестанет плясать, он попытался снова встать на ноги. Вторая попытка оказалась удачнее первой. Взяв полотенце, нетвердым шагом направился в ванную. Проходя через гостиную, он вдруг услышал какой–то странный звук, будто кто–то тихо поворачивает ключ в замке. Сергей замер на месте, это еще что такое? Кто–то пытается взломать дверь? Ничего себе «самый безопасный отдых»! Ну сейчас он им покажет, как вламываться в чужие номера. Тут дверь открылась, и на пороге появился Дима. Сергею показалось, что он сошел с ума со всеми вытекающими в виде галлюцинаций. Превратившись в безмолвную статую, он впился изумленным взглядом во внезапное видение. Билан, не ожидавший, что они вот так сходу столкнутся, тоже удивленно застыл. Несколько секунд парни молча рассматривали друг друга, потом к ним все–таки вернулся дар речи. — Привет, — сказал Дима, закрывая за собой дверь. — Здравствуй. — Извини, что вломился. Не хотел стучать и беспокоить тебя, думал, вдруг еще спишь. — Нет, как видишь. Окинув его взглядом, Билан отметил растрепанную шевелюру, голый торс и помятые спортивные штаны, а красный отпечаток на лице, оставленный подушкой, выразительно говорил о том, что он почти угадал — Сергей недавно встал с постели. Перекинутое через руку полотенце указывало на то, что он собирался в душ. Он выглядел простым, домашним, без своей обычной напускной идеальности и лоска, был каким–то теплым, родным, и Дима даже смутился, словно стал свидетелем чего–то личного, что ему видеть не положено. Лазарев молчал, выжидающе глядя на него. Предупреждая вопрос, застывший в его глазах, Дима произнес: — Я подумал, раз уж у меня отпуск, и я все равно изначально собирался сюда, то почему бы мне не приехать, — он поджал губы, понимая, как по–идиотски это звучит в свете тех аргументов, которые он приводил, отказываясь от совместного отдыха. — А что твой форс–мажор? Рассосался? Дима отрицательно покачал головой. — Забил? Нифига себе! И как Яна тебя только отпустила? — Сергей включил сарказм на полную катушку. Это был защитный механизм, помогающий не скатиться в истерику. А именно к ней он был сейчас близок: орать, швырять вещи, посылать на хер, чтобы только не рухнуть на пол и не разрыдаться на глазах сконфуженно замершего в дверях Билана, о чьем появлении он вчера так отчаянно просил, стоя у края крепостной стены Паламиди. — Знаю, это не самое лучшее решение, но я должен был, — ответил Дима. Стиснув зубы и призвав на помощь весь свой актерский талант, Сергей напустил на себя равнодушный вид. — Если ты прилетел для того, чтобы еще что–то объяснять — не напрягайся, я понимаю с первого раза, — усмехнулся он, стараясь казаться как можно более циничным. — А что касается отпуска — ты оплатил половину. Делай, что хочешь, только постарайся пореже мелькать у меня перед глазами. Дернув плечом, Лазарев развернулся и удалился в ванную. Услышав, как захлопнулась дверь, Дима вздохнул. Он и не ждал, что его примут с распростертыми объятиями, хорошо, хоть не выставили вон. Поставив сумку на пол, он прошел в комнату, рассматривая интерьер. Номер был чудесный, даже лучше, чем на фотографиях, которые ему показывал Сергей. Много света, воздуха и пространства, все это создавало ощущение, что попал на страницы рекламного буклета. Выглянув на террасу, ведущую к бассейну, он на миг застыл от открывшегося вида: бирюза моря и аквамарин неба в обрамлении гор, все–таки Греция одна из красивейших стран в мире. Солнце, отражаясь от воды, нестерпимо слепило глаза, и он зашел обратно. Заглянул в соседнюю комнату, оказавшуюся спальней. Сердце защемило, когда в полуоткрытой дверце шкафа он увидел сложенные аккуратной стопкой вещи Сергея. Пустой чемодан, джинсы и футболка на спинке кресла, мобильный телефон, наручные часы и ключи на тумбочке, бутылка минералки, флакон с туалетной водой, упаковка влажных салфеток. Дима улыбнулся, в этом был весь Лазарев, даже в Грецию привез свои салфетки. Он перевел взгляд на кровать, она была не застелена, смятая с одной стороны простынь, вторая половина постели нетронута. Медленно он подошел, вблизи на матрасе был виден отпечаток тела. В каком–то порыве он вдруг протянул руку, взял подушку и уткнулся в нее носом. Знакомый до дрожи запах — гель для душа вперемешку с парфюмом. Вернув подушку на место, Дима скользнул взглядом по комнате: фотоаппарат на комоде, рядом зарядка для телефона, крем от ожогов, солнцезащитные очки, а за ними притаилась белая пластиковая баночка, похожая на те, в которые расфасовывают таблетки. Видимо, какое–то «очень нужное средство» от аллергии, пищевого отравления или простуды, без которого отпуск в чужой стране предусмотрительный и практично–педантичный Сергей себе просто не представлял. Протянув руку, Билан повернул пузырек названием к себе. Оно ему ничего не сказало. Взяв баночку в руки, открутил крышку и заглянул внутрь, плоские белые таблетки занимали половину флакона. Вновь взглянув на упаковку, он прочитал название действующего вещества. И это сочетание букв вдруг вызвало в мозгу вспышку из прошлого, то, что не хотелось помнить: парализованное истерикой тело, сведенные судорогой легкие, невозможность остановить рыдания и взрывающийся паникой мозг — после смерти Юрия Шмильевича Айзеншписа Дима не понимал, как ему жить дальше, не мог есть, спать, дышать. Чтобы он не сошел с ума, перестал рыдать и просто чтобы разогнуть скрюченное конвульсиями тело, ему выписали целую гору таблеток. Медитируя на разложенные на тумбочке упаковки, он бездумно гонял в голове надписи на коробках, читая их про себя по слогам. И сейчас некоторые слова показались ему знакомыми. Но зачем это Сергею? Резкая как пощечина мысль пронзила его: потому, что он тоже не может дышать. Из–за тебя. Того, что ты сделал. Сказал. Того, как поступил с ним. Перед глазами возникло белое, как мел лазаревское лицо, когда Дима сообщил, что хочет расстаться, отрешенный взгляд, трясущиеся руки, безуспешно пытающиеся открыть дверной замок. Зная Сергея, можно было не сомневаться, что его расплющит эмоциями. Но зациклившись на собственных чувствах, Дима не подумал, каково ему. Он ощутил, как сжалось горло, а кровь молоточками застучала в висках. Своими собственными руками он причинил боль, и не какой–то далекой поклоннице, влюбленной в экранный образ и совершенно не знающей его, а близкому человеку. И эта боль была настолько реальной, что сейчас он держал в руках средство от нее. Услышав шаги за спиной, Дима обернулся. Мокрый после душа Сергей, остановившись в дверном проеме, вытирал волосы полотенцем. Футболка прилипла к влажному непросохшему телу. Как и штаны, под которыми угадывалось отсутствие белья. Билан поджал губы и отвел взгляд. Увидев в его руках пузырек, Сергей нахмурился. — Не знал, что ты роешься в чужих вещах, — процедил он ледяным тоном. — Я не рылся. Это стояло на видном месте, я просто посмотрел. Что это? — Не твое дело. Подойдя к нему, Сергей забрал флакон. — Я не люблю, когда мои вещи трогают без разрешения, даже если они стоят на видном месте. Если ты собираешься здесь остаться, то учти это. За этой отповедью Лазарев попытался скрыть всколыхнувшееся волнение. Когда он увидел Диму со своими таблетками, у него внутри все оборвалось, он не был готов говорить на эту тему, да и Билан был последним человеком, с которым он хотел бы обсуждать это. — Давно ты это пьешь? — Тема закрыта. — Сереж… — Все, я сказал! Видя этот эмоциональный отпор, Дима все больше убеждался в верности своих предположений. — Сергей, послушай меня… — Я уже наслушался, — категорично перебил Лазарев. — У меня отпуск и я хочу провести его без мозгоёбства. Глядя на него, не привычно холеного, уверенного и жизнерадостного, а измученного, похудевшего, с осунувшимся бледным лицом и чужим взглядом, Дима чувствовал, как болезненно сжимается сердце. Хотелось сгрести в охапку, прижать к себе и не отпускать. Молча, преодолевая яростное сопротивление, переждать попытки вырваться, перетерпеть пинки и тычки, дождаться, когда он обессилеет и расслабится, а потом признаться во всем, от истинных причин расставания, до чувств, которые испытывает. — Все, что я наговорил тебе тогда — вранье, от первого до последнего слова. Я не хотел разрывать отношения. Несколько секунд Лазарев ошеломленно смотрел на него, не веря своим ушам, потом в его глазах появилась глухая ярость. — Это так в твоем духе — натворить хуйни и исчезнуть, — зло усмехнулся он, чувствуя, как от услышанных слов внутри все начинает гореть. — Ты это делаешь, начиная с Юрмалы. Интересно, это только мне так везет или ты со всеми так? — Как? — машинально спросил Дима, хотя не собирался вестись на провокации. Он здесь, чтоб сказать другое, значимое, жизненно важное для обоих и не должен позволять втянуть себя в разборки и выяснения отношений, которые, судя по всему, собирается устроить Сергей. — Даешь понять человеку, что он для тебя пустое место. После того, что было между нами на пляже, ты два года меня игнорировал, после того, что в клубе — год. После случившегося у меня дома — четыре месяца. После следующего раза перерыв, возможно, был бы еще короче, но я тебя опередил — предложил быть вместе. — Ты предложил встречаться ради секса, — поправил Билан. — Ну вот, пожалуйста, последнее слово должно остаться за тобой, — ткнул его носом Сергей. — Не можешь без этого, да? Всегда должен быть прав? — Если решил восстанавливать хронологию, называй вещи своими именами. — Я с самого начала их так и называю: я всегда говорил, что ты мне нравишься, что я хочу тебя, и не только физически. То, что было между нами — это не просто секс. Я с ума по тебе сходил, надеялся, что однажды мы будем вместе без всех этих дурацких условностей. Да, я хотел быть с тобой. Спать. Жить. Хотел… «…любить и чтобы ты любил меня» осталось непроизнесенным. Голос сорвался, и он замолчал, сглатывая разрастающийся в горле горький ком. — Я в очередной раз подумал, что все может быть хорошо, — скорбно улыбнулся Лазарев. — Что у нас все взаимно… — Это было взаимно, — не выдержал Дима. — А потом ты заявил, что хочешь уйти. Снова, сука! У меня, похоже, где–то в карме записано: «Трахни меня и брось», хоть на следующее утро, хоть через два года. — Сереж, — Билан попытался вклиниться в его монолог, но он не позволил. — Ты решил уйти потому, что хочешь жениться! Жениться, блядь! Он закрыл лицо ладонями и нервно рассмеялся. — Более тупой отмазки я не слышал, — сквозь пальцы и душащий смех простонал он. Глядя на него и эту реакцию на грани нервного срыва, Дима ощущал беспомощность и смятение, близкого человека плющит и колбасит от сказанных им слов, а он не знает, что делать. Он испытывал стыд от того, что заставил переживать все эти эмоции, от которых Сергея сейчас рвет на части. Сделав шаг, он обнял его и прижал к себе. Дернувшись, как от удара, Лазарев грубо вырвался и отшатнулся в сторону. — Убери от меня свои руки! — зло зашипел он. От смеха в его голосе не осталось и следа. — Я кто, по–твоему? Тряпка, об которую можно ноги вытирать? Думаешь, можешь уходить и возвращаться, когда вздумается и все будет сходить с рук? А вот хрен. С меня хватит этого говна. Поэтому иди ты на хуй со своими объяснениями. Глядя в сверкающие гневом лазаревские глаза, Дима понимал, что спорить и что–то доказывать сейчас бессмысленно, его сознание блокировано и он просто не услышит и не поймет. — Ладно, — кивнул. — Пойду. Только если он будет твоим. Глаза Сергея полезли на лоб. Билан, всячески избегающий пошлых гейских шуток, вдруг заявляет такое. Еще и смотрит прямо в глаза, ожидая реакции. — Придурок, — процедил Лазарев. Снова кивок. — Да. — Иди ты в жопу, — почти беззлобно, просто чтобы как–то отреагировать. Изогнутый уголок рта, скептическая улыбка. — На это я тоже согласен. А ты? Сергей поджал губы, чтоб сдержать усмешку. Бушевавшая несколько секунд назад внутри буря схлынула как откатывающая с берега волна. В два шага оказавшийся рядом Дима прижал его спиной к стене, уперся ладонями по обе стороны от лица. Молчаливый диалог двух пар карих глаз: миндалевидные, отдающие болотной зеленью и червонным золотом в луче падающего в лицо солнечного света и огромные бархатные, цвета темного шоколада и крепкого кофе. — Я не хочу терять тебя. — Поздно. — Нет. Прошла всего неделя, и она была худшей в моей жизни, а, судя по тому, что я вижу — в твоей тоже. — Не думай, будто знаешь меня. — Я тебя знаю, Сереж. Знаю, что тебе плохо, как и мне. Знаю, что ты ничего не хочешь слушать, но придется. — Иди на хер. — Знаю, что когда ты злишься или нервничаешь, то начинаешь ругаться матом. — Иди на хер. — Видишь? А еще я знаю, что если дотронусь, ты заорешь. Поэтому я держу себя в руках, хотя мне очень хочется поцеловать тебя. Взгляд Сергея судорожно метнулся на губы. Такие знакомые, любимые. Он непроизвольно сглотнул и облизнулся, понимая, что это даже не палево, это капитуляция. Чувствуя горячее дыхание на лице, щекочущее касание челки на носу и скуле, прикрыл глаза от этой невыносимой близости. Он физически ощущал, как взгляд ощупывает кожу, ласкает, оставляя теплые следы. И этот запах, от которого вот–вот отключится мозг и он сдастся, и позволит всё. Распахнув глаза, Сергей в последний момент увернулся от поцелуя, поднырнул под руку Билана и выскользнул из капкана объятий. — Зачем ты приехал? — спросил, нахмурившись. — Я должен все тебе рассказать. — Рассказать что? Что передумал? — Я не передумывал, я с самого начала не хотел расставаться. — Так какого хрена?.. Дима вздохнул, как невыносимо тяжело начать говорить о том, что выглядит как бред: «меня вынудили», «я должен был прогнать тебя», «нам опасно быть вместе». Он не знал, с какой стороны подступиться к этой теме, чтобы не показаться сумасшедшим с еще более сумасшедшими отмазками. Как он скажет о таком Сергею сейчас, когда у него и без того едет крыша? — Это была ошибка. Лазарев сглотнул, ощущая, что становится нечем дышать, горло сдавило, как у висельника, из–под которого выбили табуретку. — Ошибка, значит… — прохрипел он. — Просто ошибка… То есть, тот мучительный кошмар, в котором он жил последние дни, всё, что чувствовал, то, из–за чего сердце расслаивалось кровавыми лоскутами — это все лишь следствие ошибки. — Прости меня, — выдохнул Дима. Он видел, что внутри Сергея вновь разыгралась буря: нервный блеск в глазах, истерично скачущие зрачки, подрагивающие ресницы, на виске проступила пульсирующая венка, а под кожей ходили ходуном желваки. Пальцы, сжавшиеся в кулак, побелели. Казалось, еще мгновение и случится взрыв. Тряхнув головой, Лазарев попытался отогнать подкатывающие к горлу спазмы. Изображение поплыло, раздваиваясь и расцвечиваясь разноцветными кругами. Как рыба, выброшенная на берег он стал хватать ртом воздух. Вцепился рукой в комод, боясь, что потеряет сознание. Зажмурившись, мотнул головой, попытался сделать вдох, но не смог. От нехватки кислорода вокруг замелькали черные мухи, плохо соображая, он взмахом руки постарался разогнать их. В тот же миг что–то сильно сдавило грудную клетку, так, что хрустнули ребра, от этого пробка внутри лопнула и в легкие потек воздух. Он вздрогнул от неожиданности, закашлялся, но стальное кольцо вокруг груди, которое на самом деле было руками Димы, не исчезло. Билан был в шоке от такой реакции, а, увидев, как Сергей сползает на пол, перепугался, но успел подхватить. Дернувшись, Лазарев грубо вырвался из его объятий. От резкого движения в глазах снова потемнело, и он прислонился к стене, чтоб не упасть. Дима бросился было к нему, но он сделал предостерегающий жест рукой. — Не смей, — предупредил угрожающе. Вся эта сцена, собственная реакция, непонятный приступ удушья и паники казались отвратительными. Он чувствовал себя так, словно с него сняли кожу и все нервные окончания обнажены. Ощущал стыд из–за того, что предстал слабым перед тем, кто причинил ему боль. Хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, оказаться где угодно, лишь бы не здесь. Он не был готов к этой встрече, Билан застал его врасплох своим внезапным появлением, причем не в самом лучшем душевном состоянии. Предшествовавшая этому ночная истерика вымотала психически, а алкоголь поверх транквилизаторов лишь усилил ощущение подавленности. Его застигли в нестабильном эмоциональном состоянии, когда любое слово могло спровоцировать новый взрыв. Потом Сергей увидел Диму с флаконом своих таблеток, а после услышал то, из-за чего окончательно потерял над собой контроль. Он ненавидел себя за то, что сам того не желая, оголил чувства, показав, как ему больно и почти ненавидел Билана за то, что он стал свидетелем всему этому. Находиться вместе в одной комнате было невыносимо. Понимая, что это очередная слабость, но ничего не в силах поделать с собой, он пошел прочь из спальни, по пути довольно сильно ударившись плечом о дверной косяк. Он едва не застонал от боли, из глаз брызнули слезы — осталось только разрыдаться и это будет достойным завершением гнусного спектакля под названием «Возвращение блудного Билана». Борясь с омерзением и злостью на себя, игнорируя попытки остановить, Сергей буквально влетел в ванную, но не успел даже закрыть дверь, как Дима зашел вслед за ним. Не придумав ничего лучше, Лазарев распахнул дверь душевой кабины и заскочил внутрь. — Сереж, что ты делаешь? — Иди на хер, — прошипел тот сквозь зубы. У Димы сердце кровью обливалось от происходящего, он видел, что ему плохо, видел отчаянное сопротивление, почти физическое отторжение. Он знал, что лазаревское самолюбие сейчас бьется в агонии. — Я не хотел, чтобы тебе было больно. Я несколько дней думал, как сказать… но здесь нет хороших идей, поэтому я просто соврал. Это худшее, что мне пришлось сделать в жизни. Худший выбор… Ты вправе не верить, но я хочу, чтоб ты знал: я здесь потому, что мне не все равно, и я хочу все исправить. В этом хаотичном сбивчивом объяснении отсутствовало главное — причина поступка. Но Сергей в своем эмоциональном блоке не обратил на это внимания и не понял, что Дима говорит о том дне, когда все закончилось. — Уходи, — процедил он. — Нет. Дима прислонился к двери, сквозь матовое стекло он различал силуэт Сергея, тот стоял спиной, не желая видеть его. Прикоснувшись ладонью к поверхности, погладил неподвижно застывшую за ней фигуру. — Прости меня… я не… Шум внезапно полившейся воды прервал его по полуслове, Сергей открыл кран, не желая ничего слышать. Дима вздохнул, он ударил слишком больно, но хуже было то, что он видел Сергея в момент максимальной уязвимости, и он этого не простит. Последний шанс достучаться — обнажить душу, разобрать ее на кусочки, рассказать о чувствах. Тогда они будут на равных, и возможно тогда Лазарев перестанет чувствовать себя раздавленным. И Дима заговорил, не заботясь слышно ли его сквозь шум воды: — После того, как тебя не стало в моей жизни, я ясно понял, какое важное место ты в ней занимал. Сейчас там пустота. От меня будто кусок отрезали. Не представляю, чем заполнить эту дыру. И хочу ли. Потому, что мне не нужны заменители, мне нужен ты. Это так странно, если бы три года назад мне сказали, что Сергей Лазарев будет играть значимую роль в моей жизни, я бы рассмеялся в лицо. Сейчас мне не смешно. Мне больно, потому, что приходится говорить «ты был», вместо «ты есть». И я не хочу, чтобы всё так и осталось в прошедшем времени. В горле засвербело и пересохло, и он замолчал. Сергей никак не реагировал на его откровения, он будто превратился в статую. Закрыв глаза, Дима почувствовал, как внутри разливается знакомая боль, а под веками закипают слезы. — Я так долго старался понять свои эмоции, осознать то, что чувствую. Долго шел к тому, чтобы признаться в этом хотя бы самому себе. Мне было страшно принять это. Но я больше не боюсь. То, что я ощущаю — сильнее всего, что было в моей жизни, и оно не помещается внутри. Прижавшись лбом к двери душевой кабины, он закрыл глаза и произнес внезапно охрипшим голосом: — Я люблю тебя. И я не знаю, как мне без тебя жить… Несколько секунд он стоял и слушал шум воды в душевой, затем дверь с щелчком приоткрылась. Подняв голову, Дима встретился глазами с Сергеем, тот смотрел на него и его взгляд больше не напоминал взгляд побитой собаки. Теперь он светился надеждой. Словно во сне он шагнул внутрь, сграбастал Лазарева и притянул к себе, чувствуя, как его руки сдавливают в ответном объятии, от которого хрустнули ребра. Как вцепляются в спину пальцы, глубоко в кожу впиваются ногти — потом останутся следы, ну и пусть, так даже лучше. Развернул Сергея, прижимая к стене, предусмотрительно выставив ладонь, чтобы он не ударился головой. Прильнул к жадным губам, проваливаясь в отчаянный и какой–то исступленный поцелуй, ощущая, как под теплым дождем, льющимся из душевой лейки сверху, промокает одежда. Помогая друг другу, они принялись избавляться от нее, срывая прилипшую ткань, как отжившую кожу. Не в силах удержаться, чтоб не целовать обнажающееся тело, не трогать, не гладить, не ласкать руками и ртом. Подставляя себя, изголодавшуюся и изнывающую плоть под умелые пальцы и жаркие губы. Задыхаясь в облаке водяного пара и хриплых стонах, рвущихся из груди от соприкосновения. Теряя себя и реальность в горячей тесноте любимого тела. Содрогаясь в настойчивых ладонях под горячий шепот на ухо. И продолжение в спальне — тягучее, как проникновение тел друг в друга, лицом к лицу, созерцая каждую эмоцию. Срываясь в бездонную топь, без надежды когда–нибудь обрести твердую поверхность под ногами. Забываясь в сладостных конвульсиях, каждой клеткой ощущая дрожь друг друга. После утомленные и обессиленные они лежали на кровати, подставив разгоряченную кожу ветру, залетавшему в распахнутую балконную дверь. Ни говорить, ни шевелиться не хотелось, лишь замереть вот так, ощущая теплое тело рядом. Видимо, оба задремали, потому, что когда Сергей открыл глаза, солнце с ковра переместилось к стене. Повернув голову, он увидел безмятежно спящего на соседней подушке Диму. Несколько минут глядел на его профиль, ощущая, как внутри разливается нежность. Потянулся и вздрогнул от ощущений, напомнивших о недавней физической близости. Повернувшись на бок, подпер голову и принялся рассматривать лежавшего рядом парня. Во сне Дима выглядел ранимым и беззащитным, хотелось обнять, спрятав от внешнего мира, чтобы ни с кем не делить. А еще он был красив, напоминая статуи древнегреческих богов: гладкий лоб, точеный профиль, упрямый подбородок, слишком чувственные для парня губы, опухшие от поцелуев, поцарапанные его, Сергея, щетиной. Подтянутое рельефное тело, золотистая кожа, изящные пальцы рук. И вся эта красота в его постели. Скользнув взглядом по груди, замер на расплывающемся под ребрами засосе, портящем всю эту безупречность. И делающем ее более реальной. Протянув руку, дотронулся кончиками пальцев. В этот момент Дима открыл глаза. — Привет, — сказал, встретив внимательный взгляд. — Что делаешь? — Любуюсь, — признался Лазарев. — И надеюсь, что ты меня за это не убьешь, — он погладил засос. Скосив глаза, Билан взглянул на кровоподтек. Перевел взгляд на Сергея. — Если обещаешь не убить вот за это, — он коснулся его ключицы. — Что там? — спросил Сергей, хотя догадывался. — То же самое. Оба были слишком несдержанны, и то, что оставили всего по одному засосу на теле друг друга, было даже удивительно. Лазарев улыбнулся замелькавшим в голове картинкам, как они не могут оторваться друг от друга. Но кроме этого в мозгу настойчиво всплыли недавние слова и признания. — Это правда? То, что ты сказал? — Что именно? — Что любишь. Дима посмотрел на него, кто бы сомневался, что самое главное Сергей услышал и запомнил. И его напряженный взгляд говорил о том, что ответ для него сейчас важнее всего на свете. — Правда. С трудом сдерживая вздох облегчения, Сергей закрыл глаза, будто дождался оправдательного приговора. — Я мечтал услышать это от тебя. Думал, сойду с ума, когда это случится. — И что, ты разочарован? — Нет, — он покачал головой. — Нет, я счастлив. Это самый счастливый день в моей жизни. Протянув руку, Билан тронул пальцами складку, залегшую между его бровями. Легонько постучал. — Тогда расслабь лицо. А то морщины будут. Сергей кивнул и выдавил из себя улыбку. — Ответное признание будет? — забросил удочку Дима. На самом деле он не рассчитывал на ответ, просто хотел посмотреть на реакцию. — Можно подумать, ты не знаешь о моих чувствах. Билан покачал головой. — Даже не догадываюсь. — Да брось, это же очевидно. К тому же было столько намеков. — Мужчины намеков не понимают. Нам нужно в лоб. Сам знаешь. — Да я вроде и так в лоб… Дима видел, что он смутился, не готовый к откровениям. — Ладно, Сереж, я не настаиваю. Он рывком сел, свесил ноги с кровати, собираясь встать, но тут Лазарев обнял его сзади, удерживая на месте. Прижавшись губами, выдохнул в шею: — Я тоже тебя люблю. Накрыв его ладонь своей, Дима прижал ее к груди, коснулся затылком Серегиного виска, потерся. И вдруг всё эмоциональное напряжение последних недель, переживания, тревога и постоянный круговорот мыслей схлынули, как волна с берега. Остались лишь эти объятия, дыхание на коже, прикосновение тела. Внезапно защипало в носу, а изображение перед глазами расплылось. Хорошо, что Лазарев этого не видит. — Теперь бросишь свои колеса? — Отвали, — хмыкнул Сергей и обнял его еще крепче. — Не знаю как ты, а я умираю с голоду. Может, чего–нибудь поедим? — предложил Дима. — Поддерживаю. Закажем в номер или в кафе пойдем? — Я бы сходил в кафе. — Окей. Кто первый в душ? — Хочешь — иди. Проводив его взглядом, Билан рухнул обратно на постель и тихонько рассмеялся от счастья.

***

Сидя в кафе, парни листали меню, выбирая, что поесть. — Как, по–твоему, что такое «авголемоно»? — спросил Сергей, полагая, раз Дима уже был в Греции, то и национальные блюда ему тоже известны. — Без понятия. — Rice soup with eggs and a lemon, — прочел описание Лазарев, состроил гримасу и перевернул страницу. — А «мусака», это, интересно, вкусно? — Ой, это классная штука, — кивнул Билан. — Что–то типа запеканки с мясом и овощами. — Так, я это хочу! — Я тоже буду. — И попить чего–нибудь. Они сделали заказ. Дожидаясь пока все принесут, любовались видом с открытой террасы. И друг другом – открыто, не смущаясь, будто заново осознавая действительность, в которой находились. Знать о чувствах друг друга, видеть их отражение на лице, их сияние в глазах, было новым, особенным, ни с чем несравнимым удовольствием. И оно буквально заполняло до краев. Оба молчали, находясь внутри этого ощущения, осязая его кожей и не решаясь нарушить словами. Сергей заговорил первым. – Ты сказал, что всё было враньём, но не сказал, почему. Вот так быстро они подошли к главной проблеме, о которой Диме предстояло поведать. Правда сейчас ему совершенно не хотелось этого делать, между ними только установилась идиллия, и испортить ее не было никакого желания. — Я расскажу. Завтра. Обещаю. И предупреждая вопросы и возражения, добавил: — Хочу провести этот день с тобой, и чтобы ничто его не омрачало. Пожалуйста. Глядя в его глаза, Лазарев кивнул. — Надеюсь, завтра ты не исчезнешь. Дима вскинул брови: — Почему я должен исчезнуть? Сергей метнул взгляд за его спину, где возвышалась крепость Паламиди, в которой он вчера загадал желание, удивительным образом сбывшееся и сидевшее сейчас рядом. Рассказывать об этом не стал, чтоб не показаться безумцем. — Потому, что все это похоже на сон. Или на сказку. Золушка вон тоже сначала съездила на бал, а потом осталась ни с чем. Надеюсь, что моя карета в полночь не превратится в тыкву. Протянув руку, Дима взял его ладонь в свою. — Это не сон, уверяю тебя. Бедро под столом прижалось к ноге Сергея, тепло поплыло по телу. Вторая рука легла на колено, погладила и сжала, вызвав стаю мурашек, метнувшихся вверх. Видя, как расширяются глаза и увеличиваются лазаревские зрачки, как он облизывается и сглатывает, Дима улыбнулся одними губами. Подушечки его пальцев скользили по ладони, водили по линиям, сжимали и массировали фаланги, переплетались пальцами, гладили и ласкали кожу между ними. Если бы существовало такое явление, как секс кистей рук, то это был он. — И Золушка в итоге получила принца и королевство, — отметил Билан. Принесли еду, и им пришлось разъединиться. Пока официант расставлял на столе тарелки, Лазарев смотрел на Диму и думал о том, что произошло за последние сутки. Это действительно напоминало сон: наслушавшись местных легенд, он загадал желание, а через несколько часов оно исполнилось. И это вызывало ощущение нереальности происходящего. Потому, что все случилось слишком быстро? Потому, что в жизни так не бывает, и мечты сбываются редко или не сбываются вовсе? Но ведь не галлюцинация же это: они вместе в Греции, сидят друг напротив друга в кафе, тело до сих пор сладко ноет после недавней физической близости, а колено под столом ощущает мягкое прикосновение — это все на самом деле, в настоящем времени и более чем реально. Сам факт, что Дима прилетел, открыл свое сердце, значил так много. Сергей смотрел на него, ощущая, как из глубины поднимается горячий поток и эмоции захлестывают с головой. Этот взгляд, слишком откровенный, слишком говорящий, слишком влюбленный смутил бы кого угодно, но не Билана. Он жадно впитывал эти ничем не прикрытые чувства, пьянея от их силы и честности. Ощущая покалывание в кончиках пальцев, мурашки на шее и нехватку воздуха в легких, когда хочется сделать вдох, а он бесконечный, потому, что у этой жажды нет дна. — Останешься до конца отпуска? — спросил Сергей. — Если не прогонишь. — То есть, уважительных причин возвращаться нет? — Если ты имеешь в виду работу, то да, в смысле — нет. — А не работу? — И не работу тоже. — И Кулецкая тебя не ждет? Дима покачал головой. Сергею даже в голову не приходит, что дело может быть не в работе и не в Лене. А ведь он почти проговорился. Удивительно, что запомнив все другое, Лазарев не обратил внимания на это. — Вот это была бы ситуация: бросить в Москве девушку, чтоб смотаться в Грецию признаться в чувствах парню. — Ей ты говорил, что любишь? — спросил Сергей. Опережая возражения, добавил: — Знаю, это не мое дело, но мне нужно знать. — Чтобы что? — Чтобы не так горько было видеть вас вместе. — Это смотря на какой ответ ты рассчитываешь. — Понятно, на какой. — А если услышанное тебе не понравится? — Ладно, проехали, — Лазарев вздохнул. Видя поджатые губы, нахмуренные брови и промелькнувшую на его лице тень обиды, Дима ощутил прилив нежности. — Ты мне напоминаешь ревнивую итальянку. Скандала не хватает, — улыбнулся он. Сергей не обиделся на сравнение с итальянкой. — Скандал можно организовать. Несмотря на попытку улыбнуться горестная морщинка на переносице не разгладилась и затаенная боль из его взгляда не исчезла. И Дима не выдержал. — Нет, ей я не говорил, — признался он. Несколько секунд Лазарев смотрел на него, переваривая услышанное, потом счастливая улыбка от уха до уха озарила его лицо. — Серег, детский сад какой–то.

***

После еды парни решили прогуляться по городу. Возле лифта толпилась группа туристов, когда двери распахнулись, все они хлынули внутрь. Людей было много, и кабина в одночасье напомнила консервную банку, набитую шпротами. Парни оказались прижатыми друг к другу вплотную. По дороге вниз они наслаждались вынужденной близостью, было необычно и волнующе, находясь в окружении людей, так беззастенчиво прижиматься друг к другу. Дома они себе такого позволить не могли. На улицу вышли слегка одуревшими, это короткое путешествие в позе бутерброда наэлектризовало обоих. Однако когда они сделали несколько шагов по мощеной дороге, физическое возбуждение уступило место совсем другим ощущениям. Их взору предстала уходящая под гору улица, вдоль которой выстроились двух– и трехэтажные дома с коваными решетками балконов, сплошь увитых цветами. Почти у каждой входной двери замер глиняный горшок или вазон с растением: хвойником, пальмой или цветущим кустарником. Чугунные уличные фонари, будто стражники, построились вдоль зданий, каменный тротуар сверкал на солнце, напоминая ковровую дорожку, спускающуюся прямо к морю. После шумного мегаполиса с высотками и автомобильными пробками все это вызывало чувство, будто очутился в другой реальности. И на несколько следующих дней эта реальность принадлежит им двоим. Рассматривая резную дверь дома напротив, Дима услышал какой–то щелчок и повернул голову. — Телеканал Муз–ТВ, программа «Папарацци», — улыбнулся Лазарев, наставив на него фотокамеру. — Улыбочку, пожалуйста. Дима рассмеялся, позволяя фотографировать себя. Сделав кадр издали, Сергей, продолжая щелкать затвором, приближался, меняя ракурс и точку съемки как истинный папарацци. Кружил вокруг, делая все новые и новые кадры. Билан сначала позировал, потом ему надоело, и он отобрал у него камеру. Пролистал несколько последних снимков, посмотрел на Сергея. — Да ты, блин, Энни Лейбовиц. — Кто? — переспросил Лазарев. — Не позорь мои седины. Не знать Лейбовиц — все равно, что не знать Ричарда Аведона. — Кого? — Это шутка? — Нет, я не разбираюсь в спортсменах, — невинно поморгал Сергей, а встретив изумленный взгляд, расхохотался, давая понять, что да, шутка. Глядя на него, смеющегося, разбрасывающего в разные стороны счастливые искры, Дима медленно поднял фотоаппарат и попросил: — Замри. Сдвинулся вбок, ловя свет, и нажал на спуск. И еще с десяток раз, благо Сергей фотографировался с удовольствием, без дурачества, замысловатых поз или кокетства. Просто улыбался, глядя в объектив, светясь неукротимой энергией горящего внутри огня. Именно его и хотел запечатлеть Дима. От того, как смотрел Лазарев, его бросало в жар, сохли губы и горло. А когда Сергей навис над ним, легшим на тротуар, чтобы снять с нижней точки, он замер, глядя мимо камеры в сияющие глаза с золотистыми прожилками. Несколько секунд рассматривал склонившееся лицо, улыбнулся в ответ на прячущуюся в уголках губ улыбку и щелкнул затвором, делая крупноплановый портрет. Потом сидя прямо на тротуаре, просматривал отснятое. Сергей пытался сверху заглянуть в экран, но он бликовал и видно было плохо. — Это никому нельзя показывать, — констатировал Дима. — А что там? Он протянул фотокамеру. Некоторое время Лазарев тоже рассматривал кадры. — Я как будто голый… твоими глазами, — озадаченно произнес, продолжая листать снимки. — Как ты так… Он перевел взгляд на Диму. — Ты вот так смотришь на меня? Тот неопределенно пожал плечами. — Искусство фотографии. Поднявшись на ноги, отряхнул джинсы. — Ладно, пошли отсюда, а то там люди с балкона уже на нас косятся. Несколько часов они бродили по городу, узкие ступенчатые улочки выводили то на небольшую площадь, то к старинному дому, то к фонтану. Первоначальное опасение, что можно заблудиться, быстро развеялось, оказалось, что это нереально — ориентиром служило море и старинная крепость Паламиди на вершине горы. Многочисленные кафе и кондитерские, из которых доносились аппетитные запахи, манили заглянуть, посидеть под навесом на террасе или в тени раскидистого дерева. Вечером, устав и проголодавшись, парни забрели в одну из таверн. В ожидании заказа, обсуждали увиденное и делились эмоциями этого дня. Слушая, как Дима рассуждает о крепости Бурдзи, которую они рассматривали с набережной, Сергей вдруг поймал себя на том, что именно этого давно хотел: вот так беззаботно сидеть вдвоем в кафе, спокойно беседовать и не париться, что их могут увидеть и что–то не то подумать. Это же сбывшаяся мечта — быть вместе, ни от кого не прятаться, чувствовать себя свободными, без страха и нервозности. Все равно, что вырваться на волю после долгого заточения. Опершись подбородком на сложенные ладони, он смотрел на беспечно болтающего Билана, чувствуя, как в груди плещется пламя, заполняя каждую клетку и распирая изнутри ощущением счастья. Дима понял, что Сергей не слушает его, когда тот дважды не отреагировал на реплику, подразумевающую ответ. Не меняя интонации, спросил: — Правда любишь? — Очень, — последовал ответ. И следом: — Что? — Проверка связи. У тебя такое блаженное лицо, как будто ты не здесь. — Я тут. Просто меня плющит от всего этого. От того, что ты рядом, что мы вместе, что мы здесь и у нас впереди больше недели наедине. И да, я люблю тебя. Еще вчера мне было больно от этого, а сейчас… Прижав под столом свое колено к лазаревскому, Дима взял его в капкан, зажав второй ногой с другой стороны. — Я больше никогда не сделаю тебе больно, — сказал он. — Во всяком случае, сознательно. Обещаю. Сергей почувствовал, что в носу защипало, а изображение перед глазами поплыло. Ощущая, как щекочет в горле, он сглотнул и принялся кусать губы, чтобы не дать себе заплакать. — И я никогда больше не стану тебе врать. Видя его состояние, Дима потянулся через стол и накрыл его ладони своими. Сжал, погладив пальцами. — Видишь, у тебя и принц, и королевство. И никакой тыквы, — напомнил он об их разговоре. — Кстати, уже полночь. — Блядская Золушка, — шмыгнул носом Лазарев, всхлипывая то ли от слез, то ли смеха. Обратно возвращались по залитым желтым светом фонарей улицам. Мимо распахнутых дверей ресторанов и баров, откуда доносились раскаты хохота и музыка — ночной город жил своей жизнью. Парни тоже смеялись над только им понятными шутками, проходя под балконами местных жителей и тревожа их в ночи, а потом резво удирали с места «преступления». В темных переулках Старого города они держались за руки и трогали друг друга, как подростки, понимая, что нигде больше не смогут себе этого позволить. Целовались не в силах удержаться, сходя с ума от ароматов цветущих растений и друг от друга. В один из таких моментов их увидела внезапно вынырнувшая из–за поворота группа девушек. На миг стихшее щебетание от открывшейся картины сменилось хихиканьем, а потом восхищенным возгласом: «Oh la la! Quels beaux garçons!» Дима и Сергей отпрянули друг от друга, ошеломленные этой встречей не меньше. Затем обе группы пришли в себя, поняв, что не представляют друг для друга опасности и разошлись каждая в свою сторону. На прощание одна из девушек обернулась и послала им воздушный поцелуй. А затем они вместе с подругами со смехом унеслись прочь. К моменту, когда за парнями захлопнулась дверь гостиничного номера, оба, раззадоренные эмоциями ночной прогулки и впечатлениями дня кипели, как готовый рвануть вулкан. В темноте на ощупь руки и губы нашли друг друга, вцепившись так крепко, что в поцелуе лязгали зубы, а одежда трещала по швам, срываемая с дрожащих от нетерпения тел. — Только не вздумай опять меня носить!.. — попытался предупредить лазаревские намерения Дима, но было поздно, Сергей подхватил его и поволок в спальню под возмущенные возгласы: «Кто у нас вообще Золушка?!».

***

Проснувшись утром, Лазарев потянулся и зажмурился от бьющего в лицо света. Прикрыв глаза ладонью, взглянул на огромное окно напротив — сквозь неплотно задвинутые шторы в комнату проникал солнечный луч, падая прямо на кровать. Сдвинувшись вбок, Сергей посмотрел на вторую половину постели — Дима спал, обняв подушку, и на его лицо тоже падал яркий свет. Удивительно, как ему удается так хорошо выглядеть во сне, даже с таким прожектором, высвечивающим каждую пору. Протянув руку, взял с прикроватной тумбы свой мобильник и сделал несколько кадров, понимая, что никто кроме него никогда не увидит эту красоту. От щелчков камеры Билан проснулся. — Доброе утро, — сонно улыбнулся, и нахмурился, увидев, что его фотографировали. — Снова программа «Папарацци»? — Очень красиво падал свет, — смущенно попытался оправдаться Сергей. — Не мог удержаться. — Лучше удали. — Ни за что. — Если кто–то увидит… — Кому я, по–твоему, это покажу? — Дай хоть посмотреть тогда. — Фиг тебе. Знаю я это «посмотреть». Прецеденты с удалением кадров под предлогом глянуть уже были, поэтому Сергей не верил таким просьбам. Завтракали на террасе у бассейна. В конце трапезы, Дима рассказал об ультиматуме Рудковской. И хорошо, что сделал это, когда они доели, иначе кусок не полез бы в горло. Сергей выслушал молча, и хотя внутри все пылало, в итоге выдал лишь краткое: — Вот дрянь. Видя потухший билановский взгляд, решил, что перестарался с эпитетом. — Извини. Я знаю, вы друзья… — После такого? — поморщился Дима. — Ну уж нет. — И что теперь? — Не знаю. Боюсь, что прилетев сюда, все испортил, вдруг она теперь сделает что–нибудь. Сергей смотрел на него, переваривая информацию. Он вдруг понял, о чем были сумбурные объяснения про худший выбор. Теперь он понимал, какое сложное решение ему пришлось принять, как буквально об колено нужно было ломать себя, сообщая, что хочет расстаться. Какой тяжелый был выбор — чувства или будущее любимого человека. И хороших решений здесь нет, независимо от выбора плохо будет всем. То, что Дима, наступив себе на горло, предпочел его, вызывало у Лазарева комок смешанных эмоций: восхищение, боль, благодарность, острое обожание и физическое возбуждение. А еще он четко осознавал, что только человек, который по–настоящему испытывает глубокие и сильные чувства, способен на такое самопожертвование. И этот человек сейчас сидит напротив, нервно обкусывая губы и хрустя суставами. Протянув руку, он взял его ладонь в свою, сжал беспокойные пальцы. — Я люблю тебя. — Ты возненавидишь меня, когда начнутся проблемы, — грустно улыбнулся Билан. — А они начнутся, потому, что я не должен был приезжать, не должен был рассказывать тебе. — Ты правда думаешь, что она на это пойдет? Ведь ей придется навредить заодно и тебе. На этой записи нас двое и показав меня, она засветит тебя тоже. А этого Яна точно не хочет. — Можно заблюрить лицо. — Для этого придется нанимать специалистов, а после убить их, чтоб не проболтались, — усмехнулся Лазарев. — Это слишком сложно. — Кто–то говорил, что запись никогда не всплывет, — напомнил Дима. — Кто ж знал, что в этом отеле такая усердная охрана. Эта ситуация казалась безвыходной, как и две недели назад, когда Билан в одиночку пытался найти решение. Сейчас было легче потому, что Сергей знал, но свет в конце тоннеля от этого не появился. Лазарев сомневался, что Рудковская сможет как–либо навредить ему, особенно за границей. Вот если бы запись показали по российскому телевидению, тогда скандал был бы ошеломляющий, а иностранцам на такое плевать. Но в отечественных СМИ это сто процентов не всплывет, потому, что рикошетом ударит по Диме, а собственноручно потопить своего подопечного, а заодно и себя, Яна не захочет. Сергей склонялся к мысли, что она вообще взяла Билана на понт, пользуясь его неосведомленностью рабочими делами Сергея, а для убедительности напугала в духе своего мужа Батурина. Дима придерживался мнения, что Рудковская при желании на многое способна и призывал не недооценивать ее и не сбрасывать со счетов возможности. — Ты вообще мог сказать, что мы оба напились, и нас понесло, что это была разовая акция и больше не повторится, — сказал Сергей. — Я бы предал себя. Нас. — Это была бы ложь во спасение. Дима покачал головой. — Это малодушие. Лазарев внимательно посмотрел на него. Во всей этой ситуации Дима открылся для него с новой стороны — принципиальный, твердо отстаивающий не только свои взгляды, мысли, но и чувства. Он будет защищать свою любовь ценой собственной жизни, предпочтет получить смертельный удар, но не отречется от нее. Для него признание совершенно точно не пустой звук. И этот парень любит его. Сергей ощутил спазм в горле. Как он мог поверить во всю ту чушь, что Дима нес неделю назад? Ведь его глаза не врали никогда. И этот взгляд, глубокий, обволакивающий, проникающий в самую душу — под его воздействием Сергей готов был наговорить разного: взрывающего мозг и привычную жизнь, безрассудного, эмоционально опасного для обоих, что будет не откатить назад, и что будет иметь последствия, к которым оба вряд ли сейчас готовы. Усилием воли и до боли укушенным языком он заставил себя молчать, отложив все предложения. Проговорив несколько часов и перебрав все возможные варианты дальнейших действий, они, в конце концов, нашли единственный доступный и разумный на данный момент выход: ничего не предпринимать до конца отпуска. И как бы безрассудно это не звучало, постараться по возможности забить на угрозы Рудковской и не позволять им испортить отдых. Все равно сейчас ни на что повлиять невозможно, поэтому изводить себя нет смысла. Как и принимать какие–либо решения до возвращения в Москву. — Надеюсь, баннеры по всему городу с кадрами из записи не появятся, — пошутил Сергей. — Смешно, — мрачно ответил Дима. — Я вообще не понимаю, чего ты веселишься. — Не знаю, наверное, я до конца не верю, что это возможно. И меня очень греет мысль о том, что ты сделал именно такой выбор. Хотя нужно было рассказать мне. — В следующий раз, когда возникнет подобная жопа — всенепременно. — Меня радует, что ты думаешь про следующий раз, — рассмеялся Сергей, увернувшись от полетевшего в него полотенца.

***

Когда люди счастливы, время летит незаметно. Вот и отпуск у парней проходил стремительно. За несколько дней они исследовали город, не переставая удивляться его компактности, восхищаться сочетанием средневековой архитектуры и современности, наслаждаться красками, формами, улыбчивостью лиц, вкусными запахами. Пробовали блюда местной кухни в многочисленных, каждый раз разных кафе. Однажды забрели на фермерский рынок, накупили фруктов и оливок и ели их весь день, гуляя по узким улицам Старого города, который исходили вдоль и поперек. Достопримечательности шли особым пунктом программы потому, что «оказаться в Греции и не сходить в археологический музей — это преступление». И пляжный отдых тоже был. Ровно один день. Сергею не особо нравилось бесполезно валяться, поджариваясь на солнце, но он честно отбыл эти несколько часов и даже почти не бухтел. Изо всех сил он старался получать удовольствие от ничегонеделания, устроившись рядом с растянувшимся на гальке Димой, и вот ему слияние с природой и ощущение давящих в позвоночник камней было по кайфу. Через темные очки Билан украдкой наблюдал за изнывающим от скуки Сергеем, который уже и книжку почитал, и камушки в воду побросал, и поплавал, и позагорал а прошло всего лишь полчаса, и, не зная, чем еще заняться, принялся фотографировать. Сначала пейзаж, потом его, потом части его тела. — У тебя красивые руки, — сообщил, просматривая отснятое. — И ступни. И шея. И губы. И член, — продолжал накидывать комплиментов Лазарев. — Ты и это снял?! Отобрав у него камеру, Билан впился глазами в дисплей. — Сереж, ну ёшки-матрёшки! — воскликнул, глядя на очертания собственных гениталий крупным планом через ткань плавок. Полистал еще лазаревских шедевров, среди которых была ямка между ягодицами, виднеющаяся из приспущенных трусов, дорожка волос, ведущая к паху от пупка, сосок, лежащая на животе ладонь и отдельно пальцы. — Вот это ты наснимал расчлененки. — Ну красиво же. — Что ты будешь делать с этой красотой? — усмехнулся Дима, не представляя, по какому назначению использовать такие снимки. — Буду дрочить одинокими вечерами, когда тебя не будет рядом. Вернув ему фотоаппарат, Дима лег обратно, надеясь, что теперь он успокоится и даст понежиться на солнце. Закрыл глаза и расслабился, слыша, что Сергей тоже затих. Через несколько минут совершенно будничным тоном, будто спрашивал который час, Лазарев произнес: — Может, отойдем подальше, и я отсосу тебе? У Димы глаза на лоб полезли. Хорошо, были спрятаны под очками. Лицо он смог удержать в невозмутимом состоянии, не собираясь вестись на провокации. Хрена себе предложение. Лазарев, конечно, тот еще подстрекатель, но это даже для него слишком. А если взять и согласиться? И пусть отдувается. Тогда придется пилить черти куда, ища безлюдную глухомань ради пятиминутного минета. Ну на фиг. И он ответил спокойно, словно ему не оральный секс предложили, а прыгнуть с утеса. — Я понимаю, что тебе скучно, но потерпи еще часок, ладно? Видя, что шокировать не удалось, Сергей угукнул и улегся на полотенце. Надолго его не хватило и минут через пятнадцать он навис над Димой, загородив тому солнце. Подняв очки, Билан посмотрел на него, вопросительно изогнув бровь. — Я хочу облизать тебя с головы до ног, — поделился очередным желанием Сергей. — Прямо здесь? — Могу здесь. — И прямиком в каталажку за непристойное поведение. Сереж, уймись, а? — Я сейчас сдохну от скуки. — Иди ракушки пособирай, — посоветовал Билан. — Блядь, я как с ребенком на пляже, у которого шило в жопе и он не может спокойно посидеть дольше пяти минут. — Лучше шило, чем вот это вот… — начал Сергей и замолчал, увидев, как Диму сотрясает хохот. — Что? — с улыбкой спросил он. — Лазарев, обожаю. — Взаимно. Может, пойдем уже? — Полчаса. И всё. Выдержишь? И оставив его, Билан пошел искупаться в море напоследок. Сергей его примеру не последовал, он только недавно высох, мокнуть снова не хотелось. Поэтому сидел и смотрел, как плавает Дима, а когда он выходил из воды, взял фотокамеру и покадрово запечатлел весь его путь от берега до полотенца. Видя как от налетевшего ветра кожа покрывается пупырышками, сглотнул и впился взглядом в капли воды, стекающие по груди и животу. — Ты весь в мурашках… Хочу потрогать… и поцеловать… — тихо простонал он, наблюдая, как Дима вытирается. — Не пойму, тебя плохо трахают что ли? Что за ария мартовской кошки? — Меня трахают охуительно. Поэтому я все время хочу еще. Накинув ему на плечи свое полотенце, укрывая почти до середины бедра, Дима потянул за края этого импровизированного балахона, придвигая к себе. Его правая рука метнулась вперед, прижимаясь к выпуклости в плавках. Сжала и, немного помассировав, отпустила. — Будет тебе еще, — сказал Билан, и расширившиеся зрачки его глаз светились обещанием. Лазарев задохнулся, сглотнул, глядя на него, чувствуя, как поток крови горячо приливает к члену и растягивает эластичную ткань трусов. Запахнув на себе полотенце, чтобы спрятать стояк, он вдруг понял, что получил то, на что настойчиво напрашивался последние полчаса. — И что мне с этим делать? — он скосил глаза вниз. — Сходи, искупайся в море, вода очень освежает. Заодно остынешь. — Издеваешься? По улыбке Димы понял, что таки да, издевается. — Может, зайдем в кабинку для переодевания и ты… — встретив билановский взгляд, Сергей осекся, сдерживая очередное непристойное предложение. — Что? Подрочить тебе? — Хотя бы. — Обойдешься. Терпи до отеля. Ужинали они на террасе гостиничного ресторана, потому, что после того, что было по возвращении в номер, сил идти куда бы то ни было, не осталось. Тем не менее, Лазарев не мог спокойно усидеть на месте, постоянно ерзал, циклясь то на руках, то на губах Димы и вспоминал, где были эти пальцы, и что делал этот рот полчаса назад. И даже пережитый недавно оргазм не спасал от стремительно зарождающегося в глубине возбуждения. Он смотрел на сидящего напротив парня и чувствовал, как пульсирует в паху, и становятся тесными штаны между ног. — Я хочу тебя. Билан перестал жевать и поднял на него глаза. — Ты прикалываешься? У него у самого в мышцах разлилась приятная усталость, а в ушах стояло эхо Серегиных посткоитальных стонов. Лазарев сегодня был неуемен, как будто они не занимались сексом каждый день и каждую ночь, как будто абсолютная свобода и вседозволенность не сорвали стоп–кран, вызвав гормональную бурю, как будто остались позы и поверхности в номере, которые они еще не освоили. Как будто остались на теле не заласканные и не зацелованные места. Сергей покачал головой. Взяв его ладонь, прижал к своей ширинке, чтоб Дима смог убедиться, что не прикалывается. Об этом же говорил и безумный блеск в глазах. — Охуеть, — непроизвольно вырвалось у Билана. — В тебя вселилась какая–то древнегреческая хрень, которая теперь затрахает нас обоих до смерти? Сергей растянул губы в улыбке. — Просто у меня от тебя едет крыша. И всё остальное. Хотя мысль о древнегреческой хрени я бы со счетов не сбрасывал. Ему самому есть не особо хотелось, поэтому ковыряясь в салате, он наблюдал за здоровым аппетитом Димы, расправляющегося с ужином. Как он держит вилку, как жует, как слизывает с пальцев масло. Как его губы прикасаются к чашке, как дергается кадык, когда глотает, как облизывается, вытирает рот салфеткой. Заметив, что Лазарев глаз с него не сводит, Дима поджал губы. — Я подавлюсь, если будешь так смотреть. — Я знаю прием Геймлиха, — подвигал бровями Сергей, и Билан рассмеялся, вспомнив, как однажды он уже попытался применить его. — Ты так сексуально ешь. Хочу быть твоей вилкой, чтобы меня так же облизывали. — Я себя чувствую жертвой домогательств. — Хочу трахаться всю ночь. И весь завтрашний день, — продолжал делиться фантазиями Лазарев. — Сереж, тебя надо в церковь сводить, чтобы над тобой провели обряд экзорцизма, а то ты что–то совсем… Дай мне доесть, а? Сергей сделал жест, будто закрывает рот на молнию и, откинувшись на спинку стула, замолчал. Смотрел на Диму, таскал из вазочки оливки, но больше ни слова не сказал. Казалось, приступ похоти его отпустил. В конце трапезы, проверяя реакцию, Дима спросил как бы между прочим: — Не хочешь прогуляться? Лазарев, который дождаться не мог, пока ужин закончится, посмотрел на него и, придвинувшись ближе, произнес: — Я хочу повалить тебя на пол и сорвать одежду. Взять в рот твой член, облизывать, сосать и гладить языком. Хочу засунуть в тебя пальцы и ласкать, пока ты не закричишь и не кончишь мне в лицо. Хочу ощущать твой вкус, и чтобы твоя сперма стекала у меня по подбородку… а прогуляться — нет, не хочу. Несколько секунд Дима смотрел на него, понимая, что лазаревская похоть никуда не делась, и было видно, как от услышанного расширились зрачки, превратив его карие глаза в черные. Облизав губы, он сглотнул: — Тогда чего мы здесь сидим?.. …Тело было раскалено до предела от возбуждения и ласк Сергея, чьи горячие пальцы и пылкий рот заставляли мозг отключаться от реальности. Пока он осуществлял свое желание «облизать с головы до ног», Дима метался, покрываясь мурашками и подставляя тело под губы и язык. Казалось, все нервные окончания обнажились, и любое прикосновение вызывало сильнейшую реакцию, как брошенный в воду камень, от которого в разные стороны расходились круги. Видя, как волоски на его коже стоят дыбом, а каждое касание заставляет сотрясаться от нетерпения, Сергей понимал, что хочет быть внутри, когда его накроет оргазм. Хочет ощущать дрожь и пульсацию, слышать сердцебиение. Чувствовать, как его сжимают изнутри. Оторвавшись от трепещущего тела, взял с прикроватной тумбы тюбик со смазкой. Снял крышечку, чтобы выдавить на пальцы, но Билан, поняв его намерения, подставил свою ладонь. Сергей машинально нажал на тюбик, а потом смотрел, как размазав смазку по пальцам, Дима приставил их к своему сфинктеру и ввел внутрь, кусая губы от дискомфорта. Глядя, как он растягивает себя, порывисто и нетерпеливо, Сергей думал, что сделал бы это бережнее. Это было бы дольше, но не с такими ощущениями, от которых лицо искажается болью. Сжал его ладонь, заставляя остановиться. Успокаивающе поласкал измученную кожу, заменяя его пальцы своими, мокрыми и скользкими от лубриканта, осторожно вошедшими внутрь. Надавил и погладил, чувствуя, как дрожит и раскрывается тело. Двигается навстречу, нанизываясь на пальцы, ускоряя темп, будто насилуя руку и в то же время отзываясь на каждое касание изнутри. Как завороженный Лазарев смотрел на это слияние, не в силах оторвать взгляд или сглотнуть, смочив высохшее горло, забыв про собственное тело. В реальность его вернули вонзившиеся в бедро ногти и хриплый вздох: — Я сейчас кончу… Иди ко мне… Вытащив пальцы, он приставил изнывающий член, надавил и одним движением вошел, едва не застонав от жара и обволакивающей тесноты. Тело горячо приняло его и через несколько фрикций дернулось и затряслось, пронзенное оргазмом. От мысли, что он в эпицентре удовольствия, Сергея так торкнуло, что он толкнулся лишь несколько раз, и его самого скрутило судорогой. Кончая, он чувствовал, теплую сперму на животе и бедрах. Под действием эмоционального порыва и желания перемазаться физиологическими жидкостями любимого человека, он опустился на руках и глубоким движением подался вперед, проведя своим телом по телу Димы, размазывая семя между ними. А потом лег сверху и закрыл глаза… — Малыш. Услышав голос сквозь пелену забытья, Сергей открыл глаза. Встретил внимательный взгляд Димы. — Ты как? — спросил тот. — Хорошо, — он удивленно поднял брови. — А что… — Ты стонал, а потом вырубился. — Я что, уснул? Дима кивнул. — И долго?.. — Минут пятнадцать. — Хоть не храпел? — Нет, но пускал слюни мне на плечо. Глаза Лазарева изумленно распахнулись, взгляд метнулся на то место, где только что лежала голова. Для пущей достоверности потрогал — кожа была теплой и сухой. Потом до него дошло, что это шутка. — Видимо, из меня древнегреческая хуйня вышла. — То есть, трахаться всю ночь и весь завтрашний день ты больше не хочешь? Сергей помотал головой. — Нет, трахаться не хочу. Заниматься любовью — да. — Понятно, хуйня трансформировалась во что–то более милое. — В хуйнюшечку, — улыбнулся Лазарев, после чего они долго хохотали и старались безболезненно отклеить себя друг от друга во всех местах, чтобы дойти до душа.

***

На следующий день с самого утра зарядил дождь. Небо было затянуто тучами и никакого просвета не наблюдалось. Намеченный поход в единственную не осмотренную достопримечательность — крепость Паламиди, пришлось отложить. Глядя как упругие струи бьют по поверхности бассейна, отчего та напоминала емкость с кипящей водой, Дима думал о том, что им осталось побыть вместе всего два дня. И сегодняшний как нельзя кстати располагает к тому, чтобы подумать о том, как они будут жить дальше. Подошедший сзади Сергей обнял за талию и положил подбородок на плечо, рассматривая залитую дождем террасу. Его настроение было схожим, молчаливым и задумчивым, как будто дождь отрезвил обоих, смывая безумие поглотившей их страсти и беззаботности. Стиснув его ладонь, Дима почувствовал, как сильнее вжимается в него Сергей — тоже чувствует, как утекает их время, будто песок сквозь пальцы. — Как ты хочешь провести этот день? — спросил Билан, поворачиваясь к нему лицом. — С тобой. Здесь, в номере. Заказать еды, может, чего–нибудь выпить. Разговаривать. Целоваться. Любить друг друга. От того, как Сергей описал свои желания, у Димы внутри разлилось щемящее тепло. Потому, что он обрисовал ровно то, чего он сам хотел. Теми же словами, без пошлости, вульгарных определений и шуток. Оба одинаково хотели провести их предпоследний день наедине в этом городе, ставшем их личным райским садом. Билан кивнул, чувствуя жаркий сгусток между ребер. Закуски и вино простаивали на передвижном столе в гостиной, который прикатил официант. Когда за ним закрылась входная дверь, Сергей, взял Диму за руку и повел в постель. Снимая друг с друга одежду, трогая и целуя, переплетаясь шепотом и запахом, оба ощущали не только телом, но и подсознанием, что это что–то совсем иное, не похожее ни на что, что было прежде. До. Друг друга. Этого дня. Этого момента. Не страсть и не секс, и даже не любовь. Что–то проникающее глубоко внутрь, под кожу, в кровь, уносясь прямо к сердцу, вплетаясь в ДНК, забираясь в каждую клетку, становясь частью, химическим элементом, без которого невозможно. — Я ни к кому никогда не чувствовал ничего подобного, — сказал Сергей, когда потом они лежали и обнимались под аккомпанемент дождя за окном. — Я тоже, — признался Дима. — Мне кажется, это была любовь с первого взгляда. Никогда в это не верил, но когда увидел тебя там, в Юрмале… когда ты посмотрел на меня… внутри что–то щелкнуло и ни о чем другом я больше думать не мог. А после пляжа… Удивительно, что мы тогда вообще победили, «Smash!!» я имею в виду. У меня мысли совсем не о конкурсе были. — Вот у меня мысли были не о конкурсе и это видно по результату. А ты со своим первым местом молчал бы. — Особенно тяжело дался финал, — продолжил откровенничать Сергей. — Я боялся забыть слова потому, что перед глазами стояло твое лицо, когда после всего, что было, ты сделал вид, что не знаешь меня. И это было больно. Притянув к себе, Дима поцеловал его в висок. — Прости меня. Подняв голову, Сергей посмотрел на него. — Простил. Опершись на его грудь, приподнялся и спросил: — А та девица, с которой ты целовался на вечеринке — как ты устроил, чтоб я вас увидел? — Какая девица? — удивился Билан. — Ты даже не помнишь. Я чуть с ума не сошел, выхожу на улицу, а вы зажимаетесь у входа. — Сереж, я не специально. Мне просто нужно было почувствовать себя… ну, нормальным, потому, что я ведь тоже думал об этом. Что со мной что–то не так. Боялся, вдруг теперь на парнях заклинит. Начнет хотеться фиг знает чего. — «Фиг знает чего» — это чего? У нас ничего такого не было, чтобы тебя могло заклинить. И вообще, один раз — не… — Иди ты на хрен! — рассмеялся Дима. — Ты мне, кстати, всю личную жизнь испортил. Лазарев изумленно вскинул брови. — Ну–ка в этом месте поподробнее. — Я больше не мог нормально воспринимать минет. Стоило закрыть глаза, и я видел тебя. Потому, что никто лучше тебя этого не делал. — Ну хоть в чем–то я лучший, — ухмыльнулся Сергей. — Ты лучший во всем. Для меня так точно. Сергей внимательно посмотрел на него. — А ты лучший для меня. И вообще. И тихо пропел: — And I’m your number one fan… — …baby I’m your number one fan, — на второй строчке включился Билан, глядя на него. — Может нам правда спеть дуэтом? — Надо подумать. — Кстати, на счет минета. Девки вообще не умеют сосать, — констатировал Лазарев. — Сомневаюсь, что и ты сможешь отлизать так, чтобы кому-то из них понравилось. — Я и пытаться не стану. Зато ты наверняка сможешь. С твоим–то языком. Той телке в Юрмале понравилось с тобой? — Не знаю… — Класс. Ну хоть не только на меня тебе было насрать. — …потому, что не спал с ней, — договорил Дима. — И мне было не насрать на тебя. Меня трясло от нервов с тобой рядом, и я не знал, как себя вести. Поэтому держался подальше. Он усмехнулся и покачал головой. — Офигеть, ты ревнивый. И злопамятный. Пять лет прошло, а ты все в подробностях помнишь и ковыряешься в этом. — Потому, что у меня это болит. — Все еще? — Ладно, уже меньше, — согласился Сергей. Посмотрев на него, Дима запустил руку под простыню и положил на лазаревский пах. — А так? — Ну… — он рвано выдохнул, когда пальцы принялись гладить. — Так лучше… В смысле, меньше… в смысле, почти не болит… — А вот так?.. Наклонившись, Билан провел языком, а потом взял в рот твердеющий член. — Оох… — только и смог выдохнуть Сергей прежде, чем его мозги окончательно отключились. …Открыв глаза, Дима увидел, что дождь все еще идет. А Сергея рядом нет. Похоже, он задремал и не заметил, как тот встал и ушел. Меланхоличная дождливая погода способствовала сонному настроению, как и физическая усталость — секс та еще нагрузка, а они сегодня только и делали, что предавались любви. После очередного раза, его, похоже, и сморило, хотя обычно он был выносливее Лазарева, который тратил себя без остатка. Поднявшись, он натянул на голое тело тонкие спортивные штаны и выглянул на террасу. Придвинув шезлонг к краю навеса, Сергей полулежал, позволяя брызгам дождя попадать на босые ноги. Рядом на столе стояла бутылка и два бокала — один пустой, во втором темнела рубиновая жидкость. — Как вино? Сергей повернул голову, улыбнулся, увидев его. Потом наморщил нос, выражая отношение к выпивке. Протянул руку, зовя к себе. Дима подошел, и Лазарев обнял его снизу. Ладонь уютно легла чуть выше копчика, зацепившись пальцами за резинку штанов. Прижался головой к бедру, жмурясь от ласки зарывшихся в волосы пальцев. Все это было так тепло, по–домашнему, как у пары с многолетними привычками и нежностями, которые не требовали слов. Пододвинув второй шезлонг, Билан сел рядом. Плеснул вина в пустой бокал, отхлебнул, покатал во рту, пробуя на вкус и отмечая специфическую кислинку, которая, видимо и не понравилась Сергею. — О чем думаешь? — спросил, наблюдая отрешенно блуждающий за пределами террасы взгляд. — О том, как жить, когда всего этого больше не будет: этого вида, моря, ощущения свободы. Тебя. — А я куда денусь? — Надеюсь, что никуда. Просто это больше не будет 24 на 7. А снова несколько часов в месяц. Или в два. А то и в три. Опять делать вид, что мы просто знакомые. И еще Рудковская… — Сергей вздохнул и взял со стола свой бокал, глотнул, поморщился и вернул на место. Вино ему явно пришлось не по вкусу. — Знаешь, я подумал — похер, пусть отправляет этот диск, куда хочет. Ну не будет контракта и хрен с ним. Будет что–то другое. — А я подумал, что нифига она не сделает. Ты прав, это слишком рискованно — засветить нас обоих, а рисковать она не станет. Но вот то, что я на это повелся… — Дима поджал губы и нахмурил брови, вспоминая, что пришлось пережить. Видя, как эмоции отражаются на его лице, и оно начинает превращаться в гримасу боли, Сергей протянул руку и дотронулся до плеча. — Эй, — позвал он. — Дим. Ты не знаешь, на что она пошла бы, поэтому даже не думай… — Я такого наговорил… Изорвал всё в клочья. Буквально ногами топтал эмоции… Он замолчал и зажмурился, чувствуя, как внутри разливается жгучая лава. Поднявшись, Сергей пересел со своего шезлонга Билану на колени. Обнял за шею. — Дим–Дим, посмотри на меня, — попросил, беря в ладони его лицо. — Не смей винить себя ни в чем, слышишь? Ты сделал так потому, что у тебя не было выбора. Все хорошо. Ты приехал. Мы здесь вместе, как и хотели. Мы просто вместе. Он погладил пальцами его лицо. — И у меня сбылась мечта — ты наконец–то сказал, что любишь. Я так хотел этого, так надеялся, так ждал… И если бы не вся эта хрень, вообще неизвестно, когда бы это случилось, — Сергей улыбнулся. — В отпуске и случилось бы, — Дима тоже попытался выдавить улыбку. — Я бы тебе точно признался. Из меня это давно рвалось. Потом вдруг став серьезным, Лазарев спросил: — Что мы будем делать дальше? Как мы будем? Я не смогу как раньше. Теперь я знаю, как это — быть с тобой и не смогу не быть… — Мы будем, — твердо сказал Дима. Глядя в глаза и видя, как он серьезен, Сергей верил ему и знал, что так и будет. Все это время Билан гладил обнажившуюся полоску озябшей кожи на его пояснице, там, где задралась майка и сползли штаны. Водил ладонями, слегка массируя, чтобы разогнать кровь и согреть. Потом заметил, что Сергей теряет нить разговора, его взгляд становится рассеянным и будто проваливается в никуда. Он не сразу связал это со своими прикосновениями, лишь когда пальцы скользнули глубже под резинку, сжали, погладили и замерли в ложбинке между ягодицами, Дима понял, что лазаревский взгляд плывет именно от этого. Видя, как он закрыл глаза, отдаваясь ощущениям, улыбнулся. Продолжая ласкать, наблюдал, впитывая каждую эмоцию. — Как ты так делаешь?.. — тихо произнес Лазарев. — Делаю что? — Что я постоянно хочу тебя. — Это не я. Это твой мозг. — Задницу мне сейчас тоже мозг наглаживает? — У тебя офигенная задница. Сергей хмыкнул. — А у тебя офигенные комплименты для того, кто шугался меня и своих желаний несколько лет назад. Он охнул от очередной ласки. — Обожаю твои пальцы, — привстал, чтоб Диме было удобнее трогать его, и ткнулся пахом в его эрекцию. Скосил глаза на дыбящиеся штаны, сполз вниз, стащил их с бедер. — Вот это точно мозг понаделал, — сказал он, рассматривая открывшуюся картину. — Я тебя даже не трогал. Но сейчас буду. Дима вздохнул, и закрыл глаза, отдаваясь губам Сергея. А потом сквозь шум дождя и пелену откатывающегося оргазма слушал, как он сетует: «В тебе уже ни фига не осталось». И сам Лазарев, устроившись рядом на боку, едва дышал и очумело смотрел, как Дима слизывает с ладони, которой только что довел его до разрядки, вязкий сгусток со словами: «Я думаю, нам обоим на сегодня хватит. Не знаю, как ты, а я затрахался во всех смыслах». И рассмеялся. Сергей присоединился к нему, едва не рухнув с шезлонга, который совершенно точно не был предназначен для двоих и того, чем они на нем занимались.

***

К вечеру дождь закончился, небо очистилось от туч, выглянуло солнце, а вместе с ним и парни решили выбраться в город. Пройдясь по мокрым после ливня улицам, раздумывали, то ли еще погулять, то ли засесть в каком–нибудь кафе и перекусить. Солнце едва стало клониться к закату, удлинив тени и раскрасив все мягкими красками. Сияющий тротуар, отливающие янтарем стены зданий и листья деревьев, играющая музыка и собирающийся на площади народ — ночная жизнь Нафплиона вот–вот должна была начаться. Бросив взгляд на возвышающуюся над городом крепость Паламиди, Сергей вдруг четко понял, что им нужно делать. — Пойдем, — сказал он, тронув Диму за плечо. — Куда? Он кивнул поверх его головы. Билан обернулся, посмотрел, перевел взгляд на Сергея. — Сейчас хочешь туда? — спросил с сомнением. — Не слишком поздно? Скоро солнце сядет. — В этом и смысл, — загадочно улыбнулся Лазарев. Несмотря на усталость в теле от физической нагрузки длиной в целый день, наверх к форту по каменистым ступенькам они поднялись довольно быстро. Огненное светило только–только начало опускаться в морскую пучину, и вид открывался потрясающий. Глядя, как восторженно Дима впитывает этот пейзаж, каким восхищением горят его глаза, Сергей жалел, что не привел его сюда раньше. Признания в любви, их взаимные чувства и все вновь открывшиеся обстоятельства, а так же накрывшая их безудержная страсть так ошеломили его, что миф с исполнением желаний совсем вылетел у него из головы. — Господи!.. Это невероятно! Это просто офигенно! О, боже, мои глаза! — потрясенно восклицал Билан. Сегодня кроме них здесь никого не было. Поэтому Сергей подошел к нему, обнял сзади и зашептал в затылок, зарываясь губами в волосы: — Существует легенда, что если подняться сюда на закате и загадать желание, то оно сбудется. Я попробовал — работает. Дима повернулся к нему. — И что ты загадал? — Тебя. Чтобы ты приехал. И буквально на следующий день… — И ты только сейчас об этом говоришь? Где мой список! — рассмеялся Билан и Сергей вслед за ним. Стоя у каменного ограждения, подставив лица лучам заходящего солнца, расцветившим две пары карих глаз золотом, переплетясь сердцами и пальцами, они отправили в закатное небо свои желания — два отдельных, бывших по сути одним на двоих. Спустившись в город, поужинали на открытой веранде кафе, потом перебрались внутрь, после дождя на улице было прохладно, а они, хоть и подогреваемые собственными чувствами, не могли противостоять природе и ночному ветру. Столик на двоих в укромном уголке, сладкая наливка, закуски, разговоры и жар сердец — так они провели эту ночь в ожидании момента, когда можно будет идти встречать новый день, свой последний в этой стране и в этом городе. Рассвет застиг их на набережной. Глядя, как солнечный шар медленно появляется из облачной дымки, парни старались запомнить все оттенки стремительно меняющихся красок и цветов. Как быстро светлеет горизонт, как небо из черничного становится нежно сиреневым, а затем золотистым. Они во все глаза смотрели на эту магию природы, задыхаясь от переполнявшего восторга и восхищения, дрожа от пронизывающего утреннего ветра и прижимаясь друг к другу, чтоб немного согреться. В отель возвращались, купаясь в золотых солнечных лучах, обалдевшие от красоты нового дня, в два горла распевая «На берегу неба» и пугая ранних прохожих необузданной энергией молодости и взаимной влюбленности. Переполненные эмоциями и впечатлениями, замерзшие, но счастливые, зная, что никогда не забудут эту ночь.

***

Следующий день, словно эпилог их отпуску, проходил спокойно и размеренно, как у пары с многолетним стажем: завтрак, который был скорее обедом — после бессонной ночи в городе они выползли из спальни лишь ко второй половине дня. Тихие посиделки у бассейна с рассматриванием сделанных фотографий, удаление неудачных кадров, перекидывание снимков с одной флэшки на другую, чтобы у обоих был полный набор. Сергей, наблюдая за манипуляциями Димы, встал со своего стула и пересел к нему на колени, обняв за шею — в эти последние совместные часы ему хотелось быть как можно ближе. Запомнить ощущение тепла, прикосновение кожи, запах, как обнимают руки, как тело чувствует изгибы другого, мышцы, суставы, волосы, мягкие и твердые части. Не в сексе, а просто в быту, обыденности. Поэтому он улыбнулся, когда Билан, буднично обняв его за талию, просто продолжил заниматься своим делом. Завтра Дима возвращался в Москву. Один. Сергей улетал на сутки позже. Может это и казалось излишней конспирацией, но они так решили и собирались придерживаться плана. Днем, бродя по ставшим родными улицам, оба остро ощущали, что эта прогулка — последняя совместная и оттого безрадостная, с физически осязаемым налетом грусти. Как и многое другое. Например, посиделки на полюбившейся скамейке. Или бросание монеток в фонтан с безмолвной надеждой вернуться. Неспешное фотографирование напоследок, и заглядывающий через плечо Димы в экран фотокамеры Сергей, старающийся ненавязчиво коснуться подбородком или погладить ладонью, вызывая горячие спазмы в билановской груди. Попытки беспечно болтать и шутить, негласно признанные неуклюжими, были оставлены. И молчаливое зависание над рожком с тающим мороженым в уличной кондитерской казалось комфортнее ничего не значащего обсуждения доносящейся откуда–то народной музыки. И если днем еще как–то можно было терпеть и даже держать себя в руках, к вечеру стало почти невыносимо. Во время ужина в гостиничном ресторане нервозность ощущалась физически, проявляясь в хаотичных движениях беспокойных пальцев, теребящих скатерть или постукивающих по бокалу. Колено Сергея, прижимающееся под столом к ноге Димы, подрагивало от мелкой дрожи, и ничто не могло ее унять — ни теплое прикосновение бедра, ни успокаивающее поглаживание. Прощальный вояж по набережной в последних отсветах дня и с трудом сдерживаемое желание вцепиться друг в друга. Шум волн, бьющихся о берег, звук шагов, рука Сергея, нашедшая в темноте ладонь Димы, судорожное переплетение пальцев — намертво, до хрустнувших суставов. В номере Билан принялся собирать чемодан, ругая себя за то, что не сделал этого днем, когда эмоциональное состояние было спокойнее. С каждой сложенной вещью ощущал, как рвутся нити эмоций, которыми сам себя пришил к этому месту. Сергей не в силах наблюдать за этим, ушел к бассейну. Периодически зависая, Дима кое–как упаковался, застегнул молнию на чемодане. Присел на край кровати, оглядел комнату. Здесь он был счастлив. Хотя почему «был» — всё еще. Нужно найти Сергея. Тот сидел на краю бассейна, свесив ноги в воду. Присев рядом, Дима легонько толкнул его плечом. — Собрался? — спросил Лазарев. — Угу. Знаешь, я тут подумал — не провожай меня завтра. — Почему? Потому, что от твоего взгляда я сойду с ума и не смогу уйти, хотелось ответить Диме, вместо этого он выдал другую версию, чтоб окончательно не добить находящегося на грани Сергея. — Потому, что там я не смогу поцеловать тебя. А мне захочется. — Ладно, — согласился он, понимая, что не только ему сейчас тяжело. А на переносице вновь залегла горестная складка. — Знаю, ты хотел пойти, но лучше не стоит. Попрощаемся здесь. — Ты прав. Пора возвращаться в реальность. Полночи они проворочались, не в состоянии уснуть. Мозг вращал хаотичную воронку из мыслей о безоблачном настоящем, уже почти прошлом, и тревожном будущем. Оба ненадолго проваливались в неспокойный полусон–полубред, чтобы вновь проснуться, убедиться, что за окном еще темно и еще есть время побыть вместе. И опять гнать по кругу лихорадочные обрывки дум, эмоций и переживаний. В очередной раз Дима проснулся от того, что Сергей беспокойно метался рядом, что–то бормотал сквозь сон и стонал — ему явно снился дурной сон. Он рывком поднялся, сдернув одеяло с Лазарева, и лег ему на грудь, прижав своей тяжестью. — Сереж, проснись, — потрепал за подбородок, легонько похлопал по щеке. — Просыпайся… Ладонью прикрыл рот, предупреждая возможный испуганный вскрик. Сергей распахнул глаза. — Что… случилось?.. — ничего не понимая спросонья, выдохнул он. — У тебя кошмар. — Да? Мне снилось… не помню, что… Он вздохнул, стараясь унять рвущееся из грудной клетки сердце. Освобождая от давления на ребра, Дима сел, сжав его бедра своими. Он ощущал, как лихорадочно дрожит тело под ним, все еще находясь в мороке сна, как ходят ходуном мышцы живота и пальцы судорожно впиваются в его бедро. Лазарев хватал ртом воздух и никак не мог восстановить дыхание. — Тише, — прошептал Дима и положил ладонь ему на живот, погладил. Круговыми движениями переместился на грудь, успокаивая и лаская, чувствуя, как кожа медленно покрывается мурашками, но уже не от ужаса. — Иди ко мне, — хрипло позвал Сергей. Дима наклонился. Жаркие губы завладели его ртом. Жадный, лихорадочный, отчаянный поцелуй, пронзивший обоих насквозь, как электрический разряд. Переплетенные языки, укусы в неконтролируемом порыве чувств, болезненное шипение и пылкое «Прости…» горячим шепотом на выдохе. Любимое тело, несдержанно реагирующее на прикосновения и поцелуи, сводящий с ума запах кожи и волос. Захлестывающее возбуждение, ласкающий рот и голос, шепчущий успокаивающее: «Тише, малыш…», чтобы не свихнуться от стонов. Ответное хриплое: «Я хочу тебя», жаркое податливое тело, зашкаливающий пульс, одно на двоих дыхание и неизвестно в чьем теле зародившееся острое, прожигающее обоих наслаждение. — Это ведь не в последний раз? — все еще дрожа, спросил Сергей, стараясь отдышаться. В этом вопросе был иррациональный страх, что вместе с окончанием отпуска, всё это тоже закончится. — Конечно, нет. Нащупав его ладонь, Дима переплел свои пальцы с его. Прижал к груди. — Люблю, — сказал он. — И я тебя. Когда вернемся, хочу, чтобы мы были вместе. Чего бы это ни стоило. — Я тоже этого хочу. — Правда? — Правда, — эхом повторил Билан. Когда их, измученных бессонницей и нервозностью, но все–таки сумевших расслабиться в объятиях друг друга, наконец, сморил сон, на небе забрезжил рассвет, отмеряя последние совместные часы и минуты.

***

Сквозь плотную пелену забытья услышав настойчивый звуковой сигнал, Дима с трудом разлепил глаза. Казалось, он только–только уснул, и вот нужно было вставать. Он еле сполз с кровати, возблагодарив небеса за то, что поставил будильник, иначе точно проспал бы. В состоянии зомби добрел до ванной, несколько минут отмокал в душе, после чередования горячей и холодной воды немного взбодрился. Оделся, сложил оставшиеся вещи в сумку. Прошелся по комнатам, проверяя, не забыл ли чего. Взгляд повсюду натыкался на Серегины вещи: парфюмерно–гигиенические принадлежности в ванной, фотокамера на журнальном столике и мобильный телефон на зарядке в гостиной, куча обуви у входной двери, даже в бассейне плавал его шлепок. Дима улыбнулся, вспомнив, как они дурачились, бросаясь друг в друга предметами. Всего день назад, а, кажется, целая вечность прошла с тех пор. Он осмотрелся напоследок, накрепко запечатлевая в мозгу пространство, в котором прожил больше недели. И одновременно прощаясь со всем этим. Оставалось лишь одно — попрощаться с Сергеем. Дима прошел в спальню, опустился на колени возле кровати с его стороны. С минуту молча рассматривал, потом все–таки решился разбудить. Провел пальцем по лбу, носу, коснулся губ. — Сереж, — позвал он. — Мне пора. Лазарев резко распахнул глаза. — Как…? Уже? Который час? — взгляд заплясал по комнате в поисках часов. — Почему ты меня не разбудил? — Потому, что ты уснул лишь на рассвете. Не хотел тревожить. — Блин, Дима! — Сергей рывком сел. Отбросив простыню, подорвался с кровати. Плохо соображая спросонья, голый, заметался по комнате в поисках одежды. Натянул первые попавшиеся штаны. — Сколько еще есть времени? — Нисколько. — Билан поднялся на ноги. — Мне уже нужно выходить. — Я думал, мы хотя бы позавтракаем вместе, — расстроено произнес Сергей. — Что–то кусок не лезет в горло. — Дело же не в процессе, а в самом ритуале… — его голос сорвался, из глаз брызнули слезы. Невыспавшийся и эмоционально уязвимый, он оказался совершенно не готов к такому резкому финалу, будь у него хотя бы полчаса, чтоб мозг принял эту данность и смирился, Сергей отнесся бы к прощанию спокойнее. После бессонной ночи, невероятной физической близости и эмоциональных обоюдных признаний его душа оказалась распахнута настежь и до предела ранима. Видя, что он часто моргает и сглатывает, чтоб не заплакать, Дима почувствовал, как болезненно сжалось сердце. Только этого не хватало, он сделал все, чтоб избежать сентиментального прощания и вот оно, собственной персоной. — Я сейчас быстро оденусь и пойду с тобой, — сказал Лазарев, хватая с кресла футболку. — Мы же договорились, — мягко напомнил Дима. — Это было до того, как… Я не так представлял себе это утро. Ты должен был разбудить меня. Я бы помог тебе собраться. Билан кивнул на упакованный еще вчера чемодан. — Вдруг ты что–нибудь забыл. И кстати, можно было бы выпить кофе, если не хочется есть. И вообще побыть лишние полчаса вместе. — Сереж, — позвал Дима. Лазарев будто не слышал его, продолжая тараторить: — А теперь ты просто уходишь, и у нас совсем нет времени. Мы вообще неизвестно когда снова увидимся. — Сережа! — почти крикнул Дима. Тот моргнул и замолчал. Билан притянул его к себе и крепко обнял, чувствуя, как Сергей мертвой хваткой вцепляется в него, теплый, взъерошенный, домашний, ставший родным за это время. Нестерпимо захотелось остаться, провести вместе еще день, и еще ночь, а завтра улететь вдвоем. И к черту конспирацию. Соблазн был так велик, что пришлось прикусить губу, чтоб не озвучить вслух. Нужно взять себя в руки, это просто минутная слабость. Сделав несколько вдохов–выдохов и преодолев внезапный порыв, Дима заговорил: — У нас будет много времени. Теперь всё время будет нашим, слышишь? И никто не сможет нам помешать. — Его голос звучал уверенно и убедительно, иначе безысходность в глазах Сергея не победить. — Мы знаем о чувствах друг друга и в этом наша сила. Это как обладать суперспособностью. Не представляешь, как изнутри греет мысль, что ты меня любишь. И он негромко пропел: Ты меня любишь, лепишь, творишь, малюешь О, это чудо, ты меня любишь И рассмеялся, заражая своим настроением Лазарева, который тоже заулыбался. — Увидимся завтра вечером, идет? Это всего через тридцать шесть часов, — взяв Сергея за плечи, Дима заглянул ему в лицо. — Хочешь, приезжай из аэропорта сразу ко мне. — Грязный, помятый, с чемоданом нестиранных шмоток — вот так встреча будет, — усмехнулся Лазарев. Вот он уже способен шутить. Значит, пик отчаяния миновал. — Тогда приезжай, когда захочешь. Сереж, мне пора бежать. Поспи еще, ладно? Я напишу, как долечу. Он вновь обнял его, ощущая, что ответные объятия крепкие, но уже не истеричные. Затем Сергей приложил руку к его груди в районе сердца. Сжал пальцы в кулак, а после прижал к своему сердцу, размыкая ладонь, словно выпуская содержимое так, чтоб оно проникло в собственную грудную клетку. — Ты у меня внутри. — А ты — у меня, — Дима улыбнулся этому импровизированному ритуалу и прижался лбом к его лбу, словно транслируя свои мысли и чувства. Взяв чемодан за выдвижную ручку, Билан покатил его к двери, на ходу перекидывая через плечо сумку. Затем остановился, вернулся, взял лицо Сергея в ладони и прильнул к губам. — Я люблю тебя, — произнес, отрываясь от поцелуя. — А я тебя, — Сергей облизнул губы, словно запечатлевая вкус. Перед тем как закрыть за собой дверь, Дима обернулся, улыбнулся ему и подмигнул.

***

Лазарев проснулся от звукового сигнала пришедшего сообщения. Пошарил рукой на прикроватной тумбе, но мобильника не нашел. Вспомнил, что заснул на половине Димы, на его подушке. Перекатившись на противоположную сторону кровати, взял телефон, прочел смс. Дима писал, что уже в Москве. Сергей сел, потер глаза. Это сколько же он проспал? Часов пять? По ощущениям все десять — голова казалось чугунной и пустой, как чан. Встав, он побрел в ванную, чувствуя себя разбитым и больным. Немного помог прийти в себя душ, хотя общее ощущение опустошенности никуда не делось. Суша волосы полотенцем, Лазарев увидел в зеркале отражение окна и что–то непонятное на стекле. Подошел посмотреть. Там было написанное маркером четверостишие, которое Дима оставил утром. Ты в листве, ты в небе, и повсюду образ твой, Ты в моей голове, а весь мир вокруг пустой. Непрерывно продолжаются во мне Дни, где мы вновь наедине У Сергея задрожали руки и подкосились колени. Он смотрел на стихотворение, чувствуя, как расплывается изображение. Бесконечно перечитывал, с каждым разом ощущая, как внутри разливается жидкий огонь. Сходив за мобильником, сделал несколько кадров. Выбрав один, послал его в ответ на Димино сообщение со словами: «Я ведь буду думать, что это обо мне». Через несколько минут пришел ответ: «Это о тебе». Сердце Сергея подпрыгнуло. Пальцы набрали: «Люблю!». От очередного послания внутри все зашлось от восторга: «Я сильнее». Это вряд ли, подумал Лазарев, печатая: «Сильнее некуда». В этом он был абсолютно искренен, уверенный, что невозможно испытывать что–то столь же сильное, как-то, что он чувствовал к Диме. И он не стеснялся признаться в этом. Усталость и разбитость как рукой сняло, он думал, что промается весь день от тоски, будет грустить и скучать. Но вопреки всему в его душе поселились умиротворение и покой. Сергей собрал чемодан, сложив то, что точно не пригодится до отъезда. С некоторым удивлением обнаружил за тюбиками и флаконами свои успокоительные таблетки, которые бесполезно простояли все это время — с тех пор, как приехал Дима, он ни разу к ним не притронулся. Спустившись в город, перекусил в кафе, заказав блюда, полюбившиеся за это время. После прошелся по магазинам, накупил подарков и сувениров. Весь день он провел в городе, неспешно прогуливаясь по улицам, наслаждаясь солнцем, видами и приятными воспоминаниями. Этот отпуск, грозивший обернуться кошмаром и пыткой, неожиданно оказался счастливейшим событием в жизни. Под вечер ноги сами привели его к ступенькам, ведущим к крепости Паламиди. Сергей не собирался подниматься на самый верх, он и так набродился за день, а еще возвращаться назад. Просто хотел последний раз взглянуть с высоты на город, подаривший ему столько приятных эмоций и счастливых переживаний. Подаривший ему любовь. Поднявшись настолько, чтоб открылся панорамный вид, Лазарев остановился, достал из рюкзака фотоаппарат и сделал несколько кадров. Глядя на окрашенные в закатные краски крыши домов с темными прожилками улиц, полыхающее от садящегося солнца небо, яхты на набережной и дрейфующую посреди залива крепость Бурдзи, Сергей благодарил это место за всё, чувствовал, как учащенно бьется сердце и перехватывает дыхание от восторга и красоты. Он увезет с собой частицу этого великолепия, навсегда запечатлев его в памяти, накрепко связав эту страну и этот город с человеком, которому отныне принадлежало сердце.