Уроки актерского мастерства

Наверное, обычно Нил сказал бы, что это всего лишь случайность, но сейчас склонен предположить – возможно, все-таки судьба. Конечно, зачастую он в такую ерунду не верит. Зато сейчас готов сделать исключение. Ничего особенного и не происходит, на самом деле. Поначалу. Это просто один из рутинных, не представляющих из себя никакого интереса дней, когда после длинной унылой очереди Нил наконец тянется забрать свой кебаб, заказанный в типичном уличном фургоне. В этот момент он вдруг случайно – случайно! ну, или по велению судьбы… – сталкивается пальцами с кем-то и морщится. Каких-то по-настоящему серьезных психологических проблем с прикосновениями других людей у него, вроде как, нет, но это не особенно приятно и обычно Нил предпочитает такого избегать. По возможности. Просто случайности случаются и все такое, некого в этом винить. Ему самому едва удается удержаться от того, чтобы отдернуть руку и отшатнуться, а вот тот, с кем столкнулся, действительно отшатывается. Похоже, у него к случайным касаниям – или касаниям в принципе – отношение еще хуже. Повернув голову, он уже собирается извиниться перед незнакомцем – длинные узловатые пальцы, широкая крепкая ладонь и мозолистая, но достаточно гладкая с тыльной стороны, исчерченная синеющими нитями вен кожа указывают ему на то, что там должен быть молодой парень где-то его возраста, лет двадцати-двадцати пяти. Все это Нил подметил не специально, ладно? Всего лишь профдеформация, основанная на попытках выжить. Привычка с первого взгляда считывать такую информацию, подсознательно вычисляя опасность, которая может исходить от людей вокруг. Взгляд скользит вверх, по этой ладони, по повязке на предплечье, по крепкому, обтянутому футболкой бицепсу, и когда они с незнакомцем наконец смотрят друг на друга, извинения застревают у него в горле. Он пораженно застывает. Ангелы поют. Благословение снисходит свыше. Взгляд напротив простреливает его холодом, пустотой и мраком настолько, что Нил не знает, каким образом не падает тут же замертво. Это… Вау. Ух ты. Парень смотрит на него так, будто у него на заднем дворе закопано трупов тридцать, а в списке тех, кто тоже скоро окажется там, еще человек сто. Похоже, что Нил как раз сейчас в его список попал. Это было бы честью! Вообще-то, он не знает, что в своей жизни сделал не так и где свернул настолько не туда, но его вечно называют щеночком, а это изрядно надоело. Возможно, парень мог бы научить Нила смотреть также? Преподать ему уроки актерского мастерства? Отыскал бы свободную минутку на это в то время, когда будет расчленять его или закапывать у себя на заднем дворе? Такой вариант вполне подошел бы. Ну разве их встреча не судьба? Ну разве это не невероятная удача, которая, похоже, впервые в жизни повернулась к нему тем местом, которым нужно? Но пока Нил стоит там и восторженно пялится, со стороны наверняка выглядя, как совершеннейший болван, которым, кажется, и является, парень с непроницаемым, каменным лицом забирает свой заказ, отворачивается и уходит, увы, убирая его из-под прицела своих смертоносных глаз. Взгляд мимоходом сам собой мимоходом выхватывает то, как он засовывает в карман пачку сигарет, которую сжимает во второй руке. Возможно, теперь стоит оглядываться в темных переулках и ждать, когда заточка прилетит между ребер. Было бы неплохо. Отличные декорации для того, чтобы пообщаться и расспросить, как у парня получается этот его взгляд, в чем секрет, почему Нил не умеет также. Но что, если никакого переулка не произойдет? Что, если они больше никогда в жизни не пересекутся? Наверное, кто-нибудь здравомыслящий сказал бы, что так было бы лучше и вообще следует держаться подальше от этого парня, если хочется пожить еще хоть на день дольше. Потому что уж он-то точно представляет из себя опасность. Ту самую, которую Нил привык с первого взгляда вычислять и, теоретически, должен держаться от нее подальше. Теоретически. Но как же хорошо!.. В смысле, как жаль, кхм, что Нил никогда не был особенно здравомыслящим. Зато его отбитые чокнутые инстинкты помогли дожить до своих двадцати двух. Успех, разве нет? Им он привык доверять, так что и сейчас не собирается это менять. А они прямо-таки вопят о том, что именно нужно делать дальше. Забирая свой заказ и благодаря продавца, Нил вскользь замечает, каким испуганным тот выглядит, будто узрел лик самой смерти, а теперь пытается понять, каким образом выжил вообще и как этот фокус повторить, если вдруг что. Наверное, это и есть реакция нормального человека на того парня? Ну да неважно. Он уже срывается с места, слушая свои инстинкты.

***

Нет, Нил не сталкерит…

***

...ладно, Нил сталкерит. Но это исключительный случай! Ничего такого в его привычках не числится, но какова вероятность, что сегодняшняя случайность опять случится и Нил вновь встретит этого парня? По ощущениям, близится к нулю, хотя вычислить точно это вряд ли получится – слишком много неизвестных данных, и все же рисковать он не собирается. Удача – та еще непостоянная хрень. Не хватало еще начать полагаться на нее! До сих пор Нил считал, что ему неплохо удается корчить хотя бы похерфейс, но это все равно мало помогает против того, как его друзья продолжают умиленно трепать его по щекам и вечно стремятся броситься защищать от всего мира с этим своим постоянным щеночек-щеночек-щеночек. Будто он не мог бы убить их всех, даже не запыхавшись, и обставить все так, чтобы никто никогда ни о чем не узнал, если бы только захотел. Повезло им, что Нил не хочет и точно не захочет. Зато этот парень? Научи он смотреть также, и, возможно, прекратились бы попытки укутать в плед, напоить горячим шоколадом и задушить в объятиях. Не чтобы все это прямо фу, но… Уф. Даже если бы умение простреливать такими убийственными взглядами длилось какие-то считанные минуты до того момента, когда Нил все же окажется тридцать первым закопанным на заднем дворе трупом – это все равно того стоило бы. В огромной толпе ему отлично удается затеряться для того, чтобы его вполне-обоснованное-и-совсем-не-стремное сталкерство не было замечено, зато парень, который даже чуть ниже ростом, чем сам Нил – так вообще бывает? – выделяется среди всех остальных, как маяк. Его убийственная аура заставляет окружающих отшатываться и держаться на расстоянии, так что он идет, как божество сквозь воды моря, обступающие его, а светловолосая макушка служит путеводной звездой. Ну, типа. Нил не очень хорош в метафорах, ладно? Наконец, это сталкерство – да, он стыдится себя, совсем чуть-чуть – приводит его ко входу в кофейню, куда заходит этот парень, с вывеской «Монстры» и забавными рожицами на меловой доске с меню у двери. Против воли Нил представляет себе, как этот парень с его убийственным взглядом сидит здесь и рисует эти рожицы – и фыркает. Нет, точно не его авторство. – Добро пожаловать в кофейню «Монстры»! Чем мы можем вам помочь? – жизнерадостно приветствует чей-то голос, стоит скользнуть в дверь, и Нил даже замирает на секунду, немного дезориентированный. Он не уверен, чего ждал. Возможно, гильотины прямо у входа, которая разрубит его пополам, стоит только войти? Но вот жизнерадостное приветствие точно не было в числе его ожиданий. Почему-то. Хотя это логично, вообще – кофейня же все-таки. Но Нил подсознательно был уверен, что парень пришел сюда, не как посетитель. Возможно, дело в его одежде, которая слишком похожа на униформу? Или все-таки в инстинктах? Так или иначе, быстрый взгляд вокруг доказывает, что был прав – его здесь нет. А когда Нил наконец смотрит на стойку, то чуть не выдыхает с облегчением – стоящий за ней парень точно не тот, с кем недавно случайно столкнулся. Он не уверен, что его мозг выдержал бы такой когнитивный диссонанс убийственного взгляда и жизнерадостного приветствия. Еще слишком рано, так что лишь несколько человек сидят за столиками и очереди нет. Подойдя к стойке и взглянув на бариста, Нил чувствует себя немного вампиром, которому срочно нужно забиться куда-то в тень и злобно зашипеть оттуда, настолько тот сияет. Нет уж, ему больше по душе мрачность и смертность встреченного недавно парня. Наверное, это говорит о нем что-то не очень хорошее… но ему, в свою очередь, не очень есть до этого дело. Поразмышляв секунду-другую над тем, что сказать, Нил мысленно машет на это рукой. Похоже, что он все равно уже в списке. Так какая разница? – Сюда только что зашел парень… – начинает Нил и даже до того, как успел бы договорить, лицо бармена уже меняется моментально. Из жизнерадостного и приветливого превращается в недовольную, обреченную гримасу, когда он, не дослушивая, поворачивает голову к двери позади себя и рявкает: – Эндрю! Что ты уже успел натворить? Нил вновь открывает рот, чтобы объяснить ситуацию – ну, то, что он пришел извиниться за случайное соприкосновение руками, сойдет в качестве объяснения? – когда та самая дверь резко распахивается, кажется, от пинка. В первую секунду, увидев того, кто оттуда выходит, Нил даже думает, что это действительно тот самый парень – Эндрю, верно? – но ощущение быстро уходит. Да, лицо тоже самое. Те же светлые волосы, та же прическа, тот же миниатюрный рост, те же широкие плечи, тот же возраст – ему ведь и впрямь где-то столько же, сколько и Нилу, так что импровизированное гадание по ладони было верным, хах. Но все-таки… нет. Просто нет. Для начала внимание цепляется за взгляд, который и привел в кофейню. Этот парень смотрит со злобным недовольным равнодушием и явно был бы тоже счастлив пролить чью-нибудь кровь – возможно, кровь Нила, на которого его взгляд как раз и оказывается направлен почти сразу. Он, похоже, попадает сегодня во все возможные списки смертников. Что за прелесть! Только этот взгляд скорее отдает обиженным на весь мир подростком, который, конечно же, не-такой-как-все и дуется на вселенную за то, что остальные этого не понимают. Здесь нет и следа той холодной и пустой смертоносности, которую Нил видел раньше. Дальше внимание цепляется и за другие отличия. Вообще, парень одет почти также, как и тот, которого встретил Нил, и приветствовавший его бариста тоже – очевидно, это действительно униформа их кофейни. Только не хватает повязок на руках, а еще пачки сигарет в явно пустом кармане – той самой, которую незнакомец с улицы положил туда, когда забирал свой заказ. В целом даже стоит он иначе, в более очевидно-настороженной, менее хищной манере. – Тебе жизнь надоело, Ники, раз разбрасываешься такими словами? – равнодушно спрашивает парень у бариста, но продолжая злобно смотреть при этом на Нила. Бариста – Ники? – бросает на него непонятный взгляд и бурчит: – Что мне действительно надоело, так это разбираться с недовольными посетителями, поэтому твоя очередь, Эндрю, – с почти неуловимой едкостью выделяя имя, чем только подтверждает догадки Нила. Когда явно не-Эндрю открывает рот, чтобы ответить, он говорит первым: – Ты не он… как я понимаю, не Эндрю. А мне бы хотелось извиниться именно перед ним. Это даже забавно, то, как комично вытягиваются в удивлении лица обоих – у Ники более очевидно, но у не-Эндрю, который пытается удержать равнодушное лицо и проваливается в этом, куда смешнее. Прежде, чем кто-то из них успел бы ему ответить – задняя дверь опять открывается и из нее выходит копия не-Эндрю… которая, по всей видимости, и есть Эндрю, то есть, как раз оригинал – одних только холодных убийственных глаз хватает, чтобы Нил его узнал и моментально воодушевился. Ну наконец-то! – Как? – коротко, бесцветно спрашивает Эндрю, подойдя к стойке, упираясь в нее ладонями и глядя на Нила так, что пора бы ему уже самому себе на заднем дворе могилу выкапывать и прыгать туда. Вот этот взгляд именно то, что нужно. Восхитительно! – Ты выглядишь так, будто мог бы убить меня тридцатью способами без особенных усилий, и никто тебя не заподозрил бы. А он, – кивок в сторону не-Эндрю, – всего лишь как злобный подросток, – повеселев, отвечает Нил, не считая нужным вдаваться в подробности, потому что суть сводится именно к этому. – Эй! – возмущенно вскидывается не-Эндрю, бросая на Нила очередной свой подростково-злобный взгляд. Не обращая на возглас внимания, Эндрю только равнодушно кивает. – Неплохой ответ. Но ты ошибся. Я мог бы убить тебя как минимум пятьюдесятью способами, возможно, даже позволил бы кому-нибудь меня заподозрить. Чтобы повеселиться, потому что никто все равно ничего не докажет. Пока Нил от этих слов загорается ярче, Ники тактично прокашливается и говорит: – Вообще-то, он не шутит и действительно мог бы. – Ага, я знаю, – жизнерадостно и безразлично отмахивается от явного, но ненужного ему предупреждения Нил. – В этом и суть. Повисает тишина. Сверчи вовсю стрекочут. В то время, как Нил широко улыбается, а Эндрю продолжает свои попытки убить его взглядом – не-Эндрю, кажется, близок к летальному исходу от переизбытка подростковой злобности в крови, а Ники смотрит на них то ли с ужасом, то ли радостно, вот так сходу не поймешь, и бубнит себе под нос: – Похоже, мы только что встретили родственную душу Эндрю. Мир обречен. Пора подыскивать себе с Эриком бункер. Не удержавшись, Нил фыркает, но ничего на эту ремарку не отвечает и продолжает смотреть только на Эндрю, ожидая дальнейшей реакции. Наконец тот отталкивается ладонями от стойки, отступая спиной назад и бросая безразличное, но пропитанное опасностью и угрозой: – Мне плевать, зачем ты за мной следил. Просто не показывайся мне на глаза, если хочешь жить. Развернувшись, он вновь скрывается за задней дверью. Нил сияет. Решив раз в жизни побыть оптимистом, он думает, что, если его все еще не закапывают на заднем дворе – это уже можно считать успехом. Возможно, ему все-таки следовало бы прислушаться к предупреждению.

***

Но собирается ли Нил это делать? Безусловно, нет. Еще чего!

***

Конечно же, он возвращается в ту кофейню. А затем возвращается еще раз. И опять. Ему требуется некоторое время, чтобы вычислить, какие именно смены обычно берет Эндрю, но, в целом, и компания Ники оказывается не так уж плоха, как ни странно. Да, он излишне дружелюбный и болтливый, но не настолько, чтобы причинять настоящий дискомфорт. А вот Аарон – который не-Эндрю и, очевидно, его брат-близнец – куда менее приятная компания. Очевидно, Нил ему не нравится – это вполне взаимно, – но его вечные злобные взгляды только утомляют. Как и постоянные вариации вопроса о том, что ему нужно от Эндрю. Тогда как сам Эндрю почему-то не спросил еще ни разу. Зато можно повеселиться, придумывая ответы и наблюдая за тем, как Аарон бесится, слушая его и оказываясь не в состоянии добиться чего-то толкового. – Зачем ты сюда таскаешься? – Ради твоей очаровательной компании, конечно. Или… – Ты знаешь, что Эндрю действительно может убить тебя и не оставить следов? – В аду я буду очень этим гордиться и хвастаться. Или… – Ты знаешь, что я могу убить тебя и не оставить следов? – А это уже сомнительно. Но я бы повеселился, глядя, как ты пытаешься. Или… – Что ты хочешь от моего брата? – Его золотое и светлое сердце, очевидно. Я питаюсь такими на завтрак. Или… – Настолько мечтаешь, чтобы Эндрю тебя придушил? – О. Если все это время ты так сильно хотел послушать о моих кинках, то мог бы сразу и сказать… Когда на последней фразе лицо Аарона зеленеет, и он отшатывается в отвращении, Нил едва удерживается от того, чтобы расхохотаться. С другой стороны, гогочущий Ники вот удержаться и не пытается, пока Эндрю продолжает равнодушно готовить заказ, вообще не обращая на них внимания. Обычное для него состояние. Нил ощущает прилив странной нежности к этому возможно серийному убийце, который, вполне вероятно, прямо сейчас обдумывает детали того, как будет его расчленять. Милота! – Я все еще не могу определиться, подарок ты или проклятие, – отсмеявшись, с широкой улыбкой говорит Ники Нилу и подмигивает, игриво добавляя: – Но ты такой горячий, что один твой вид радует мой глаз. Так что я все равно рад твоему появлению. Но Нил на это лишь фыркает. Много времени не понадобилось, чтобы понять – у Ники есть привычка чуть-чуть флиртовать со всеми, кого он находит хоть немного привлекательным и от кого при этом может не получить по роже. Но даже Нил уже знает, что, помимо этого, он еще очень часто не затыкаться о своем обожаемом парне Эрике, который живет в Германии, так что этот флирт на самом деле ничего не значит. Хотя Ники не такой уж плохой собеседник, а Аарона очень весело дразнить и издеваться над ним – не вина Нила, он вечно лезет со своей злобой первым и сам напрашивается! – целью визитов, конечно же, продолжает оставаться Эндрю. Он немногословен, обычно готовит заказы, а не стоит за стойкой, Нил таскается сюда уже больше недели и все равно едва ли обменялся с ним несколькими фразами. Но даже наблюдать за его мимикой и жестами достаточно для того, чтобы оставаться в восторге. К сожалению, приходится признать, что до уровня мастерства Эндрю, пожалуй, Нилу не дотянуть и за всю жизнь, как бы ни пытался. Врожденный ли это талант, отточенное ли с течением времени умение, но повторить его убийственный пустой взгляд и каменное выражение на лице вряд ли получится. Зато, возможно, наблюдения помогут и Нил все-таки научится хоть немного отпугивать людей взглядами, это оказалось бы очень кстати. Быть для окружающих умилительным щеночком – так себе жизненная перспектива. Хотя очевидно, что Эндрю не стремится общаться с ним – или с кем-либо в принципе, если на то пошло, поэтому, наверное, можно не принимать это так уж сильно на свой счет, – но Нил все равно не оставляет своих попыток поговорить с ним. Пока Аарон достает тупыми злобными вопросами его – он сам достает бессмысленными репликами Эндрю. – Итак. Тебе нравится здесь работать? – А я выгляжу так, будто источаю радость? Или… – Похоже, быть братом-близнецом Аарона – то еще испытание. – Вся моя жизнь – испытание. Или… – Ты отлично готовишь кофе. – А еще я отлично утоплю тебя в нем, если не заткнешься. Или… – Твоя компания очень увлекательна. – Советую тебе проверить голову, с ней явно непорядок. Или… – Ты не особенно жизнерадостный человек, правда? – Невероятная наблюдательность. По моему лицу видно, как я впечатлен? По этой холодной, равнодушной, каменной гримасе? О да, отлично видно! Любоваться бы часами, и днями, и, может быть, даже годами, если выдастся возможность. Нил фыркает. Но он заметил также, что, когда Эндрю не хочет отвечать, то… и не отвечает. Просто смотрит на того, кто рискнул к нему полезть, своим убийственным взглядом – и все тут же отваливаются сами, начиная обходить его так далеко, как это возможно. Наверное, обходили бы за световые годы, если бы только могли.

***

Поэтому то, что он вообще хоть иногда отвечает Нилу, пусть и тут же обрывая разговор? То, что все еще не попытался всерьез его прогнать? То, что почему-то терпит его присутствие? Конечно, он считает это успехом. Что более чем оправданно и даже обоснованно, вообще-то!

***

Но иногда Эндрю все же приходится становится за стойку и тогда его взгляд становится совсем непроницаемым и пустым, бездушным и безразличным, а все фразы холодные, короткие и отстраненные – не более того, что ему приходится говорить в качестве бариста. Вот только у Нила есть глаза, и он может констатировать один очевидный факт – Эндрю красив. Со всеми своими крепкими узкими бедрами и широкими плечами, проступающими сквозь ткань водолазки бицепсами, острыми порезаться-можно-ауч скулами и скульптурными чертами равнодушного, будто высеченного в мраморе лица. Вообще-то, Нил привык считать себя асексуальным, возможно, даже аромантичным. У него никогда ни к кому не было влечения. Но это не значит, что он не может объективно оценить чью-то красоту – вот как с Эндрю. Поэтому нет ничего удивительного в том, что, когда тот немного прикручивает уровень убийственности в своих глазах и начинает сам принимать заказы, то это ведет к тому, что Нил несколько раз становится свидетелем крайне занятных сцен. Не понимающие, какой опасности подвергают себя посетители, которые решают попытаться с горячим бариста пофлиртовать. Наблюдать за тем, как они в страхе улепетывают оттуда, когда Эндрю бросает свое убийственное: – Не заинтересован, – с таким видом, будто на самом деле говорит… …я знаю, как растворить твой труп в кислоте так, чтобы не осталось даже костей, поэтому настоятельно советую отъебаться. Это даже уморительнее, чем смотреть на взбешенного ответами Нила Аарона.

***

В один из дней, когда одна из таких несведущих, рискнувших девушек уносится из кофейни, будто за ней гонится весь ад с Эндрю-дьяволом во главе, сидящий за столиком и расслабленно попивающий свой кофе Нил мог бы даже ей посочувствовать, если бы так не веселился. В очереди больше никого не остается, так что он поднимается и вместе со своим кофе подходит к стойке, опирается на нее локтями и весело говорит: – Ты довольно жесток со своими поклонниками, не так ли? – Они до сих пор живы. Не знаю, где здесь жестокость, – равнодушно отмахивается от него Эндрю, и Нил смеется. Забавно, но он не может вспомнить, когда в последний раз смеялся столько, сколько за те уже две недели, что ходит в эту кофейню, из-за безучастного, флегматичного, смертельно-опасного человека перед ним – или же пытающегося казаться таким. Потому что очевидно, что на Ники и Аарона ему совсем не настолько плевать, как пытается показать. Когда смех затихает, Эндрю, все также смотрящий на него своим пустым взглядом, который, кажется, без лезвия может добраться до самых костей, бросает монотонное: – Но никто из них обычно не возвращается. А вот ты до сих пор здесь. – Я до сих пор здесь, – дублируя и подтверждая его последние слова, ухмыляется Нил в ответ. В ответ Эндрю смотрит на него так, будто мог бы препарировать, разложить все внутренности по контейнерам, пронумеровать каждую кость, и затем сложить все это обратно, как было, сшить и отправить его существовать дальше. Что, наверное, не должно казаться таким занимательным, но кажется. На пару секунд повисает тишина, а затем он бросает, продолжая смотреть на Нила, но не обращаясь к нему и на несколько тонов громче: – Ники. У меня перерыв. Десять минут. – Да-да. Как скажешь. Ты же здесь босс, – ворчит в ответ рассеянно листающий телефон Ники, но даже не пытается поспорить и остановить, просто сразу смиряясь с тем, что это был не вопрос и не просьба, а утверждение. Не то чтобы в целом мире найдется хоть один человек, способный остановить Эндрю, думает Нил. А у Ники, кажется, достаточно инстинкта самосохранения, чтобы и не пытаться. Или же, может, он научен горьким опытом, чтобы не пытаться. Пока Эндрю отворачивается от него и отправляется ко второй двери позади стойки – если первая должна вести в подсобное помещение, то эта, видимо, на улицу, – так быстро лишившийся его компании Нил немного сникает. Но тот вдруг едва заметно кивает головой в его сторону и в этом движении считывается молчаливый приказ… …за мной. Так что Нил тут же вновь воодушевляется и послушно мчится за Эндрю. Возможно, в этот момент он и впрямь напоминает щенка, перед мордой которого помахали поводком, обещая этим близящуюся прогулку, ну да неважно. Выясняется, что дверь действительно ведет на улицу. Прислонившись спиной к стене, Эндрю вытаскивает пачку сигарет, достает одну себе и предлагает, по-прежнему молча, Нилу, который тоже покорно берет. Алкоголь он предпочитает избегать – слишком велика вероятность потери контроля, а ему такая перспектива не нравится. Но вот против сигарет ничего не имеет. Уже довольно поздно и в переулке царит полутьма, а огонь вспыхнувшей зажигалки подсвечивает углы лица Эндрю так, будто тот и впрямь поднявшийся из глубин ада властитель преисподней. Есть в нем что-то такое, не просто опасное – бесовское, демоническое. Завораживающее. Сигареты они скуривают в тишине, которую Нил не пытается нарушить. У него в наличии умение чувствовать атмосферу и понимать, когда лучше молчать, а сейчас явно такой случай. Не может быть, чтобы Эндрю просто так пригласил с ним выйти покурить. Впервые, вообще-то! Да он и заговаривает-то сам с Нилом только тогда, когда вынужден делать это, как бариста, а на его попытки инициировать разговор отвечает максимум одной репликой. Конечно, по его меркам такое уже много, но. Это значит, что происходящее сейчас не может быть просто актом невозможной щедрости, внезапного желания побыть в его компании – даже звучит, как чушь. Возможно, Эндрю хочет что-то сказать и поджидает подходящий момент. Ничего. Нил умеет быть терпелив, если нужно. Он оказывается почти прав. Почти. Просто прежде, чем заговорить, сразу после того, как они тушат окурки, Эндрю начинает действовать. Движется к нему со скоростью и изяществом смертоносной кобры, от которой не сбежать; прижимает к стене, надавливая предплечьем на горло, пока Нил ощущает в выемке между ребер лезвие. Какой любопытный поворот событий. Бросив на Эндрю оценивающий взгляд, Нил пытается понять, где именно он держит лезвие, потому что уверен – тот не прихватил его с собой только что, в качестве исключительного случая. Нет, у него, готового, кажется, всегда и ко всему, излучающего угрозу каждой клеткой тела, оружие должно быть под рукой все время. Просто в качестве перестраховки. Возможно, конечно, Нил оценивает по себе – он вот так и не отучился спать без пистолета под подушкой. Привычка. Ему слишком неуютно оставаться совсем беззащитным. Хотя они с Эндрю очень разные, но вот в этом, увы, улавливаются сходства. Взгляд быстро задерживается на тех самых повязках, обхватывающих предплечья, которые на нем всегда. А, вот как. Наверное, окажись на месте Нила кто-то чуть более адекватный – он был бы сейчас в ужасе. Но, увы, не сложилось. Конечно, можно было бы попытаться вырваться из хватки, заломив Эндрю руку, но он, во-первых, уверен, что это будет не так просто, точно не с ним, а устраивать драку не хотелось бы. Во-вторых, по их первой встрече, да и по множеству признаков за эти две недели, Нил уже понял, что он явно не фанат прикосновений, а вырваться без касания было бы невозможно и причинять дискомфорт не хочется. Насколько же с ним все не в порядке, если беспокоится сейчас о дискомфорте того, кто прижимает к его ребрам лезвие? Тем не менее. Поэтому Нил просто покорно стоит там и ждет, не пытаясь как-либо из ситуации выбраться. Как он там думал две недели назад? Что теперь нужно осторожнее ходить по темным переулкам, а то может заточкой между ребер прилететь? Считал, что вариант-то совсем неплохой, лишь бы они вновь встретились? Хах, домечтался, ага. – Итак, у меня есть несколько вопросов, – ледяным тоном говорит Эндрю, одним своим убийственным взглядом пришпиливая Нила к стене, как бабочку иглами в крылья – мог бы вообще физически не держать, уже этого наверняка хватило бы, чтобы не получилось даже шелохнуться. – Начнем с очевидного. Почему ты сейчас не в ужасе? Не веришь, что я могу тебя убить? Ни интонации, ни выражение лица типично для него не меняются, но на последних словах Нил ощущает, как лезвие вжимается в кожу сильнее. Пока что не настолько, чтобы ранить, зато если дернуться хоть на миллиметр, оно уже вонзится в кожу. – Верю, – спокойно подтверждает Нил. – Не то чтобы я совсем не в ужасе, но очень хорошо знаю – есть уйма вещей гораздо хуже смерти. А я и так прожил на целых двадцать два года дольше, чем должен был. – С таким инстинктом самосохранения – действительно, – вскидывает брови Эндрю. Коротко фыркнув, Нил решает подтвердить еще раз отсутствие у него инстинкта самосохранения и добавляет дразняще, чуть ухмыльнувшись: – А еще умереть от твоей руки звучит не таким уж плохим вариантом. – Наркоман, – поморщившись, бросает Эндрю с легким намеком на отвращение, и это самое большое проявление эмоций с его стороны, какому только становился свидетелем Нил. Наверное, смеяться над репликой того, кто прижимает лезвие к твоим ребрам – не самый лучший вариант. На самом деле, сейчас даже дышать нужно осторожно, потому что, стоит вдохнуть чуть сильнее, и на коже останется по меньшей мере ощутимая царапина. А уж смех и вовсе может привести к последствиям посерьезнее без единого движения со стороны Эндрю. Но уже ведь выяснили, что у Нила проблемы как с инстинктом самосохранения, так и со здравомыслием, верно? Ситуация же уморительная, самое время для веселья, поэтому он все-таки смеется, искренне и открыто, наверное, и впрямь походя на наркомана, которому для того, чтобы вести себя, как отбитый придурок под кайфом, даже доза не нужна. Или же его доза – это Эндрю. Как вариант. При этом Нил ждет и внутренне готовится к тому, что сейчас ощутит боль между ребер и то, как по коже побежит струйка крови, но этого не происходит. Потому что Эндрю я-могу-убить-тебя-пятидесятью-способами-а-потом-посмеяться-над-теми-кто-будет-меня-подозревать Миньярд вовремя отодвигает лезвие ровно настолько, чтобы оно не причинило Нилу вреда. Ну надо же. Такой грозный и опасный, а такой заботливый, прелесть. Хотя, наверное, лучше не называть его прелестью вслух. Во имя отсутствующего инстинкта самосохранения. – Говорит мне тот, кто держит лезвие у моих ребер, – весело произносит он, отсмевшись, а Эндрю холодно парирует: – Говорит мне тот, кто смеется, пока я держу лезвие у его ребер. Нил только пожимает плечами, на это ему нечего сказать, так что Эндрю продолжает сам. – Перейдем к главному вопросу, – лезвие вновь оказывается ближе, прижимается к коже острием; все еще не ранит, но ощутимо царапает с обманчивой лаской. – Почему ты таскаешься сюда уже вторую неделю? – А почему ты ждал целых две недели, чтобы спросить это? – Не считаешь, что задавать вопросы здесь имеет право тот, в чьих руках лезвие? – Резонно, – кивает Нил, хотя ему все еще любопытно, зачем так долго было тянуть с этой сценой, но сейчас действительно не в том положении, чтобы настаивать; задумавшись на секунду, он спрашивает: – Ну, вариант, что я просто хотел извиниться за тот случай, когда случайно притронулся к тебе, вряд ли сработает, да? – Попытайся еще, – холодно произносит Эндрю, надавливая чуть сильнее. Так, что приходится выпустить воздух из легких, чтобы грудная клетка немного опустилась, и сильнее вжаться спиной в стену. Кого-то это может удивить, но умирать Нил все-таки не хочет. Пока что. Даже если он считает, что есть вещи куда страшнее смерти – точно это знает, – и не настолько в ужасе, как был бы кто-то более адекватный на его месте, это еще не значит, что его так уж сильно тянет на эту самую смерть добровольно нарваться. Прикинув, что врать бесполезно, Эндрю наверняка его раскусит, Нил пожимает плечами и признает: – Ты и твой убийственный взгляд заинтриговали. Решил, что, может, если понаблюдаю за тобой – смогу этому научиться. Надоело, что меня постоянно называют щеночком. Даже думал о том, чтобы попросить тебя провести для меня уроки актерского мастерства. На несколько секунд воцаряется тишина. Нил думает, что, кажется, сейчас все-таки умрет, хочет или нет, потому что вслух это прозвучало еще хуже, чем было в его голове. А самое жуткое, что все правда. Зато такой вариант смерти действительно не самый худший – Эндрю точно не станет его мучить и сделает все чисто, а еще Нил умрет, глядя на что-то красивое. Его лицо. Не так уж плохо, верно? Но тот лишь недолго расчленяет его взглядом, а затем вдруг говорит: – Звучит настолько тупо, что это должно быть правдой. Даже самый отбитый идиот не додумался бы так солгать, – монотонно заявляет он, после чего отступает на шаг, отпуская. Позволяя наконец-то свободно и глубоко вдохнуть. Когда Нил смотрит на его руки – в них уже нет лезвия, будто оно вовсе не было прижато к ребрам секунду назад. Да, это точно повязки, при этом Эндрю наловчился вытаскивать из них холодное оружие и прятать так, чтобы другие вовсе этого не замечали. В том числе и Нил с его повышенным вниманием к окружению и деталям. Впечатляет. – А разве ты не считаешь меня самым отбитым идиотом? – хмыкает он, отлепляясь от стены, но к Эндрю не приближаясь, даже у него достаточно тех ошметков все же имеющегося здравомыслия для понимания. Лучше этого не делать. – Поэтому я и сказал даже, – флегматично бросает Эндрю. Чуть склонив голову набок, он интересуется с хладнокровным, каким-то хирургическим интересом, как патологоанатом, любопытствующий, почему у трупа отсутствует селезенка. Или, в данном случае – почему у Нила Джостена отсутствует инстинкт самосохранения. – И как тебе близость смерти? – Бодрит, – жизнерадостно отвечает Нил. А еще он не может не признать с точки зрения объективного асексуального аромантика, что Эндрю Миньярд, угрожающий ему убийством с лезвием в твердой руке, бездушными глазами, твердым голосом и отблесками теней на скульптурном демоническом лице в полутьме – зрелище достаточно горячее. Есть, чем полюбоваться. Но это тоже лучше вслух не говорить. У него появляется подозрение, что, возможно, если бы Эндрю умел улыбаться – то сейчас он бы улыбнулся, но это неточно. – Наркоман. – От тебя это звучит, как комплимент.

***

Когда они возвращаются в зал, наматывающий нервные круги Ники останавливается так резко, что чуть не падает, смотрит на них, перепрыгивая взглядом с одного на другого, пока его паника остывает, и он выдыхает с явным облегчением, выпаливая: – Ну слава богу! Я уж думал, придется прятать труп. – Чей именно? – любопытствует Нил. Взгляд Ники останавливается на нем, задерживается на пару секунд, пока в глазах вновь появляется что-то паническое и он отвечает немного истерично: – До этого я думал, что твой, а теперь уже не уверен! Возможно, сразу два! Когда Нил смеется, никто отчего-то не разделяет его веселья. Странные.

***

Чисто технически, он не солгал Эндрю, ведь именно так, с интереса к его смертоносной угрожающей ауре, все и начиналось. Просто за эти две недели мотивация совсем немного изменилась. Конечно, Нилу до сих пор любопытно наблюдать за каменными выражениями лица и убийственными взглядами, просто теперь ему также интересна личность, которая за всем этим скрывается. Пусть их диалоги всегда короткие и обрывистые, а Эндрю никогда не позволяет им затягиваться дольше, чем на несколько фраз – зато его реплики, колкие, мрачные и язвительные, неизменно поднимают Нилу настроение, даже если в них сочится угроза ему самому. Очевидно, что Эндрю умен, он жесткий и хладнокровный, если бы ему не понравилось хоть что-то из сказанного Нилом сегодня там, на заднем дворе кофейни – ему не понадобилась бы помощь Ники с тем, чтобы спрятать труп. Потому что он разобрался бы с этим сам. Все это интригует лишь сильнее. С ним интересно говорить, с ним спокойно молчать, с ним безопасно ощущается, если просто находиться рядом. Наверное, последний пункт должен прозвучать совсем абсурдно, особенно учитывая сегодняшние события, но как раз из-за этого он звучит лишь менее абсурдно. Потому что Нил убедился в том, что и так узнал за эти две недели – Эндрю не какой-то неконтролируемый социопат, даже если пытается создать ощущение, будто такой и есть. Он мог бы легко убить Нила, если бы тот хоть чем-то выказал, что является угрозой и заслуживает этого. Но убивать бесконтрольно? Бессмысленно? Ради удовольствия? Нет, это точно не об Эндрю. Именно потому с ним накрывает таким ощущением безопасности, какое Нил не чувствовал, кажется… возможно, вообще никогда. Интересно, понимают ли Ники с Аароном, что им не грозит вообще ничего, пока Эндрю рядом? Хотя очевидно, что и они ради него на многое готовы, просто не представляют из себя такой дистиллированной угрозы, как он. Это забавно. Эндрю с Аароном постоянно на ножах и выглядят так, будто едва выносят присутствие друг друга – но очевидно, что друг за друга убьют. Ники между ними – как давно просроченный, годами стоявший на дальней полке клей, который, тем не менее, отчаянно пытается как-то все это удержать. Несмотря на то, каким легкомысленным и шутливым он кажется, похоже, для этих двоих является кем-то вроде и матери, и отца сразу, и пытается справляться со своей ролью, как может. А Нил считает, что, учитывая характеры близнецов – получается у него вполне неплохо.

***

Сегодня ему не нужно никуда спешить, так что Нил, пользуясь тем, что Эндрю ему все наконец высказал, поугрожал, но прямо прогонять до сих пор, вроде бы, не собирается – решает задержаться, достав ноутбук, оккупировав дальний столик и изображая иллюзию бурной деятельности. Тогда как на самом деле просто наблюдает за ним, периодически заказывая себе вновь кофе. Если Эндрю теперь знает, что это и является целью Нила – наблюдение за ним, то можно считать, будто он больше не сталкерит? Вряд ли. Хм. Но Нил не особенно и скрывается. Он действительно делает задания для универа, а в перерывах смотрит на Эндрю, как исследователь дикой природы, следящий за гепардом в естественной среде обитания – ничего личного, исключительно профессиональный интерес. Отточенные, изящные движения, с которым он готовит кофе; безразличное хладнокровие, с которым вынужденно общается с посетителями; едкое презрение, с которым обменивается репликами, если речь заходит о Ники и Аароне. Какой уважающий себя исследователь отказался бы от такого проекта? Вот и Нил тоже не может. В какой-то момент он – неожиданно! – действительно отвлекается на учебу настолько, что приходит в себя лишь когда перед ним вдруг опускается тарелка с крайне аппетитным на вид кексом, а над ухом раздается безразличный голос: – Даже наркоманам иногда нужно есть. Только дозы кофеина и ебанутости недостаточно для существования. Уголки губ тут же приподнимаются в улыбке, кажется, это уже превращается в рефлекс, срабатывающий на появление одного конкретного человека, и, подняв взгляд, Нил ожидаемо сталкивается с пустыми и холодными глазами Эндрю. Улыбка становится шире, и он дрязняще говорит: – Осторожнее, Миньярд. А то я так могу подумать, что тебе на меня не плевать. – Осторожнее, Джостен. А то ты так можешь узнать, что будет, когда мое терпение лопнет. – То есть, сегодняшние события – это еще не показатель твоего лопнувшего терпения? – невозмутимо интересуется Нил, запрещая себе закатывать глаза и портить представление – хотя его, наверное, и так портит улыбка, которая никуда не девается. – Ты буквально приставил мне лезвие к ребрам. Придется постараться, чтобы твои угрозы теперь прозвучали хоть сколько-нибудь убедительно. Губы Эндрю подозрительно вздрагивают, но это длится какую-то долю секунд и больше ничто не выдает, что слова Нила хоть как-то на него подействовали. Только выражение лица вновь обретает тот сам, хирургический, хладнокровный интерес, когда он говорит: – Покажи-ка мне свое самое угрожающее выражение лица. – Зачем? – непонимающе спрашивает Нил, удивленный таким поворотом разговора, и глаза Эндрю вновь становятся пустыми, когда он сухо отвечает: – Не ты ли хотел, чтобы тебя перестали называть щеночком? А, ну да. Точно, было такое. Нил немного воодушевляется. Так вот, зачем Эндрю к нему подошел! Может, все-таки решил провести для него мастер-класс? Уроки актерского мастерства? Но для начала захотел проверить, с чем вообще придется иметь дело? Было бы здорово! На такое он даже не рассчитывал. Поэтому Нил послушно достает из своего арсенала самое угрожающее выражение, которое там только отыщется, и напяливает его на лицо. Ожидаемо, Эндрю не выглядит хоть сколько-то впечатленным. Как и всегда. – Представь себе человека, которого ненавидишь больше всего. Нил представляет. – Подумай о том, как сильно хочешь его смерти. Нил думает. – Вообрази момент, когда выворачивает ему кишки наружу. Нил воображает. Кажется, это мало помогает, потому что выражение лица все еще совершенно невпечатленного Эндрю становится совсем кислым на секунду, прежде чем возвращается к своему обычному каменному и безразличному выражению. – Ты безнадежен, Джостен, – равнодушно бросает он. – Просто смирись с тем, что всегда будешь щеночком. Здесь никакие уроки актерского мастерства не помогут. – Это даже по твоим меркам жестоко! – смеется Нил в спину удаляющемуся Эндрю. Но на самом деле он ни на секунду не ощущает себя обиженным или разочарованным. Не то чтобы хоть когда-то всерьез рассчитывал, будто это и впрямь может сработать. Наоборот. Почему-то Нил лишь воодушевляется сильнее, а мир вокруг начинает ярче искрить красками.

***

По всей видимости, ему действительно не помогут никакие наблюдения с тем, чтобы научиться убийственному взгляду Эндрю Миньярда. Но это не значит, что он собирается их прекратить.

***

После этого их общение переходит на следующий уровень – то есть, им удается обменяться даже двумя, тремя, а потом и вовсе четырьмя репликами прежде, чем Эндрю обрывает разговор и безразлично от него уходит. А Нил считает такое продвижение успехом, и никто не смеет портить его счастье! Тем более что постепенно это действительно начинает превращаться в относительно полноценные беседы – пусть даже они состоят по большей части из молчания со стороны Эндрю и его колючих реплик. Но кому еще он позволяет просто рядом с собой болтать? Точно успех! Похоже, Ники считает также, потому что, глядя на них, он с каждым днем светится все ярче и ярче, наблюдает за ними со все более жадным интересом, как за особенно увлекательным сериалом, принимаясь бормотать что-то себе под нос о своем любимом ОТП – поначалу Нилу любопытно, что это, но потом он решает: лучше ему не знать. Его психика и без того познала множество испытаний, пусть теперь познает хоть немного отдыха и покоя. Это все еще слишком редкое явление. Тем более, что ему хватает и начавшего вырываться из Ники умиленного воркования вроде… – О, ваш тандем будет прекрасен, и вы уничтожите этот мир! Только надеюсь, что предупредите перед этим и дадите нам с Эриком фору, чтобы мы смогли добраться до бункера. Пока Эндрю типично для него это игнорирует с каменным лицом, Нил только добродушно фыркает. Зато Аарон с каждым днем, чем ближе они становятся – тем сильнее мрачнеет. И это уморительно.

***

– Ты можешь перестать так смотреть на моего брата? – рычит он однажды, когда проходит уже месяц с тех пор, как Нил начал таскаться к ним в кофейню, и он считает, что к этому моменту их с Эндрю общение вышло на тот уровень, когда они могут называться друзьями. Ну, если он вообще оперирует такими понятиями, как друзья, конечно. – Как смотреть? – интересуется Нил с самым невинным видом, который только может себе придать, и ему приходится физически удерживать себя от того, чтобы заржать, когда лицо Аарона приобретает выражение засунутого ему в горло только что очищенного лимона. Какое-то время он явно собирается с силами, сжимает-разжимает кулаки прежде, чем процедить злобно и с отвращением: – Не знаю. Мерзко. Как мог бы смотреть на девчонку, которую хочешь. А вот из-за этого Нил уже в удивлении застывает. Эм. Ну и что это было сейчас? Учитывая тот факт, что он никого и никогда не хотел по определению, как среди девчонок, так и среди парней, эти слова звучат в его ушах особенно абсурдно. Он даже не думает, что умеет смотреть вот… так. С таким подтекстом. Не уверен, что сумел бы это отыграть, даже если бы попытался. Каким образом Аарон такое разглядел, и что он там себе надумал? Хорошо то, что это не проблемы Нила, а все проявляющиеся братские защитнические комплексы его не касаются, так что он широко ухмыляется, подается чуть ближе к Аарону и мурлычет: – А ты хочешь, чтобы я смотрел так на тебя? Боюсь, ты не в моем вкусе, сладкий… – Отъебись от меня! – кричит – хотя, скорее, визжит – Аарон, резко отскакивая от загоготавшего Нила, пока как раз подошедший ближе Ники принимается хихикать. На него-то взъерепененный Аарон тут же и набрасывается. – Ты вообще чей брат и кого поддерживаешь?! – Точно могу сказать, что я не поддерживаю твои иногда мелькающие гомофобные наклонности, особенно учитывая, что я самый гейский гей в мире. Так что наблюдать, как Нил тебя дразнит – бальзам на мое гейское сердце, – жизнерадостно отвечает Ники к веселью Нила и еще большему раздражению Аарона. Вообще-то, Нил бы даже сказал, что за этот месяц научился его терпеть и у них было несколько относительно мирных бесед. Но, кажется, Аарон скорее пойдет на крышу и отравится с нее на прогулку, чем это признает. В целом он, вроде как, нормальный, исключая вот такие и впрямь проскальзывающие в его исполнении гомофобные комментарии или признаки – хотя с Ники, кажется, в состоянии более-менее это контролировать, – и тот факт, что, по каким-то причинам, у него аллергия на Нила. Но Нилу слишком плевать, чтобы что-то делать с ним отношением к себе, а еще ему слишком весело дразнить Аарона. Так зачем портить самому себе веселье?

***

Вот только даже после того, как их короткая перепалка заканчивается, эти слова про его взгляд на Эндрю по какой-то причине застревают в голове Нила и продолжают там прокручиваться, насколько бы абсурдными они ни были. Что не так с тем, как он смотрит? Что… …как на девчонку, которую хочешь… …вообще должно значить? Связано ли это как-то с тем, что Нил способен объективно признать его красоту? Или с тем, насколько ему нравится просто смотреть на Эндрю? Стоит признать, за прошедший месяц это не только не ушло, но, в каком-то смысле, лишь усилилось. Если раньше Нилу нравится наблюдать и считывать его реакции, выражения лиц, узнавать по ним что-то новое, прикидывать, получится ли это скопировать – очевидно, что нет, – то теперь ему достаточно действительно всего лишь смотреть. Бесцельно. Ради удовольствия и теплого щекотания где-то в подреберье, которые приходят вместе с такими наблюдениями за ним. Но это же не значит ничего особенного, верно? Да, Эндрю красив – факт. Да, на Эндрю приятно смотреть – тоже факт. Да, те редчайшие моменты, когда удается выхватить взглядом, как у него дергается уголок губ, или обычно безразличный взгляд загорается чуть ярче, или он кажется очень близким к тому, чтобы закатить глаза – обычно заставляют Нила завороженно замереть и пялиться на него, пытаясь досконально каждую секунду этих моментов запомнить… Но разве не со всеми так? Со всеми же! Факт! Разве нет?

***

По итогу, так и не придя ни к каким конкретным выводам, Нил, ощущая себя слишком растерянным и неспособным ситуацию так легко отпустить, решает спросить у Ники, когда они остаются одни – уж тот точно в таких вопросах разбирается. – Что Аарон имел в виду? – Ты о чем? – Когда сказал, что я смотрю на Эндрю, как на девчонку, которую хочу? – уточняет Нил, и Ники, до этого рассеянно скроливший ленту в телефоне, наконец поднимает взгляд и резко выпрямляется, глядя на него широко распахнувшимися глазами. Пару мгновений он колеблется, пока наконец не говорит, с явной осторожностью подбирая слова: – Слушай, Нил. Когда ты впервые здесь появился, весь такой горячий и дерзкий, я был уверен, что ты тот еще плейбой, а теперь вот сомневаюсь в этом все сильнее. У тебя вообще когда-то были… ну, ты знаешь… отношения? – Думаю, я асексуальный аромантик, – без проблем отвечает Нил, что, вообще-то, не является каким-то секретом. Просто у него нет привычки ходить и вопить об этом на каждом углу. В глазах Ники загорается понимание и почти можно услышать, как скрипят натужно работающие шестеренки в его голове, когда он быстро кивает, отвечая: – Признаю, это многое объясняет. Но… ты думаешь, что это так, или ты уверен в этом? – Пока что не было причин сомневаться, – хмурится Нил. А Ники вдруг расплывается в широченной улыбке и подмигивает ему, с загоревшимися глазами радостно произнося: – Ну, возможно, у тебя появилась одна причина, по которой ты мог бы начать сомневаться. Нет. Стоп. Это прозвучало ужасно, – поспешно произносит он уже без улыбки и куда серьезнее. – Будто я пытаюсь убедить тебя, что ты просто еще не нашел того самого или ту самую. Я сам гей, который наслушался достаточно осуждения и грязи в свой адрес, так что это нормально, если ты правда ни в чем из этого не заинтересован. Но ориентации не ограничиваются только гетеро, геями и теми, кто не заинтересован, понимаешь? Если ты вдруг… поймешь, что тебя тянет к кому-то одному, ну, например, угрожающего вида белобрысому коротышке, который мог бы убить меня просто за то, что я назвал его белобрысым коротышкой, но при этом не тянет ни к кому больше – то это тоже нормально, понимаешь, Нил? – Вообще-то, не уверен… – лишь сильнее хмурится Нил в озадаченности. Конечно, он понял, кого именно Ники подразумевал в своих не очень-то витиеватых выражениях – угрожающего вида белобрысый коротышка? Пусть молится, чтобы Эндрю никогда этого не услышал. Зато остальное все еще для него загадка. Но когда тот, кажется, как раз собирается ответить – из задней комнаты выходит Эндрю. Рот Ники тут же захлопывается со звучным, отдающим паникой звуком, и он, выглядя несколько испуганным, тут же переводит тему: – …так вот, Нил. В этом мире существует множество сортов кофе, и есть люди, которым он совсем не нравится, а есть те, кто просто еще не нашел свой сорт! – немного нервно и истерично произносит он с подрагивающей фальшивой ухмылкой, и хотя брови Нила в удивлении подпрыгивают вверх, он ничего не говорит, пока Эндрю мажет по ним своим привычным флегматичным взглядом и отворачивается. Как всегда совершенно не заинтересованный.

***

По итогу разговор с Ники ничего не проясняет, скорее, наоборот, создает лишь большее количество вопросов. Да, он знает, что на самом деле существует достаточное множество различных ориентаций, хотя никогда не пытался особенно в вопросе разобраться, остановившись на том, что ни в чем из этого не заинтересован. Так какое отношение к нему это имеет сейчас? Тянет ли Нила к Эндрю? Итак, уже очевидно, что ему точно нравится разговаривать с ним, наблюдать за ним, находиться рядом с ним. Еще несколько раз ловил себя на том, что, глядя на его широкие ладони и длинные узловатые пальцы, вспоминал тот единственный раз, когда они руками соприкоснулись – и думал, что был бы не против повторить это, только уже осознанно, скользнуть подушечками по костяшкам и зарубцевавшимся мозолям, узнать, какие они на ощупь. Или, может, также узнать, действительно ли по острые скулы Эндрю можно порезаться. Реально ли одним касанием разгладить складку между его бровей. Как под пальцами ощущаются его волосы, окажутся ли они жесткими, как его фасад, или мягкими, как что-то очень-очень глубоко скрытое в нем, уязвимое. Но, конечно же, Нил отлично помнит о том, что ему не нравятся касания. Неоднократно убеждался в этом – даже Аарон и Ники всегда пытаются избегать того, чтобы трогать Эндрю, а если во время работы такое случайно и происходит, то он всегда ощутимо напрягается и ему требуются несколько секунд, чтобы вдохнуть-выдохнуть, прийти в себя и продолжить движение. Кто-нибудь другой, возможно, даже не замечает заминку, но Нил слишком внимателен, чтобы такое упустить. А ведь это – его братья, близкие ему люди, как бы они все это ни отрицали. Так что Нил, конечно, никогда не поддается порыву. По-прежнему не хочет и не собирается причинять ему дискомфорт. Даже не задумывался о том, что именно такие порывы могут значить; считал, будто в них нет ничего особенного. Но теперь, после слов сначала Аарона, затем и загадочных ничего-не-объяснивших объяснений Ники, задумывается об этом и осознает, что никогда раньше подобных порывов за собой не замечал, ни к кому, в том числе к своих друзьям. Но… Это же просто желание коснуться. Как-то далековато до того притяжения и желания, о котором так много говорят и которого он никогда не ощущал, верно? Либо это была шутка, которую Нил не понял. Либо Аарон и Ники излишне драматизируют.

***

Так что он временно откладывает эти размышления в сторону, решив, что просто слишком сильно загоняется из-за единственной брошенной злобной фразы. Пусть Аарон думает себе, что захочет. Его право. Какое Нилу вообще до этого дело?

***

Все бы хорошо, если бы не тот факт, что его друзья – излишне любопытные и внимательные засранцы. В течении прошедшего месяца они периодически вкидывали осторожные вопросы. Куда это Нил начал пропадать? С чего принялся так много времени проводить один? С каких пор так много пялится в телефон, тогда как раньше вообще его существование игнорировал? Где-то недели полторы назад они с Эндрю наконец обменялись номерами телефонов с подачи Ники, который принялся очень громко сетовать на то, как редко его безразличный братец берет трубку, так что им не помешает в общей беседе кто-то еще, кому он с более высокой вероятностью ответит. Хотя Нил не представляет, с чего тот решил, будто именно он такой человек, но жаловаться не собирался. Сообщения в общей беседе, где есть Ники, Аарон, сам Нил, какой-то парень по имени Кевин и, очевидно, Эндрю, он обычно игнорирует. Зато вот их личная переписка с Эндрю более активна. Кажется, ему переписываться проще, чем общаться с глазу на глаз, и хотя он неизменно остается все таким же колким и саркастичным, за полторы недели у них набралось немалое количество сообщений. Самое удивительное то, что разговоры каждый из них начинает с одинаковой частотой, хотя Нил думал, что ему придется постоянно навязываться Эндрю и строчить сообщения без ответа, создавая этим вариацию реальности. Но почти на все он отвечает хотя бы одним словом и часто пишет первым. Поразительно. Конечно, ничего из этого он не собирается рассказывать своим друзьям, но, наверное, должен быть благодарен за то, что их выдержки хватило на целый месяц. Потому что спустя месяц, во время их совместного просмотра фильма, вместо завуалированных вопросов – Элиссон наконец прямолинейно швыряет ему в лоб: – Ладно. Мы знаем, что ты запал на какого-то парня и теперь таскаешься в кофейню, где он работает, чуть не каждый день. А теперь выкладывай подробности. Я одна из твоих лучших друзей, ждала слишком долго и заслуживают этого. Итак. Трахаетесь? – Элиссон! – возмущенно и жалобно произносит Мэтт. – Мы же собирались как-то помягче подойти к теме! – Мы уже целый месяц пытаемся помягче. Будто с ним это когда-то работало… – Но ты могла бы быть хоть немного тактичнее. Спрашивать у асексуального Нила, трахается ли он? Серьезно? – скептично подключается Дэн, но и ее Элиссон слушать отказывается, продолжая типично для себя гнуть свое. – Да-да, я уважаю его асексуальность, но если однажды найдется тот, кто пробьет в этой броне трещины, я должна знать первой… – Или, может быть, не должна, потому что это только дело самого Нила, – мягко произносит Рене, и выражение лица бросившей на нее взгляд Элиссон становится на секунду немного ласковее, но тут же она опять возмущенно вскидывается, готовая спорить дальше. Но Нил решает, что все. Хватит. Наслушался. – Вы не забыли, что я, вообще-то, все еще здесь, – произносит он с холодом, который, кажется, подхватил у Эндрю, и все тут же затыкаются, так что он в воцарившейся тише обводит всех хмурым взглядом и твердо продолжает: – Давайте проясним. Нет, я с ним не трахаюсь, но даже если бы трахался, это действительно не ваше дело. И я ни на кого не запал. Просто у меня появился друг, потому что, как бы невероятно это ни звучало, у меня действительно могут быть друзья помимо нас… – Свежо придание, – хмыкает Элиссон. – Не замечала, чтобы ты с такой нежностью пялился в телефон, когда переписываешься с кем-то из нас, – скептично фыркает Дэн. – Так часто, как бегаешь в эту кофейню, ты ни с кем из нас не видишься. Так что я даже оскорблен, если это действительно просто друг, – немного обиженно, но добродушно бурчит Мэтт. Только Рене решает промолчать, лишь бросив на Нила сочувствующий взгляд. Спасибо господу, в которого она так верит, за Рене. – Возможно, мне нужны новые друзья, – ворчит Нил беззлобно и, конечно же, несерьезно, о чем эти любопытные засранцы отлично знают, но все равно принимаются корчить преувеличенно возмущенные гримасы. – Да как ты смеешь! – Элиссон. – Ты был мне, как сын! – Дэн. – Разве таким я тебя воспитывал?! – Мэтт. – И вообще, я терпела целый месяц, а такого продолжительного воздержания у меня не было годами. Представляешь, как много ты для меня значишь, Нил? Так что теперь ты мне должен. Но расплатиться легко. Всего лишь адрес той кофейни… – Ни за что! – твердо прерывает Нил тираду Элиссон, ощущая вспышку ужаса при мысли, что они все завалятся туда, и она бросает на него снисходительный взгляд. – О, щеночек. Ты правда думаешь, что я не узнаю сама или что ты сможешь меня остановить? Иногда он так, как сильно жалеет, что дорожит этими людьми и не может их убить. Окинув всех четверых тяжелым взглядом, Нил вопрошает: – Что, вообще никто не собирается поддержать меня и встать на мою сторону? – Прости, щеночек, но мне тоже слишком любопытно, – пожимает плечами Дэн с хитрым блеском в глазах, совершенно равнодушная к его страданиям, а фыркнувший Мэтт следом становится на сторону предателей: – Иначе мы не дождемся от тебя ответов, приятель. – Не думаю, что я способна противостоять такой мощной стихии, – с мягкой полуулыбкой качает головой Рене, последняя надежда Нила на здравомыслие. – Почему я вообще называю вас своими друзьями? – возмущается он. На это все четверо нестройным хором, весело отвечают: – Потому что ты нас обожаешь!

***

Увы, это действительно так.

***

Конечно же, проходит всего лишь несколько дней прежде, чем все четверо наконец заваливаются в кофейню, где работает Эндрю, не слушая протестов Нила, потому что да-да, кто он здесь вообще такой, чтобы его слушать. Очевидно. Уже мрачно предвкушая то, какой катастрофой это обренется, он смотрит на стойку, где его встречает развеселенное выражение лица Ники, который переводит взгляд с Нила на его придурковатых пока-что-друзей и обратно, а также невпечатленное, как и обычно, выражение лица Эндрю. Хочется подойти к нему и предупредить о том кошмаре, который грядет, но друзья-испытывающие-его-терпение-на-прочность удерживают Нила, не позволяя отойти от них ни на шаг, отрезая пути к бегству и принимаясь очень громким шепотом обсуждать, на кого из трех бариста он запал – Аарон тоже здесь, но он стоит, подпирая собой стену, в наушниках и не обращая ни на кого внимания. Почему Нил не ненавидит этих людей? По всем признакам выходит, что должен. А, ну да, потому что они стали ему поддержкой и семьей, какой у него никогда не было, безоговорочно принимают его, несмотря ни на что, и на самом деле замечательные, даже если иногда идиоты. Прочее бла-бла-бла. Он почти молится тому богу, в которого сам не верит, чтобы принимать заказ к их столику подошел Ники – тогда все было бы гораздо проще. Но подходит Эндрю. Конечно же. Если кто-то и жаждет повеселится за счет Нила сильнее, чем умоляющие-устроить-им-братскую-могилу друзья, то это точно Эндрю. Но прежде, что кто-либо успел бы сказать хоть слово, говорить начинает он сам. Решив все-таки сразу кое-что прояснить. – Ладно, давай так, – без предисловий произносит Нил, серьезно глядя на Эндрю. – Скорее всего, тебе захочется убить этих людей, – указывает он на придурков рядом с собой, – уже секунды через три после того, как начнешь с ними общаться. А может, уже хочется, учитывая, какой галдеж они тут подняли. Но я, вроде как, по неизвестным мне самому причинам, ими дорожу. И хотя я могу понять такое желание, был бы очень благодарен, если ты попытаешься удержаться. Блеск в глазах Эндрю по его меркам почти походит на веселье и Нилу приходится заставить себя отвести взгляд. Если его так-называемые-друзья увидят, что он пялится на Эндрю, то ни за что в жизни не оставят эту тему и будут угорать над ним, пока мир не истлеет в огне. Особенно Элиссон. О, Элиссон, проклятие на его голову. Которая как раз и подает голос первой, конечно же, возмущенно вскидываясь и бросая на Нила оскорбленный взгляд. – Эй! Что за впечатление ты о нас производишь? – Да мы просто душки! – подключается Мэтт. – Как ты можешь так клеветать на нас? – бухтит Дэн. – Очень мило с твоей стороны сразу за нас заступиться, – тактично добавляет Рене. – Ничего не могу обещать, – наконец, коротко отвечает Эндрю на слова Нила, игнорируя реплики остальных и окидывая их всех быстрым холодным взглядом, но тот факт, что он вообще это говорит, уже значит обещание. В умении переводить с его языка Нил неплохо поднаторел за этот месяц. Мимо его внимания не проходит то, что единственным человеком за этим столиком – помимо него самого, разумеется, – кому удается выдержать тяжелый, убийственный взгляд Эндрю, даже не дрогнув, оказывается Рене. Дэн дергается, Элиссон отводит взгляд, Мэтт неуютно ведет плечами – и Нил их не винит, это не самая плохая реакция на смертоносный взгляд Эндрю, считает он, уверенный, что тот без слов и рукоприкладства способен заставить испуганно бежать и матерых амбалов. Но вот Рене? Она выдерживает этот взгляд, не дрогнув, продолжая мягко улыбаться, потому всегда была такой. За кажущейся хрупкостью скрывается такая сталь, что Нилу понадобилось очень много времени, чтобы назвать ее другом и понять: нет, Рене не двуличная мразь, просто они оба прошли через многое и потому в чем-то слишком похожи, из-за чего и возникает отторжение, а в ней действительно успешно уживаются стороны, которые могут показаться противоположными. Наконец, спустя несколько секунд их молчаливого зрительного противостояния, Эндрю кивает с легким намеком на уважение: – А вот ты ничего. Возможно, мы найдем общий язык. Нет, Нил совсем не принимается дуться из-за того, что ему таких уважительных взглядов никогда не доставалось за весь месяц знакомства. Ну, если только чуть-чуть. У него есть право! Каким образом Рене за несколько секунд удалось достичь большего прогресса, чем ему за целый месяц? Несправедливо, вообще-то. Когда Эндрю успешно принимает их заказы, легко выхватывая из всего, сказанного вразнобой, нужное, не дрогнув ни единым мускулом на лице – как всегда хладнокровный и непрошибаемый, – и уходит, Нил делает глубокий вдох в ожидании своего персонального ада, который сейчас должен нагрянуть. Три. Два… – Ладно. Я уверена, что это был он. Тот самый. И я понимаю тебя, Нил. Он действительно охренеть, какой горячий. Похоже, настолько, что прошибло даже тебя. …один, ага. Излишне громкий шепот Дэн, больше похожий на крик, разрывает повисшую над их столиком тишину вместе с окончанием отсчета в голове Нила, и он обреченно вздыхает. Ну вот. Началось. – Согласен. Горяч настолько, что у меня чуть не встал, – принимается активно кивать Мэтт, и они с Дэн, не глядя, дают друг другу пять. Потому что эти двое самая странная парочка, которую Нил встречал в своей жизни. Открыто обсуждать горячих парней и девчонок, которых оба с радостью трахнули бы – это для них норма. Но, может быть, с том и суть. Они доверяют друг другу настолько, что способны легко о таком говорить – но при этом Нил не знает никого, кто был бы вернее друг другу, чем эти двое. – Но, знаете, в таком, опасном смысле горячий, – задумчиво произносит Элиссон, и удивителен здесь не сам комментарий, а лишь то, что не она заговорила первой, но, видимо, даже ее Эндрю со своей, хм, производящей впечатление личностью ввел в некоторый ступор. – То есть, я лично никогда не рискнула бы к нему сунуться. Только наблюдать со стороны и облизываться. Но наш отбитый щеночек? О, он может не только сунуться, но даже выдержать такое и противопоставить свое, – не без гордости договаривает она, принимаясь важно кивать. – Я доверяю твоему мнению, щеночек, так что я одобряю. – А мне вот понравилось то, как он смотрит на Нила, – Рене оказывается единственным человеком, который, по крайней мере, действительно говорит шепотом. – Уверена, мы можем ему доверять. Это уже любопытно. Как это там Эндрю на него смотрит? Но спросить Нил не успевает, потому что нахмурившаяся Дэн опережает его: – А он как-то по-особенному смотрит? Мне показалось, у него на всех одинаковый взгляд. Я выпотрошу тебе кишки, а ты будешь благодарен, что я не мучил тебя сильнее, или что-то вроде того. В целом, Нил даже согласен. Конечно, у Эндрю бывают оттенки мрака и убийственного намерения в глазах, а еще он может смотреть просто пустым и безразличным взглядом – который обычного человека все равно может напугать до психологической травмы, – но казалось, что и на Нила он смотрит также, как и на остальных. Тогда о чем это Рене? Вот только уместный момент для вопроса уже прошел. Так что Нил окидывает компанию хмурым взглядом и говорит: – Очень рад видеть, что вы такие тактичные люди, которые не обсуждают во весь голос внешность другого человека в пределах слышимости этого человека. Всегда знал, что не зря называю вас своими друзьями, – стоит признать, они выглядят несколько пристыженными, так что Нил продолжает уже менее ледяным тоном: – И вообще я не знаю, какое отношение все ваши размышления имеют ко мне. – Ну конечно, – хмыкает Элиссон. – Чего мы еще ждали? – закатывает глаза Дэн. – Типичный Нил Джостен, – добродушно ухмыляется Мэтт. Иногда Нилу все же приходится напоминать себе, почему он вообще дорожит этими людьми. Куда чаще приходится, чем хотелось бы. Сейчас, например, именно такой случай.

***

Увы, после этого они становятся слишком частыми гостями в этой кофейне. Хотя для Нила слишком – это даже если они будут появляться там раз в столетие, но эти любопытные засранцы, очевидно, захаживают куда чаще. Не настолько, чтобы по-настоящему его раздражать – как ни странно, но они все-таки знают, где пролегает граница. Зато все равно достаточно для того, чтобы Нил регулярно на них из-за этого бурчал. Что, конечно же, только веселит их и заставляет умиленно называть недовольным щеночком. С Ники они все легко находят общий язык – но кто вообще не способен найти с ним общий язык? Ну, разве что какие-нибудь гомофобные уроды. Аарон с них бесится, чем веселит вообще всех. Ну а Эндрю просто игнорирует. Всех. Кроме Рене. Что, вообще-то, ужасно несправедливо. Эй! Как ей удалось стать ему чуть не лучшим другом сходу, лишь один раз выдержав смертоносный взгляд? Между прочим, Нил тоже так умеет – и демонстрирует это с первого же дня знакомства, но ему таким привилегий не досталось. Конечно, выражение лица Эндрю не меняется, когда она появляется, но Нил достаточно хорошо успел выучить его микромимику и мельчайшие признаки, выдающие настроение, чтобы понимать – он действительно рад видеть Рене. А вот заметить по нему, чтобы хоть когда-нибудь был рад видеть самого Нила, еще не удавалось. Но все отлично. В порядке. Терпимо. Да и вообще, они оба – замечательные люди и застуживают таких же замечательных друзей, какими могут стать друг для друга. Но что если… Там замаячит что-то большее? Конечно, это не дело Нила и вообще ему плевать. Проблема в том, что, сколько ни повторяй себе это, а все равно наблюдая за тем, как хорошо они ладят, насколько легко друг друга понимают, до чего просто нашли общий язык, кажется, с первого взгляда – что-то внутри неприятно сжимается. Кажется, тот человек, который нужен Эндрю – это смесь стали и мягкости Рене, а не смесь отбитости и наслаивающихся друг на друга шрамов Нила. Очевидно. Он сейчас подразумевает исключительно в дружеском смысле. В дружеском смысле это его тяготит. Ничего другого, ничего большего Нил просто не умеет испытывать, верно? Никогда раньше не испытывал. Почему Эндрю должен стать исключением?

***

В один из дней, когда они вновь впятером собираются в кофейне – Аарон сварливо уходит в подсобку, отказываясь иметь с ними дело, Ники жизнерадостно принимает заказы, а Эндрю равнодушно держится от всех на расстоянии. Но в какой-то момент он исчезает с поля зрения, а Нил, привыкший следить за окружением по периферии зрения, как бы надежно его ни отвлекали, замечает постепенно сгущающееся в районе стойки напряжение. С того места, где сидит, в гомоне кофейни и доносящихся с улицы звуков, он не может различить детали происходящего там разговора, но видит, насколько неестественной становится обычно искренняя улыбка Ники, и улавливает, что клиент, заказ у которого он принимает, говорит на все более и более повышенных тонах. Соскользнув со своего места и пытаясь не привлекать внимание веселящихся и бурно обсуждающих всякую ерунду друзей, Нил подходит ближе к стойке. Просто на всякий случай. Проверить, что происходит и все ли нормально. Все не нормально. Это какой-то придурок, который бесится на Ники то ли из-за неправильно выполненного, по его бесценному мнению, заказа, то ли из-за плохого обслуживания, то ли еще по каким-то надуманным мудацким причинам, и очевидно, что тот, всегда терпеливый и достаточно уравновешенный, уже едва сдерживается. Был бы на его месте Аарон – наверняка давно послал бы, а Эндрю, вполне вероятно, вовсе позволил бы лезвию мелькнуть, чтобы подкрепить собственный взгляд чем-нибудь понагляднее. Но Ники пытается до последнего урегулировать все мирным путем, за что Нил даже ощущает прилив уважения к нему. Сам так не смог бы. Ну, ему, как сотруднику, все же нельзя срываться. Зато Нилу можно быть чуть менее сдержанным, чем решает и воспользоваться, потому что продолжать просто наблюдать и ничего не делать куда выше его собственного терпения. – Думаю, вам стоит наконец забрать свой заказ и уйти. Если не из уважения к персоналу, то из-за очереди, которая собралась позади вас, – равнодушно бросает он, вклиниваясь в злобную тираду мужчины и тот оборачивается к нему. Бросает разъяренный взгляд на Нила, никак его этим не впечатляя – слабо, очень слабо, даже на три из десяти не тянет, пусть старается лучше – и гневно выплевывает: – А ты-то куда лезешь, щенок… Ну нет. Друзьям Нила еще можно называть его ласково щеночком – конечно, он демонстративно раздражается, но даже никогда им всерьез этого не запрещал. А вот какой-то неконтролируемый мудак, сливающий свою агрессию на персонал только потому, что может это сделать? Да пошел он. – Уверены, что хотите продолжить говорить? – перебив его, интересуется Нил непроизвольно прорвавшимся голосом Натаниэля, а не Нила – он ненавидит использовать этот прием, никогда осознанно этого не делает. Но некоторые мудаки ничего другого просто не заслуживают. Мужчина затыкается на полуслове, подавившись собственной гнилью, и отшатывается в очевидном испуге. Затем все-таки пытается кое-как реабилитироваться, опять корчит жалкую злобную гримасу и открывает свой грязный рот. Нил не позволяет ему ничего сказать, произнося тихим голосом с угрожающими нотками настойчивее: – Вы уверены, что не пожалеете? На этот раз с испугом справиться мужчине уже не удается так легко, он скрипит зубами, чертыхается себе под нос, а затем разворачивается на сто восемьдесят и улепетывает оттуда на полной скорости; довольно жалкое зрелище. Краем глаза Нил замечает, что и очередь за время его представления изрядно поредела, ощущая укол вины при мысли, что это из-за него. Ему никогда не нравится показывать такую свою сторону, но друзья знают о ее существовании, знают о мудаке-отце и о том, как он ненавидит собственное настоящее имя, потому что оно, также, как волосы и лицо, напоминают об этом мудаке. Так что их этим не удивить. Одна из причин, почему они настолько важны Нилу – эти придурковатые, но прекрасные, с непостижимо огромными сердцами люди знают о нем все, но продолжают безоговорочно принимать со всем его прошлым и со всеми шрамами. До других посетителей, в целом, дела нет, разве что не хотелось бы портить кофейне выручку; мнение Аарона не волнует, но в данный момент он все равно отсутствует. Как, к счастью, и Эндрю. А вот Ники… Его Нил уже начал считать другом, мнение которого все-таки несколько беспокоит. Вновь вернув себе свое обычное, привычное выражение лица и уже жалея об этой короткой вспышке – он оборачивается к Ники, пытаясь внутренне приготовить себя к страху или отвращению, но понимает, что тот смотрит с широко распахнутыми глазами, скорее удивленно, пораженно и, может, даже немного восхищенно. Но, как ни странно – без страха. Хм, ладно. Если так подумать, возможно, ему действительно нужно было ждать большего от человека, который каждый день имеет дело с Эндрю Миньярдом. Да и с Аароном тоже – его подростковую в двадцать с лишним злобу тоже попробуй вытерпи. Но внимание Нила быстро переключается с Ники и его реакции, потому что там, позади него, он замечает другое лицо – успевшего вернуться в какой-то момент Эндрю, который, похоже, тоже все это видел. Внутри что-то моментально напрягается, неприятно, тошнотворно скручивается. Вот ему себя такого точно показывать не хотелось. Конечно же, он смотрит как всегда невпечатленно и равнодушно, только что-то леденяще-оценивающее появляется в обычно мрачных и пустых глазах. На губы наползает нервная улыбка, с которой Нил судорожно пытается понять, что сказать, а Эндрю тем временем уже монотонно бросает: – Ты, кажется, говорил, что не умеешь корчить угрожающую рожу и раздражаешься, когда тебя называют из-за этого щеночком. Пока Нил еще только открывает рот, ощущая себя редким образом все более нервным и растерянным, не зная, как это объяснить без того, чтобы выложить всю уродливую историю своей жизни, а это не так-то просто сделать – его сидящие за столиком рядом друзья уже оживают, и Дэн спрашивает растерянно: – Подожди. Тебя раздражает, что мы называем тебя щеночком? Почему ты не говорил? Хотя бы на это Нил знает, что ответить, потому едва не с благодарностью переключается на нее. – Меня раздражает не то, как вы меня называете, – ворчит он, пока по периферии зрения все равно продолжает наблюдать за каменным непроницаемым Эндрю, – а то, что вы действительно считаете меня беспомощным щеночком, за которым нужно приглядывать и заботиться о нем, будто я сам на это не способен… – Потому что ты и не способен, – твердо говорит Элиссон, и когда Нил раздраженно поджимает губы, зыркнув на нее, продолжает чуть мягче, но не менее упрямо: – Ты позаботишься о любом из нас, отдашь за нас жизнь, но о себе точно забудешь. – Поэтому за тобой и нужно приглядывать, – ласково добавляет Рене. – Мы отлично знаем, что ты далек от беспомощности, приятель, – подключается с понимающим, добродушным видом Мэтт. – Знаем, что для всего остального мира ты можешь быть, как оскаленный цербер, но с нами ты добродушный щеночек, и мы просто хотим, чтобы ты тоже точно знал – всю твою заботу о нас мы отдадим тебе в десятикратном размере, потому что ты этого заслуживаешь. – Тебе не нужно быть больше со всем одному, потому что у тебя есть мы, – тепло продолжает за него Дэн, а Элиссон, потому что она Элиссон, вновь недовольно повторяет: – И потому что ты вечно о себе забываешь, а меня это раздражает. – Не без этого, – фыркает Дэн. Глядя на них и прокручивая в голове все только что услышанное, Нил ощущает, как внутри него расползается знакомое, только им принадлежащее тепло, в очередной раз напоминая, почему он все-таки настолько сильно ценит этих людей. Почему ценит, возможно, даже недостаточно сильно. Потому что достаточно не будет никогда. Не в их случае. – Я… не думал об этом, с такой точки зрения, – тихо, немного уязвимо признает он и Элиссон закатывает глаза, открывает рот, но Нил ее опережает, добавляя чуть недовольно: – Только потому, что я вообще не думаю – это собиралась сказать? – Не представляю, о чем ты, – напевно произносит Элиссон. – Но должна заметить, что в итоге это сказал ты, а не я, так что… – небрежно пожимает она плечами. Напряжение сбавляется, когда все в их компании коротко смеются. Все, кроме Эндрю, очевидно. Пока они говорили, Ники успел принять заказы тех нескольких посетителей, которые еще оставались в очереди, и теперь внимательно следит за происходящим, будто перед ним разворачивается кульминационная серия обожаемого сериала. Но Эндрю продолжает смотреть только на Нила, наконец холодно произнося: – Если вы закончили с этой слащавой хренью, то, может, объяснишь мне кое-что, Джостен? Если считаешь нужным, конечно. А Нил морщится, мысленно признавая, что это справедливое требование. Тепло, поселившееся внутри из-за слов друзей, размывается в нахлынувшем холоде, потому что он плохо представляет себе, что именно сейчас должен говорить, но что-то точно должен. Кивнув в сторону задней двери, ведущей на улицу, Нил тихо спрашивает: – Выйдем? Какую-то секунду ему кажется, что Эндрю откажется. Но тот лишь разворачивается и молча идет в нужном направлении.

***

Когда-то ложь была фактически стилем жизни Нила, всем, что он умел и знал, а отучиться от этого, начать полностью доверять тем людям, которые теперь для него друзья и семья, стоило ему многих усилий и времени. Теперь он вдруг ощущает огромный соблазн вновь вернуться к этому. Придумать правдоподобную историю-фальшь, на которую, может быть, даже Эндрю Миньярд поведется – вот только он вряд ли поведется. Врать ему совсем не хочется, даже если искренность, хотя бы частичная, будет стоит огромных усилий. А иногда это действительно стоит куда больших усилий, чем, наверное, должно. Уф.

***

Выбравшись в переулок, они успевают скурить в напряженном, но терпеливом молчании по полсигареты, вытащенных из пачки Эндрю, потому что он все-таки не давит и не торопит, сколько бы вопросов у него в голове сейчас ни вертелось и как сильно ни заслуживал бы ответов. А Нил за это очень благодарен. Наконец, относительно собравшись с силами, понимая, что более готовым – или хоть сколько-то готовым – все равно себя не ощутит, он смотрит на осыпающийся и подхватываемый порывом ветра сигаретный пепел, вновь затягивается и начинает приглушенно говорить: – Я ненавижу показывать эту сторону себя. Ребята знают, у них нет никаких проблем с этим, они принимают все, но я – ненавижу. Потому, когда могу себя контролировать – предпочитаю такого себя скрывать. Но бывают вот такие… моменты. Вроде сегодняшнего. Опасности, угрозы или когда кто-то просто ведет себя, как мудак. Тогда это вырывается против воли. А я себя за это презираю. Так что я не врал тебе, когда говорил, что хотел бы научиться твоему убийственному взгляду. Потому что ты это контролируешь. Создаешь вокруг себя образ поехавшего социопата, хотя на самом деле каждый твой поступок, каждое слово и выражение лица полностью выверенные и продуманные. Контролируемые. Взвешенные. Я уважаю это и хотел бы научиться также. Выглядеть опасным и угрожающим на своих условиях, а не… Не копировать его. Своего отца, – с отвращением выплевывает Нил последнее слово, хотя на самом деле никогда не считал Натана своим отцом. Он им никогда и не был. Не умел быть и ни секунды в жизни не пытался этому научиться, предпочитая оставаться рехнутым ублюдком. Это только малая часть, ничто, на самом деле, из того, что Нил мог бы или даже должен рассказать, но и такого хватает, чтобы ощутить себя выжатым и опустошенным. То, что в ответ он получает лишь молчание – это почти облегчение, потому что на какую-либо другую реакцию его могло бы попросту не хватить. На какое-то время вновь повисает тишина, в которой они скуривают остатки сигарет, и когда тушат окурки, Нил думает, что на этом диалог – монолог, вернее – окончен и они вернуться в кофейню, но Эндрю вдруг все-таки произносит флегматично: – А у тебя полно скелетов в шкафу, верно, Нил Джостен? – У меня ли одного? – вскидывает бровь Нил. Только теперь наконец находя в себе силы на то, чтобы взглянуть на Эндрю, который коротко, жестко кивает, смотрит на него внимательным цепким взглядом и говорит: – Правда за правду. Что ты хочешь узнать обо мне? – Я не ради этого… – Знаю. Мне плевать. Так будет справедливо, так что говори, – перебивает его хладнокровно Эндрю, и немного растерянный Нил, который такого не ожидал, понимает, что переубеждать его бесполезно, так что проще будет действительно спросить. Тем более, что у него и впрямь очень, очень много вопросов. Только вот, если уж говорить о справедливости, сам он не так-то много и рассказал, верно? Но взгляд сам собой уже притягивают повязки на предплечьях, которые всегда, всегда там, и Нил спрашивает, нахмурившись, перед тем как нашел бы причины себя остановить: – Они же не только для того, чтобы прятать в них лезвия, верно? Без предисловий и колебаний, так же, как и всегда, Эндрю просто делает это – поворачивается к Нилу всем корпусом и подтягивает повязки выше, показывая, что под ними. Глядя на нити шрамов, тянущийся по внутренней стороне предплечий – он ощущает, как к горлу подкатывает тошнота. Но очевидно, что Эндрю не нужны ни его сочувствие, ни, тем более, жалость. Сказать, что понимает его, Нил не может тоже – у них обоих есть шрамы, но они совсем разные. У боли слишком много разновидностей, чтобы можно было сказать, будто, испытав лишь один какой-то ее вид, сразу начинаешь понимать и все остальные. Поэтому Нил лишь коротко кивает. Он благодарен Эндрю за то, что тот никак не стал комментировать все, рассказанное им, что не стал жалеть, сочувствовать, пытаться полностью понять, когда просто невозможно – потому может лишь ответить тем же. Но все-таки, когда они пересекаются взглядами – между ними уплотняется какое-то понимание. Укрепляется нить, протянутая от одного к другому. Что-то горько-доверительное. Построенное на фундаменте боли, которой поделились. Это приносит Нилу болезненное, но приятное, незнакомое ему облегчение.

***

Когда они возвращаются обратно в зал – повязки Эндрю вновь на его предплечьях, конечно же – ребята бросают на них странные взгляды, но никто из этих любопытных и всегда понимающих засранцев, включая даже Ники, ничего не спрашивает. Ну, почти ничего. Потому что именно Ники, разрушая немного неловкую тишину, все-таки весело говорит: – Итак, Нил. Можешь ли ты мне продемонстрировать гам самую угрожающую гримасу, на которую только способен? Ладно, раз им так хочется… Нил демонстрирует. – Щеночек, – констатирует Дэн ласково. – Умилительно, – растроганно шмыгает носом Ники. – Безнадежен, – твердо и безразлично припечатывает Эндрю. Тишина. Все врываются хохотом – кроме Эндрю, очевидно. Возможно, стоит оставить все убийственные взгляды ему, профессионалу своего дела. Возможно, Нилу не нужны никакие уроки актерского мастерства. Возможно, он все же может простить этим идиотам то, что они называют его щеночком. Пусть называют. Это куда лучше, чем использовать личину Натаниэля Веснински.

***

С одной стороны, стоит сказать спасибо своим придуркам-друзьям еще и за то, что они на время отвлекли его от мыслей о всяком абсурде, связанном с Эндрю. С другой стороны, своими комментариями о его горячести и некоем правильном выборе, который, видите ли, сделал Нил, они постепенно только принимаются все усугублять. Потому что ему начинает казаться, что теперь вообще все вокруг уверены, будто у него к Эндрю есть какое-то… влечение. Какие-то, возможно, даже чувства. Начиная от Аарона и его лишенных смысла агрессивных вбросов. Продолжая Ники и его витиеватыми объяснениями, из которых попробуй что пойми. Заканчивая собственными друзьями, которые знают Нил настолько хорошо, что это даже страшно, и, похоже, совсем не шутят, когда намекают на некие чувства у него по отношению к Эндрю. Хотя, скорее, прямым текстов швыряют в него своими словами. Если бы во всем этом не было никакого смысла, а у него самого не было никаких сомнений, то Нил легко каждого из них проигнорировал бы. Но сомнения есть, и они лишь начинают укрепляться. Ни на кого из других своих друзей Нил не смотрит так подолгу, как на Эндрю. Никого из них ему не хочется так сильно коснуться – и с каждым днем все сильнее. Ничьи сообщения больше не заставляют его сердечный ритм подпрыгивать в тахикардию. Ни по одному из них он так не тоскует, если не видится с ними лишь один день. Из всего своего дружеского опыта Нил может сказать, что лишь с друзьями так себя не ведут. Что это тогда? Насчет своей асексуальности он все еще более-менее уверен – таких желаний в нем все-таки не возникает даже к Эндрю, по крайней мере, пока что. Но вот уверенность в аромантичности начинает покрываться трещинами. Это оно? То самое? Или все-таки нет? Сложно понять, если никогда раньше такого не испытывал, не ожидал, что испытывать когда-нибудь начнет, потому и разобраться с этим для него оказывается проблематично. Настолько, что в какой-то моменту Нилу хочется от отчаяния взвыть. Ему начинает казаться, что если бы Эндрю все-таки вогнал ему тогда лезвие между ребер – и то было бы попроще. Уф.

***

Наконец разобраться удается самым неожиданным образом. Когда Нил встречает пятого участника общей беседы монстров – Кевина Дэя.

***

Сама встреча… ну, любопытна в каком-то смысле, но ничем ему не помогает. Когда в очередной раз приходит в кофейню, Нил просто видит его там, стоящим за стойкой и разговаривающим с еще более разозленным, чем обычно, Аароном, а это говорит о многом, учитывая, что он, вроде как, всегда зол. Нужно иметь талант, чтобы довести еще сильнее. Но Нил довольно быстро его понимает, когда подходит ближе, легко узнавая Кевина по фотографиям, которые вскользь видел в той общей беседе, и знакомится с ним сам. – Значит, ты и есть та самая гиперфиксация Эндрю? – недовольно бросает он вместо приветствия, и Нил, ощущая, как брови его сами собой приподнимаются, смотрит на Аарона, с которым обменивается мрачными взглядами. Кажется, это первый за вот уже почти два месяца знакомства, когда они находятся на одной волне и полностью друг друга понимают. Им даже говорить для этого не нужно. Не сейчас. – Мне тоже не особенно приятно познакомиться, – безразлично бросает Нил, возвращаясь взглядом к Кевину, и тот сухо хмыкает. Какое-то время они вяло переругиваются у стойки и, ух ты, кто бы мог подумать, что найдется человек, который будет раздражать самого Нила сильнее, чем Аарон. Но над тем хотя бы измываться весело, а этот просто унылый, скучный зануда, который, кажется, вообще не знает значения слова компромисс. Такого явления в его жизни, похоже, не существует по определению. Но все меняется в тот момент, когда разговор вдруг заходит о бейсболе – Нил играл когда-то в детстве, а потом жизнь завертелась в самую неприятную сторону, стало как-то не до того, и в более взрослом возрасте дело так и не дошло до возвращения к этому. Зато Кевин болеет бейсболом и, похоже, планирует стать профи, уже близок к этому. Поэтому Нил не отслеживает тот момент, когда они от унылого переругивания переходят к… тоже переругиванию, но воодушевленному и активному. Сам не замечает, когда именно усаживаются за столик и принимаются обсуждать саму игру, свои любимые команды, лучше увиденные игры, нынешний сезон и то, кто должен победить. Так уже лучше. Возможно, он не совсем безнадежен… Ладно, нет, еще безнадежнее, чем казалось, но с ним хотя бы есть, что обсудить. Именно такими, спорящими о бейсболе и не обращающими внимание на мир вокруг, их и застает Эндрю. Хотя Нил замечает его появление сразу – как мог бы не заметить? – но, слишком увлеченный, не сразу уделяет ему должное внимание, так что какое-то время Эндрю просто стоит над ними со сложенными на грудной клетке руками, пока наконец не говорит сухо: – Теперь этих наркоманов двое. За что? – с ничего не выражающим лицом. В ответ Нил только фыркает, но больше никак не реагирует – у него важная задача, ему нужно доказать, что Кевин неправ, а то этот унылый сноб думает, что, раз уж он почти профи, то прав всегда и во всем. Ха! Не дождется! Но Эндрю, которому почему-то не уходит, так и продолжая над ними нависать, начинает излучать мрачную, недовольную ауру, пока наконец, кажется, не теряет терпение окончательно, когда щелкает перед лицом Нила пальцами, заставляя его оторвать возмущенный взгляд от Кевина и посмотреть на него. – А-а?.. – немного дезориентированно тянет он, все еще не вышедший из режима спора и не переключившийся на более мирный вариант. Когда они с Эндрю пересекаются взглядами, Нил видит, что он, обычно непроницаемый и ничего не выражающий, смотрит с оттенком недовольства и даже раздражения, чем заставляет растеряться только еще сильнее. Эндрю – и эмоции, даже отрицательные, отличные от мрака, пустоты или убийственного намерения? Это что-то новенькое. Обычно они находятся на противоположных полюсах. Кажется, он не получает от Нила реакции, на которую рассчитывал – какой бы та ни была, – потому что цокает языком и цедит приглушенно: – Серьезно, что ли? Затем делает то, чего Нил меньше всего от него ожидал бы: хватает за запястье, вытаскивая из-за стола, и тянет за собой. В спину летят возмущенные вопли Кевина. Что-то о том, что они недоговорили и как невежливо со стороны Эндрю было их прерывать – будто ему хоть когда-то было дело до вежливости. Самому Нилу тоже уже нет никакого дела ни до Кевина, ни до всего остального мира, он покорно следует за Эндрю, даже без мысли о сопротивлении или каких-либо вопросов, пока взгляд прилипает к пальцам на собственном запястье. Если исключать тот случай, когда Эндрю прижал его к стене и приставил лезвие между ребер – вряд ли его можно считывать, – это первый раз со дня их знакомства, когда он прикасается к Нилу. Всего лишь пальцы на запястье, ничего особенного. Вот только сердце сбивает ритм в тахикардию, в горле пересыхает, а мир перед глазами начинает мутнеть. Но все это – не признаки чего-то плохого, приближения панической атак или, может, сердечного приступа, как можно было бы подумать. Нет, ощущается совсем иначе. Ничьи другие касания никогда не вызывали в Ниле такой реакции. Постепенно он привык к объятиям своих друзей, но они все равно всегда спрашивают перед тем, как обнять, нормально относясь к этому, если Нил оказывается не готов к такому и всегда отпуская, как только скажет, что с него хватит. Во временем он даже научился ощущать себя более-менее уютно и безопасно, обнимаясь с ними, по крайней мере, иногда. Но все равно часто для него даже такое бывает слишком. Неприятно, некомфортно, хочется вылезти не только из этих объятий, но и из собственной кожи, и это при том, что Нил доверяет этим людям, как себе. Зато с Эндрю никаких отрицательных ощущений нет. Все то, что он чувствует – сбитое, задыхающееся, сбоящее – на удивление будоражаще, восхищающе, незнакомо, и от этого страшно, но так, что хочется больше и больше. Хочется ощутить эти пальцы, чуть грубоватые и сильные, не только на запястье – на лице, на шее, ожогами на коже, самому тоже хочется коснуться, но Нил бы справился, контролировал бы себя, не позволил бы себе, если бы это причинило Эндрю дискомфорт. А все равно – хотел бы. Уф. Возможно, он не так асексуален, как думал – по крайней мере, когда дело касается Эндрю. Или все-таки?.. Все еще слишком сложно, все еще непонятно, хочет ли чего-то большего, но, похоже, можно быть уверенным, что аромантиком Нилу пора перестать себя назвать. Все то, что у него к Эндрю – точно больше, чем дружеское. Ему хочется слишком многого. Хочется быть рядом, хочется слушать его и смотреть на него часами, хочется быть в центре его внимания также, как Эндрю оказался в центре его собственного со дня их знакомства и ни на секунду не переставал там быть. Это плохо. Это очень, очень плохо. Не потому, что у Нила есть какие-то проблемы с тем, что его привлекает парень в целом или Эндрю в частности – вообще никаких, это же Эндрю, если уж кто-то и мог оказался тем, кто сумеет пробиться сквозь его асексуальность и аромантичность, это точно он. Совсем ничего удивительного. Наоборот, даже поражающе логично и закономерно. Настоящая проблема в том, что Эндрю точно не чувствует к нему того же. Очевидно. Даже если он подпустил Нила к себе чуть ближе, чем большинство людей, позволил ему находиться на своей орбите, говорит с ним, терпит его, это не значит, что есть хоть какой-то шанс. Тот считает его… кем? Другом? Приятелем? Более-менее терпимым индивидуумом среди тех, которые его окружают? А если Эндрю узнает, что у Нила есть к нему какие-то чувства, это наверняка все испортит, верно? Такого нельзя допустить. По итогу он даже не замечает тот момент, когда они останавливаются, так и продолжает пялиться на пальцы на своем запястье до тех пор, пока те наконец не отпускают его – от потери тут же хочется жалобно заскулить, – и Эндрю отдергивает ладонь так, будто обжегся, говоря холодным голосом, пробивающимся сквозь статичный шум в ушах: – Прости. Я не должен был так делать. – Нет, тебе не за что... – начинает говорил Нил, которого абсурдность этого извинения немного приводит в себя и возвращается в реальность – даже сам факт Эндрю, извиняющегося, звучит невозможно и нелепо. Но затыкается на полуслове, лишь вскинув голову и пересекшись с ним взглядом. Заглянув в пасмурные, ледяные глаза напротив, он отчетливо осознает, что, уф, кажется, очень сильно пропал. Правы были все, и Аарон, и Ники, и друзья, а только один Нил был слепым идиотом. В свое оправдание он может сказать только то, что такое с ним впервые. Оправдание выходит так себе. Теперь сердце сбивается уже в панический ритм. Гордо сдавливает ужасом. Потому что Эндрю слишком умен и проницателен, он наверняка может по одному взгляду Нила понять, что с ним сейчас происходит – вон, уже брови хмурятся, а губы поджимаются. Надо срочно валить отсюда прежде, чем действительно поймет. – Эм… Я тут вспомнил, у меня еще есть дела, мне нужно идти, – выдавливает из себя Нил и сам морщится от того, каким нелепым, оправдывающимся звучит. Но ему нельзя задерживаться. С каждой секундой он палится только сильнее. Так что, старательно отводя от Эндрю взгляд, ощущая себя таким невероятно жалким, как никогда в жизни, Нил разворачивается и спешно идет в противоположную от него сторону. Едва не срываясь на бег.

***

Чувствуя облегчение и разочарование от того, что тот не пытается его догнать.

***

Вообще-то, Нил не собирается избегать Эндрю. Ему только нужно… Время. Совсем немного времени. Чтобы научиться с этим справляться, это контролировать, быть нормальным, таким, как раньше, рядом с Эндрю. К сожалению, сейчас ему едва ли это под силу, почему-то всего лишь осознание того, что, очевидно, появилось не в один момент, все ужасно усложнило. Но Нил столько раз справлялся с вещами гораздо хуже, верно? Конечно, он научится – а потом вернется в кофейню. Будет дальше навязываться Эндрю, как и прежде. Тогда все опять станет нормально. Станет.

***

Все не нормально. Ему нужно куда больше времени, чем Нил рассчитывал или надеялся. Это оказывается гораздо больнее, чем он мог бы подумать, в какой-то момент в голове мелькает мысль, что лучше бы Эндрю и впрямь вогнал ему лезвие между ребер. С таким точно было бы проще справиться. Теперь это факт. Ребята пытаются поговорить с ним, каждый по очереди. Настойчивая Эллисон, понимающий Мэтт, участливая Дэн, мягкая Рене. Все чаще пишет обеспокоенный Ники, Кевин пытается доставать на тему бейсбола, и даже Аарон один раз присылает что-то агрессивное, в его исполнении считывающее за вариацию заботы. Хотя Нил осознает, что разговор с теми людьми, которым он доверяет, наверное, действительно, мог бы помочь – уж они-то во всем этом разбираются куда лучше, чем он, – но просто не ощущает себя готовым о таком говорить. А его друзья, всегда понимающие и тактичные, не давят и не настаивают, дают ему пространство, зная, когда это нужно сделать, и Нил так им благодарен. Единственный, кто ни разу не пишет и не звонит – это Эндрю. Зато так даже проще. Еще больнее, конечно – но проще. В целом, он продолжает существовать в привычном режиме, учеба, работа, дом, иногда, пусть и куда реже обычного сейчас, друзья. Только теперь приходит осознание того, насколько важную и существенную часть его жизни начала составлять кофейня за последние два месяца. Начал составлять Эндрю. Почему Нил может разобрать и собрать пистолет в рекордные сроки, попасть в яблочко десять из десяти, знает, как перерезать человеку горло так, чтобы он умер моментально – и так, чтобы мучился подольше, но шанса спасти его уже не было. Но не может разобраться с какими-то там чувствами? Это бессмысленно!

***

Однажды он все-таки видит Эндрю, где-то неделю спустя, но по чистой случайности. Тот стоит посреди улицы с Кевином, о чем-то с ним ругается, и выглядит настолько эмоциональным, раздраженным, злым, настолько красивым, что у Нила сжимается желудок. Сначала Рене, теперь Кевин. Люди, которых он подпускает к себе ближе, чем когда-либо подпускал Нила. У него действительно нет шанса, верно? Не то чтобы он этого заслуживал. Ему отчаянно хочется подойти, поговорить, даже просто постоять рядом или же продолжить стремно пялиться вот так, со стороны, не приближаясь, потому что соскучился, так сильно за какую-то неделю соскучился, что хочется в голос выть. Развернувшись, Нил уходит оттуда, заставляя себя не оглядываться.

***

В странном полусуществовании он проводит очередную неделю, убеждая себя, что ему нужен еще день, а потом еще один, и еще – и вот завтра все точно будет в порядке. Но то завтра, которое в порядке, никак не желает наступать, а в кофейню Нил все также не возвращается, хотя тоска по Эндрю уже вызывает желание сдирать с себя кожу ногтями. Стоит признать, жизнь была куда проще, когда он считал себя асексуальным аромантиком, но даже ради того, чтобы вернуться в то состояние, Нил не отказался бы от знакомства с Эндрю. Всего лишь нужно научиться с этим сосуществовать. Это должно быть просто.

***

Это нихрена не просто.

***

Когда в один из вечеров Нил слышит звонок в дверь, он немного раздраженно вздыхает, уверенный, что это кто-то из его друзей. Жизнь отдаст за этих людей, правда, и благодарен, что они не заваливают его вопросами – но их гиперопека от этого меньше не становится. Открыв дверь, он уже собирается раздраженно прошипеть что-то о том, что не планирует выходить из окна, можно не благодарить за это и не обязательно следить теперь за ним круглыми сутками. Но застывает, когда видит того, кого меньше всего ожидал увидеть. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга в повисшей тишине, а Нил только теперь, когда видит Эндрю, вот прямо здесь, рядом с собой, на расстоянии вытянутой руки, и жадно на него пялится, не в состоянии остановиться – осознает, насколько же сильно по нему соскучился. Казалось, что и раньше понимал, но нет, даже близко. – Впустишь? – наконец, флегматично прерывает тишину Эндрю. Лишь тогда Нил наконец осознает, что так и держит его в коридоре, и, все еще не в состоянии что-то сказать, просто отступает в сторону. Когда дверь за ними захлопывается, он думает о том, что, наверное, должен что-то предложить, чай-кофе-воду, элементарная вежливость или как там обычно ведут себя адекватные люди, но слова застревают в горле булыжником, пока наблюдает за тем, как Эндрю равнодушно осматривается вокруг. Это кажется немного сюрреальным. Будто Нил просто спит и все еще не может полностью происходящее осознать. – Ты перестал ходить в кофейню, – наконец вновь первым говорит Эндрю, рассматривая стену с внимательностью, которой та вряд ли заслуживает. – Не был уверен, что ты заметишь, – хмыкает Нил, наконец находясь со словами, но выходит слишком сипло, слишком рвано, слишком неловко для того, чтобы прозвучать небрежно и насмешливо, как в теории планировалось. Наконец, Эндрю смотрит на него. Вновь пришпиливает к стене, как бабочку – совсем, как тогда, в переулке, на этот раз действительно обездвиживая без каких-либо физических усилий. Его безразличные, нечитаемые глаза, по которым Нил так невозможно скучал, затягивают к себя, как в трясину, когда Эндрю безучастно бросает: – Сложно было не заметить исчезновение человека, которого я ненавижу на девяносто процентов. – А остальные десять? – коротко дернув уголком губ, интересуется Нил. – На девяносто один процент, – морщится в ответ и исправляет себя Эндрю. Когда из горла вырывается непроизвольный смешок, на секунду оказывается так легко поверить, что все в порядке, а между ними все так, как прежде, но иллюзия не длится долго. Все не так прежде, потому что вот они, все еще здесь, за ребрами – глупые чувства Нила, которые все портят. Секундная воцарившаяся легкость вновь сменяется напряжением, настолько мощным, какого еще не было никогда, даже в первые недели, когда он только начал в кофейню таскаться. Конечно, Нил знает, что задолжал объяснения. Знает – должен что-то сказать. Но что? …кажется, ты единственный, для кого я не асексуальный и не аромантичный, так что я перестал ходить в кофейню, пытаясь справиться с этим и не доставлять тебе проблем, сюрприз-сюрприз, ну а теперь давай сделаем вид, будто ничего не изменилось, ты поязвишь, я посмеюсь и пойдем дальше, как тебе такое план? Звучит убедительно. Убедительно для того, чтобы после такого Эндрю точно ушел и не захотел никогда больше видеть его. А тот мрачнеет еще сильнее обычного, хотя это казалось невозможным, и уже третий раз за этот ломаный диалог заговаривает первым, хмуро, жестко выплевывая: – Мне жаль. Тот раз, когда я схватил тебя за запястье и потащил за собой, – когда Нил открывает рот, чтобы сказать – дело не в этом… ну, то есть, немного в этом, но точно не так, как Эндрю думает, тот прерывает его, просто выставив вперед ладонь, и твердо, еще жестче продолжает: – Тогда я поддался импульсу, но такого больше не повторится. Клянусь. Я могу себя контролировать. Мои чувства не доставят тебе проблем… – Чувства? – непонимающе переспрашивает Нил. Разве это не должно быть его репликой? Но Эндрю морщится и с легким раздражением, чуть шипяще отвечает: – Не притворяйся идиотом, Джостен. Тебе это не идет. Ты же поэтому перестал приходил? Понял, что я к тебе чувствую? Ты не похож на гомофоба, на Ники ты всегда реагировал нормально, значит, проблема конкретно во мне. Может быть, ты меня так жалеешь или щадишь. Думаешь, что я теперь будут к тебе лезть или… Попытаюсь что-то с тобой сделать, – на последних словах его челюсти стискиваются крепче, руки сжимаются в кулаки, и хотя Нил все еще не в состоянии полностью осознать все, что он сказал, такого терпеть не может. – Нет, – говорит он с твердостью, которой сам от себя в такой момент не ожидал. – Я знаю, что ты бы ничего и никогда мне не сделал. Я доверяю тебе, Эндрю. Я ощущаю себя с тобой так безопасно, как давно, или даже никогда не ощущал. Его рука непроизвольно дергается по направлению к напряженному Эндрю, но он успевает вовремя себя одернуть, сжимая в кулак и усиливает воли опуская, разозленный на самого себя за импульс. – Почему ты остановился? – тихо спрашивает Эндрю. – Потому что тебе не нравится, когда тебя касаются, – просто говорит Нил очевидное, и видит, как в выражении его лица что-то смягчается так, как никогда еще в его присутствии не смягчалось. Вдохнув-выдохнув, он нацарапывает всю храбрость, которая только в нем есть, и наконец. Наконец пытается хоть что-то объяснить, пытаясь звучать хоть по-прежнему твердо, но понимая, что у него едва ли это получается, пока сердце принимается колотиться о ребра и стенки черепа. – Послушай, Эндрю. Дело не в… я даже не особенно понимаю, что ты сейчас говорил, на самом деле. Но я всю жизнь считал себя асексуальным аромантиком, пока не появился ты. Не знаю, когда это началось, кажется, нарастало постепенно, по мере того как я тебя узнал. То, как ты схватил меня за запястье, действительно сыграло свою роль, но не… Я просто убедился, что чувствую к тебе что-то, ладно? Что-то большее, чем просто дружеское. И мне жаль, понятно? – ощущая себя все более отчаянно, начинает спешно и хрипло частить Нил. – Я надеялся… Думал, мне нужно время. А потом я смогу вернуться и притвориться, что ничего не происходит, вернуться к тому, как было раньше, до того, как я понял… – Подожди, – останавливает его Эндрю, глядя с легким намеком на недоверие в как никогда ярком взгляде. – Давай проясним, если я вдруг что-то упустил. Ты понял, что у тебя ко мне чувства, и… Сбежал? – Ну… Да, – поморщившись, признает Нил, понимая, что, в целом, к этому все и сводится, но тут же принимаясь оправдываться. – Я понимаю, что ты не чувствуешь того же, это нормально, я не хочу, чтобы мои чувства стали для тебя проблемой... – Каким образом ты упустил то, как я считанные минуты назад сказал, что у меня тоже есть к тебе чувства? – прерывает его Эндрю, теперь уже выглядя откровенно раздраженным. Не то чтобы Нил это упустил. Просто он… – Я решил, ты говорил о чем-то другом. Не о том, что подразумеваю я… – Я забираю свои слова обратно. Ты не притворяешься идиотом, ты и есть идиот, – припечатывает Эндрю, умудряясь сочетать в себе флегматичность и разъяренность невозможным образом. – По всей видимости, с тобой можно говорить только прямым текстом, но не факт, что даже тогда до тебя дойдет. Я пропал в тебе, ясно? Ты раздражающий, нахальный, у тебя уйма секретов, ты бесишь меня, выводишь из себя, я ненавижу тебя на девяносто два процента… – Был девяносто один. – Уже девяносто три. Нарываешься, Джостен, – угрожающе произносит Эндрю, и из Нила вновь вырывается смешок, немного истеричный, но искренний. Потому что в его голове наконец начинает укладываться все то, что сейчас услышал. Укладываться и где-то за ребрами, прорастая тем чем-то, похожим на хрупкую, неуверенную надежду. – Но я знал, что ты асексуальный аромантик, – мягче произносит он. – Ты говорил мне об этом, а я, конечно, ни за что не забыл бы. Поэтому понимал, что у меня нет шансов. Я бы ни за то не стал давить на тебя и принуждать к чему-то, Нил, как бы сильно тебя ни хотел. Ни за что. Меня устраивало все так, как есть. – Я все еще не уверен, что не асексуален, – тихо говорит Нил, и Эндрю спокойно уверенно кивает. – Это нормально. В целом нормально, нормально конкретно для меня. Все хорошо. Я не какой-то мудак, помешанный на сексе. Тебе не нужно ломать себя и заставлять делать то, чего ты не хочешь. Мы разберемся. Вместе. Меня устроит, даже если ты вообще не захочешь, чтобы мы когда-либо касались друг друга. Только если… если ты сам хочешь этого. Чтобы вместе, – совсем тихо договаривает он, выглядя таким неуверенным, каким Эндрю Миньярд никогда не должен выглядеть. У Нила голова немного крутом. Еще недавно он думал, что у него шансов нет и единственный вариант – как-то преодолеть все то, что чувствует к Эндрю, научиться с этим жить и улыбаться сквозь боль, которая куда сильнее физической, уж Нил знает, о чем говорит. А потом тот заявился на его порог и подарил, кажется, весь мир на своих ладонях. Ощущая, как губы растягиваются в ясной улыбке и за ребрами солнцем вспыхивает счастье, Нил произносит чуть сбитым голосом: – Очень хочу. Вместе. То, как светлеют и теплеют глаза Эндрю – лучшее зрелище, которое он видел в жизни. Когда они сокращают остатки расстояния между ними, одновременно делая шаг вперед – Нил сжимает ладони в кулаки, запрещая себе тянуться вперед, как бы сильно этого ни хотелось. Позволяя Эндрю делать то, что в рамках комфорта для него, и контролировать ситуацию, потому что ему это явно нужнее, из них двоих он тот, у кого куда большие проблемы с касаниями, тогда как у Нила нет никаких проблем с тем, чтобы достать все залежи своей выдержки – для него. Так что это Эндрю – тот, что вытягивает руки к лицу Нила, но прежде, чем коснуться, он тихо и твердо спрашивает в такт такому дурному и оглушительно грохочущему сердцу: – Да или нет? – Да. Для тебя – всегда да. Когда Эндрю наконец притягивает его к себе, прижимаясь к губам Нила своими – что-то становится на положенное место и звезды взрываются. Оказывается, так бывает.