long romantic walk

      

20 декабря 2015

      С того злополучного вечера прошло две недели. Ужасно долгих четырнадцать дней. Мучительных для ментального состояния Чимина. И дело тут совершенно не в его парне. На удивление, с Чонгуком у них было все хорошо. Даже, будто бы, лучше, чем было до этого. Теперь они вместе ездили на учебу каждое утро и не нужно было никаких оправданий в виде «плохой погоды».       В какой-то момент Чонгук взял в привычку отвозить и забирать Чимина с танцев. И если в первые разы это было только под предлогом: «я волнуюсь за тебя», то в какой-то момент просто переросло в привычку, причем так быстро, что блондин даже и не обратил на это внимание. Ему это показалось милым. В конце концов, кому бы не понравилась такая забота от любимого человека?       Все напряжение заключалось далеко не в Чонгуке. Оно заключалось, как ни странно, в лучшем друге. Потому что его слова так залегли Чимину в голову, что он просто не мог понять, кому из двух близких людей ему теперь стоит верить. Тэхену, который выглядел как ревнивец, но в то же время — это все еще был его любимый лучший друг, прошедший с ним длинный жизненный путь. Это был тот самый Тэхен, с которым они вместе все детство страдали асфальтной болезнью, ловили в лужах лягушачьих головастиков и отбывали наказание за опоздания на первые уроки. Это все еще был тот самый Тэхен, который всегда заботился о Чимине, когда он заболевал во время учебы в университете, приносил ему кофе в библиотеку, когда он долго засиживался за конспектами.       Но он вел себя странно. Настолько странно, что Чимин не мог в нем узнать своего лучшего друга.       А Чонгук казался прозрачно открытым. Настоящим, искренним. И ревновал он не потому что абьюзер, коим его считал Ким, а потому что безумно переживал, что заранее находится в проигрышной позиции, соревнуясь с другом детства. И невозможно ему доказать, что никаких соревнований между ними двумя Чимин никогда не устраивал. Он всегда рассматривал их совершенно в разных параллелях своей жизни, которые никак не должны были пересечься. Но так случилось, и теперь, когда Паку приходилось выбирать между ними двумя, он, сам того не понимая, отворачивался от Тэхена. Мучительно и медленно, но отворачивался.       Потому что снова попасть в немилость Чонгука он не хотел. Потому что головокружительные отношения с красивым парнем, почему-то стали для него, в моменте, важнее, чем многолетняя дружба. И он чувствовал себя отвратительным другом, мерзким человеком, но счастливым бойфрендом. И это его выбивало из колеи, не давало вздохнуть спокойно и получать наслаждение от отношений, которые должны приносить ему счастье. В теории.       Чонгук правда стал для него якорем. Он старался всеми правдами и неправдами удержать его в спокойствии, в равновесии, не устраивал свои странные эмоциональные качели, будто добился чего-то своего и теперь мог спать спокойно. Он устраивал милые свидания в кино, возил на смотровую площадку в горы. Они еще несколько раз ходили в библиотеку на различные семинары и ездили в соседний город в музей на временные выставки. Чонгук был максимально комфортным партнером, уважающим личные границы и поддерживающим вкусы и интересы Пака. Для блондина это было очень важно, и он тонул в этих отношениях с каждым днем все сильнее и сильнее.       Он бы мог писать об этой любви оды. Мог бы петь серенады под окнами Чонгука. Но тому это было не нужно. Он просто принимал Чимина таким, какой он есть, и ничего от него не требовал. Поддерживал его импульсивность, поощрял его занятие танцами и уважительно относился к его окружению.       Или Чимину хотелось, чтобы это так было?       Он все чаще оставался у брюнета на ночь. Чаще всего просто потому что они подолгу задерживались за просмотром телевизора, и Чонгук заботливо говорил: «куда ты собираешь посреди ночи?» И Чимин соглашался, потому что у любимого остаться куда более заманчиво, чем возвращаться в свою одинокую квартиру. Потому что в кровати с Чонгуком теплее и уютнее, а дома его ждут холодные простыни, пахнущие средством для стирки и терзающими мыслями об ускользающей из рук дружбы.       На самом деле, Чонгук казался идеальным в голове Чимина. Красивый, безумно умный и начитанный, даже на плавание ходит, о чем блондин узнал после их ссоры. Как оказалось, Чонгук всю свою жизнь ходил в бассейн, правда не столько из спортивного интереса, сколько для единения с собой и приведения чувств и мыслей в системный порядок. Чимину тогда показалось это очень интересным способом избавляться от дурных мыслей, но ходить туда с Чонгуком он наотрез отказался. Негативные эмоции он привык переживать один, а с Чонгуком старался разделять только положительные. В конце концов, у них уже имелся опыт, когда вспыльчивость Чимина травмировала их обоих. И этот сокрушительный вулкан мог однажды стать подожженной пороховой бочкой их отношений. И Чонгук как будто тоже это понимал, поэтому старался быть более сглаживающим, когда они оставались наедине. Он был ласковым и нежным, делал кучу комплиментов и обволакивал одним своим существованием Чимина со всех сторон.       Он давал ему чувство нужности и ценности. И большего Чимину, как будто, было и не нужно. Никто ранее не делал его настолько счастливым в отношениях. И пусть опыта с парнями у юноши было не так чтобы много, но он уже был уверен, что вряд ли сможет найти кого-то лучше, чем его нынешний партнер.       На фоне всего этого Тэхен как будто просто перестал быть ему нужным, как бы ужасно это не звучало. У Чимина больше не было потребности в слушателе, в компании, в единомышленнике, — этим всем был для него Чон. И выбирая между домашним вечером с Чонгуком и походом в кафе с Тэхеном, Пак, не думая, выбрал бы первое. Просто потому что его сердце в данный период времени желает близости именно с этим парнем, а не с кем-либо другим.       Это становится основанием тому, что блондин начинает избегать своего друга. Не в прямом смысле этого слова: он не игнорирует его, не прячется по углам. Вместо этого он уклончиво отвечает на попытки заговорить в университетской столовой, соглашается, а потом отменяет встречи в тот момент, когда уже ничего переиначить не получится. Быстро заканчивает разговоры по телефону торопливыми: «я занят, давай созвонимся позже». И это мерзко, Чимин прекрасно понимает, но пока что не может дать Тэхену какого-то четкого, вразумительного ответа, который расставил бы их сложившиеся отношения на правильные позиции. Мозгом он уже отказался от Тэхена, но сердцем — вряд ли когда-то сможет это сделать.       Они слишком дороги друг для друга, и он не может отказаться от Кима. Наверное…              — Он злится на меня…              Чимин сидит на диване в квартире своего парня и буравит взглядом экран своего телефона. Там светится последнее сообщение от Тэхена: «я буду ждать тебя сегодня в кафе, в 19:00. нам нужно поговорить». Никаких вопросов — сможет ли он. Просто констатация факта. И Чимин понимал, что разговаривать они будут не о какой-то крутой премьере или вредных преподавателях.       Чонгук сидит на полу, прижавшись спиной к дивану и сконцентрировано печатает на ноутбуке реферат, который ему нужно закончить до конца этой недели. У него оставался один день, а работы еще поле не паханное (по словам самого Чона, конечно же). Он отрывается от экрана с текстовым документом и поднимает голову, чтобы посмотреть на своего встревоженного парня, рука тут же оказывается на колене Чимина теплым грузом, успокаивающим.       — Что там?       — Написал, что ждет меня сегодня в кафе.       — Пойдешь?       — Наверное, я должен, — он тяжело выдыхает и наконец переводит взгляд на Чонгука, губы поджимает досадливо.       — Ты ему ничего не должен, — Чонгук поглаживает колено, пожимает совсем просто плечами и возвращается к своей работе, — скажи, что тебе нездоровится. Ты уже весь побледнел от одной только мысли об этом разговоре. Он снова доведет тебя, как и в прошлый раз.       — Он хочет серьезно поговорить.       — О чем же таком серьезном ему вдруг срочно нужно поговорить?       — Откуда мне знать? — Чимин цокает недовольно и откидывается на спинку дивана. — Наверное будет полоскать мне мозги за то, что я соскакиваю со встреч.       — Оно тебе нужно? Снова стрессовать из-за того, что он «хочет»?       — Ну… он же волнуется.       — Он волнуется из-за своего эго, только и всего, — Чонгук снова поворачивается к Чимину. Даже откладывает ноутбук со своих колен и поднимается, тут же садясь на диван рядом, — он видит, что тебе хорошо без него, и это его бесит. Вот о чем он волнуется. Как видишь, тут нет и близко волнения о состоянии лучшего друга.       Чимин на это молчит. Ему нечего сказать, потому что за прошедшие две недели эти слова, эти мысли Чонгука хорошо укоренились в его собственной голове. Потому что он уже не мог разглядеть изнаночной стороны и подумать о том, что, возможно, мотив у Тэхена совершенно другой, более дружественный. Блондин поджимает губы и отпускает взгляд на собственные колени, на свои немного подрагивающие руки с телефоном, где все еще горит последнее сообщение Кима, оставаясь без ответа.       Чонгук рядом выглядит куда более спокойным. Он поглаживает Чимина по плечу, стабилизирует его, не дает полностью погрузиться в какие-то неприятные, разрушающие мысли. Он создает вокруг уютный комфорт, становится тем самым плотом, спасающим от утопления.       — А знаешь, что… иди, — вдруг произносит брюнет. Чимин тут же поднимает на него удивленный, ничего не понимающий взгляд, но ответить не успевает, потому что юноша продолжает, — иди и поговори с ним, раз он так хочет этого. Пора уже решить все, что между вами происходит. Спроси у него прямо: он рад за тебя или просто хочет, чтобы ты снова принадлежал только ему? Посмотри ему в глаза и получишь свой ответ. Меня уже порядком достало, что из-за него ты чувствуешь тревогу. Это не нормально и, думаю, если ты получишь ответ напрямую от него, — тебе станет легче. Лучше один раз услышать эту ужасную правду, чем продолжать жить и цепляться за надежду, что это все — надуманное.              Чимин смотрит на своего парня немного испуганно, но прекрасно понимает, — он чертовски прав. Рано или поздно это случится и смысла оттягивать этот тяжелый разговор нет совсем. Чимину от этого только хуже. Сейчас же ему нужно было убедиться во всем том, что так долго пытался до него донести Чонгук, наконец услышать это от самого Тэхена, чтобы наконец расставить все точки и понять — куда им двигаться дальше. Жить в своих мыслях и страхах — тяжело, утомительно, и, возможно, после разговора Чимину действительно станет легче.       Блондин выдыхает и смотрит теперь уже с неким облегчением, придвигается ближе и обнимает крепко, уткнувшись носом тому в плечо. Цепляется за Чонгука как за буек в открытом море. И что бы он без него только делал…              — Ты прав, — тихо совсем произносит, притираясь щекой к чужому плечу, — я пойду и все выясню. Окончательно.       — Да, сделай это. Мне не хочется отпускать тебя, потому что я знаю — как больно тебе будет услышать это от него, но… это действительно нужно. Чтобы мы с тобой смогли шагнуть дальше. Чтобы ты смог шагнуть дальше. Как личность, а не как тень этого самовлюбленного эгоиста.              И в словах Чонгука здравый смысл хлыстом бьет Чимина, заставляет поверить и принять эту позицию. Он готов к неизбежному концу, который вот уже две недели маячит на горизонте и не приходит только потому, что и Чимин, и Тэхен его просто замалчивали. И вот теперь им пора уже поставить точку в их, оказывается, токсичной дружбе. В их дружбе, что была крепкой только до появления третьего человека в их окружении. Только до момента, пока Тэхену не пришлось делить своего друга с кем-то другим.       Чонгук мягко целует в висок, успокаивающе, заземляюще, гладит по спине и Чимин в его объятиях окончательно расслабляется. Даже если он сегодня потеряет друга, он уже нашел любовь всей своей жизни. Ту самую любовь, о которой пишут в романтических книгах — крепкую, всепоглощающую, стабильную. Даже если сегодня Чимин останется без своей вечной поддержки в лице лучшего друга, он уже нашел что-то более нужное его сердцу. То, что останется с ним навсегда. Он был уверен, что Чонгук теперь равен слову «вечность» в его жизни. Это как догмат, неоспоримый, прописанный в священном писании их любви.              Оставшееся время Чимин старается абстрагироваться от мыслей о Тэхене и предстоящем разговоре. Смысла настраиваться на него, обдумывать свои предстоящие слова, эмоции, — никакого не было. Он настолько много раз рассуждал об этом, обсуждал с Чонгуком, что все мысли и убеждения уже вылизаны до скрипа и больше просто некуда. Он был готов к этому разговору уже очень давно, но почему-то чем ближе он становился, — тем сильнее Пака накрывали эмоции. И если после ответа на сообщение друга он смог отложить эту ситуацию, продолжить смотреть телевизор и разговаривать с Чонгуком на отвлеченные темы, то когда до встречи остался всего час, — его тело буквально тряслось от нервов, а к горлу подкатывала тревога.       Он всегда был тревожным человеком, но сейчас он буквально испытывал свою самую жуткую паническую атаку и не знал — как с ней мириться. Горячий чай с лимоном не помогал, уютные объятия Чонгука не спасали. Он буквально собирался пойти на встречу, которая станет концом его дружбы с Тэхеном. Той самой дружбы, которая помогла ему выжить в этом мире. Все те счастливые моменты, которые он успел испытать с Кимом — канут в лету и больше никогда не повторятся снова. Их общая мечта о соседствующей старости никогда не сбудется: они не будут ходить друг к другу в гости со связкой пива, когда им будет за сорок. Их дети не будут ходить в одну школу. А те мечты о благоустройстве родного города останутся лишь мечтами. Возможно, кто-то другой сможет сделать это, но уже не два лучших друга, знакомых с самого детского сада.       Чимин долго оттягивает выход. Он особо ничего не говорит, просто слоняется по квартире, пока Чонгук молча наблюдает за этим. Брюнет не пытается успокоить, не предлагает остаться, — просто молчаливо наблюдает. В его взгляде понимание и смирение, будто он отправляет ребенка на неизбежное испытание. В его глазах — та самая мудрость человека, который видит ситуацию со стороны и точно знает, как будет правильнее.       Они обнимаются перед тем, как Чимин уходит. На предложение подвести блондин отказывается, сказав, что дойдет пешком и использует это время, чтобы наконец настроиться и успокоить свои мысли. Надеется, что морозный декабрьский воздух его отрезвит и приведет в более ровное состояние.              Все улицы горят рождественскими украшениями. Совсем скоро праздник и город готов принимать его, и это выглядит сюрреалистично, учитывая, что происходит в жизни Чимина сейчас. У него нет никакого праздничного настроения. Возможно, если бы не все эти украшения, — он бы и не вспомнил, что через четыре дня Рождество.       Из одного из магазинов громко играют рождественские песенки, возле тротуаров стоят светящиеся олени с санями и Санта Клаусами. Электрические столбы связаны между собой длинными, провисающими гирляндами. И эти украшения будто не позволяют прочувствовать весь холод декабря. Чимин не может сконцентрироваться на том, как его руки больно кусает мороз, а щеки краснеют и колются. Он посильнее кутается в шарф, но лишь по привычке, а не потому что ему действительно тяжело перенести эту погоду.       И от того, что он не может прочувствовать на себе весь этот мороз, его мысли все продолжают крутить в голове и все они — посвящены Тэхену. Он будто пытается предсказать эту встречу, распланировать ее, продумать до мельчайших деталей, а потом выложить готовый сценарий другу и сказать «вот, работаем по нему». И если бы Тэхен мог прочитать этот сценарий, то в соавторах точно увидел бы Чонгука.              Колокольчик над входной дверью звенит, когда Чимин заходит в теплоту помещения, пропахнувшую сдобными булочками и кофе. Бариста громко здоровается, завидев знакомое лицо (Чимин тоже его знает, они учатся на одном потоке). Блондин взглядом ищет своего друга и, когда видит, шумно выдыхает, медленно надвигаясь в его сторону, будто пытаясь еще хоть ненамного оттянуть момент.       Он садится напротив, когда Тэхен поднимает взгляд от своего телефона и как-то вымучено улыбается.       — Спасибо, что пришел, — начинает юноша. Он блокирует экран и отодвигает гаджет в сторону, обхватывает руками горячий стаканчик своего кофе, — не решился тебе что-то заказывать, вдруг у тебя вкусы поменялись.       Чимин не снимает куртку, лишь развязывает шарф и кладет его на диванчике возле себя. Своеобразный знак, что долго он здесь оставаться не собирается. И Тэхен прекрасно это читает, что видно по его лицу: его улыбка совсем пропадает, и он становится еще более грустным, чем казался до этого.       — Я не хочу есть, — как можно спокойнее в его состоянии неловко произносит Чимин и откидывается на спинку сидения, руки скрещивает на руки, окончательно закрываясь, — ты хотел поговорить.       — А ты нет? — из Тэхена будто весь воздух выбивают. Он звучит надломлено, разбито. — Я думал, нам обоим нужен этот разговор, — он будто пытается отыскать в глазах друга солидарность своим словам, но Чимин отводит взгляд, цепляясь за начинающуюся метель за окном. Ким тяжело вздыхает: — Чимин… я даже не знаю, с чего начать. Я просто переживаю за тебя. Последнее время тебя как будто подменили. Особо после того вечера, в антикафе. И я… не понимаю, что происходит, если честно. Ты отменяешь наши встречи. Мы пропустили две наши традиционные ночевки. Даже в нашем чате тишина, чего никогда не было. Что вообще происходит? Я сделал что-то не так?       Он смотрит таким тяжелым взглядом на Чимина. Взглядом действительно страдающего человека, и Чимин, пересекаясь с ним глазами, поджимает губы. Чонгук говорил, что так оно и будет. Когда они обсуждали Тэхена, его парень говорил, что друг будет давить на жалость. И сейчас именно это и происходило. Вместе с тяжестью вины перемешивалось что-то неприятное, мерзкое. Первое предсказание Чонгука сбылось с поразительной точностью, а значит, это было подтверждением и всех остальных слов.       — У меня есть дела, не связанные с тобой. Это нормально, разве нет?       — А до этого у тебя никогда не было таких дел? Почему-то раньше мы спокойно с этим справлялись, но сейчас… когда появился твой этот Чонгук. Ты исчез, Чимин. Вся твоя жизнь полностью сконцентрировалась на этом ублюдке. И я вижу, как он влияет на тебя. Ты постоянно на нервах, как будто ждешь одобрения для каждого своего шага. Это совершенно не похоже на тебя, — Тэхен немного повышает голос, и Чимин сильнее вжимается в спинку диванчика. Они смотрят друг другу в глаза, будто пытаются найти понимание, но сталкиваются лишь со стенами из осуждения и непринятия.       — Что ты несешь? — блондин нервно усмехается, не в силах говорить что-то более длинное и содержательное. — Не лезь в наши с ним отношения. Ты пришел говорить обо мне и тебе. Не нужно его приплетать.       — Так уж получилось, что он прочно вплетен в наши с тобой отношения. Он пытается их разрушить своим постоянным присутствием.       Чимин отводит взгляд, не в силах больше выносить этих пронзительных карих глаз. Чонгук говорил, что Тэхен будет осуждать их. Будет пытаться оскорблять Чонгука и унижать, чтобы настроить Чимина против его собственного парня. Он будто заранее успел поговорить с Тэхеном и знал буквально все то, что он скажет на этой встрече. Его попадания были поразительно точными.       — Я счастлив с ним.       — Да? Правда? — Тэхен перегибается через стол, чтобы быть ближе к Чимину. Его голос звучит тише, но еще более остро, пронзающе в самую глубину сердца. — Тогда почему в любом нашем разговоре, в универе, ты постоянно смотришь на него перед тем, как ответить мне что-то? Почему позавчера, когда я предложил тебе сходить вместе в кино, ты сначала потянулся за его реакцией, а не ответил мне сразу? — он щурится, и Чимин не может ему ничего ответить. Он поражено выдыхает, сжимает кулаки, чтобы оставить в них хоть каплю того самообладания, что у него оставалось. — Ты твой кукловод?       — Что? — глаза Чимина округляются от такого заявления. Он руками упирается в столешницу и немного приближается к Тэхену. — Ты себя вообще слышишь? Кукловод? Значит вот так ты на меня смотришь? Думаешь, мне нужен кто-то, кто будет мною управлять? Как это делал всегда ты? Я сам отказываюсь с тобой куда-то ходить, потому что твоя чертова ревность душит и меня, и мои отношения с Чонгуком.       — Ревность? Воу, Чимин… — брюнет тихо смеется с этого, отстраняется и трет лоб, будто это ему чем-то поможет, — он реально промыл тебе мозги. Ты себя вообще слышишь? Ты буквально говоришь его словами. Я ревную, охренеть… тебе самому не кажется, что это бред?       — Нет, это не бред, и ты знаешь это лучше меня, — блондин указательным пальцем указывает на, кажется, уже бывшего друга. — Чонгук предупреждал меня, что ты будешь отрицать эту очевидную вещь. Что, неприятно, что у меня появился кто-то, кроме тебя? Что у тебя больше нет возможности контролировать каждый мой шаг? Что я больше не бегу к тебе по первому же зову? — Чимин откровенно жестит и видит, как с каждым его новым словом, сказанным шепотом, Тэхен остывает все сильнее и сильнее, и к концу его фразы, совсем оседает, а взгляд его будто тухнет. Ему больно это слушать, и Пак это понимает, от чего и самому становится еще более хреново, чем было до начала этого разговора.       — Я… вау, — Тэхен не может связать слов. Он отводит взгляд в сторону и смотрит на снующего официанта, не в силах больше смотреть на парня напротив, — хорошо. Допустим, я ревную, черт с ним. Допустим, я ужасный друг. Я приму эту роль, если ты хочешь повесить ее на меня.       Чимина такая реакция поражает. Он ожидал истерику, громко крика, возможно даже того, что Тэхен психанет и уйдет. Но такая реакция… разрушающая. Блондин будто чувствует, как у него из-под ног земля уходит, превращается в зыбучие пески. Юноша шумно сглатывает, встревоженно смотрит на профиль важного своему сердцу человека и буквально видит, как он будто растворяется прямо перед его глазами. Растворяется из его жизни.       Тэхен возвращает свой взгляд на Чимина и теперь он — холодная решительность, стойкая убежденность в словах, которые польются дальше. Польются раскаленным оловом на обнаженную душу.       — Просто запомни и держи у себя в голове, хорошо? — начинает он немного сипло от кома в горле. — Я не враг тебе. Никогда им не был и никогда не буду. То, что происходит между вами — это не любовь. Я не знаю, какое название этому дать, но точно не это. Он уничтожает тебя прямо у меня на глазах и, видимо, я ничего с этим сделать не могу, потому что ты мне не позволяешь этого сделать. Ты перестал быть собой, — Чимин пытается что-то сказать, но Тэхен прерывает его одним только движением руки, — быть может, ты его и любишь. Да, любишь, я вижу. Причем очень сильно любишь. Я… наверное, никогда не видел тебя настолько влюбленным. Но этот человек отравляет тебя и мне кажется, он делает это осознанно.       — Ты ничего…       — Хорошо. Я отступаю, — Тэхен встает из-за стола и надевает куртку, что все это время лежала рядом с ним, — ты можешь делать вид, что меня не существует. Можешь игнорировать мои сообщения, не здороваться со мной в университете. Пускай, я переживу это. Переживешь ли ты? Не знаю, увидим. Можешь и дальше позволять ему изолировать тебя от всего гребанного мира. Но запомни… — он делает паузу, завязывает шарф на своей шее и подходит к Чимину ближе, чтобы его тело касалось чужого плеча. Он кладет на него ладонь и продолжает, — когда он превратит тебя в свою куклу, когда он полностью подчинит тебя себе, когда ты наконец проснешься от этой любви и поймешь, что ничего от тебя самого не осталось... Помни, что я был первым, кто обратил на это внимание. Первым и, видимо, единственным, кто пытался с этим что-то сделать, — рука на плече сильнее сжимается, пока Чимин испуганными, большими глазами смотрит на лицо юноши снизу вверх. — Когда это случится — приходи. Я не отвернусь от тебя и помогу вспомнить — какой ты на самом деле. Я буду рядом, когда тебе это потребуется.       Он не дает Чимину ответить хоть что-то. Просто разворачивается и уходит, попутно расплатившись на стойке. Блондин провожает друга взглядом, не в силах крикнуть ему что-то напоследок. У него ком в горле, не дающий ни то что говорить, даже дышать получается с трудом. Его глаза наполнены слезами, но они не скатываются, продолжают держаться за ресницы. Каждое слово чернилами вбивается в душу парня, он запоминает буквально каждое и прокручивает в мыслях снова, делая себе этим только больнее.       Тэхен не отказывался от него. Не смотря на всю ту боль, что была в его глазах, — он готов был принять Чимина, когда это потребуется. Он готов был ждать, что Чимин придет после сильного слома, после отравляющих отношений. Блондин сжимает кулаки, стараясь перевести дыхание, и слишком резко поднимается из-за стола, накручивая попутно шарф на шею.       Холодный воздух сильно обжигает, ветер больно хлещет, и Чимин чувствует, как жгучие, горячие слезы наконец скатываются по щекам. Слезы необратимой потери, боли и страданий, и все это — последствия разговора с лучшим другом. Эти чувства душат, заставляют трястись от накатившей тревоги и испуга; от ощущения того, что он только что потерял что-то очень важное в своей жизни. Он потерял друга, которого любил всем своим сердцем. И несмотря на слова Тэхена, несмотря на то, что он выразил свою готовность ждать, Чимин почему-то чувствовал, что пропасть, появившаяся между ними, — уже никогда не сможет возвести прочный мост от одного края к другому.       Но слова Тэхена… несмотря на ту боль, что они причиняли, они звучали как клятва верности. Не как угроза предрекаемого конца, а как верность их дружбе, готовность ждать и принять, когда это будет нужно. И Чимин на секунду думает, что возможно не такой уж Тэхен и плохой, как он успел за две недели возвести у себя в голове. Возможно, Чонгук не совсем уж и прав в тех убеждения, которые высказывал Чимину при каждом удобном случае. Возможно, Чонгук не так уж и хорошо умеет читать людей. Но это все только «возможно», а на деле — боль в сердце, слезы на щеках и трясущиеся пальцы, набирающие телефон единственного сейчас нужного человека.       Чонгук отвечает буквально сразу же, как будто только и ждал этого звонка. Чимин сжимает телефон в руке сильнее, когда слышит чужое дыхание по другую сторону телефонного провода.       — Ну что? Поговорили? — голос Чона привычно спокойный, флегматичный, и Чимин губы поджимает от этого, потому что его партнер совсем не сможет понять всю ту боль, что сейчас разрывает его сердце.       — Да… он сказал, что будет ждать, когда ты меня окончательно сломаешь, — Чимину хочется смеяться от этого, но совершенно не получается. Его горло хрипит, будто легкие насквозь прострелены, и по ним гуляет тот самый морозный декабрьский воздух. — Он серьезно так думает? Я… я правда не понимаю, откуда вообще это взялось у него в голове? — блондин громко всхлипывает, что не утаивается от собеседника.       — Все, успокойся, — голос тут же становится ласковым, нежным, успокаивающим, и Чимин шумно выдыхает, стараясь к этим наставлениям прислушаться и действительно успокоиться, пусть и получается не особо хорошо, — он просто хочет посеять в тебе сомнения. Хочет настроить тебя против меня, против наших отношений. Ты же сам это понимаешь, мы уже обсуждали это с тобой, — его голос подобен теплому меду, растекающемуся по Чимину изнутри, успокаивающему, дающему ту самую почву, которую он потерял в кафе, — но мы ведь справимся с этим, верно? Мы куда сильнее, чем его эти непонятные предречения. Я сейчас приеду за тобой, хорошо?       — Не нужно, — Чимин отвечает слишком резко, даже немного испугано. Ему не хочется, чтобы Чонгук видел его в таком состоянии, когда он накален до предела и любое сказанное слово может вывести его на неконтролируемые эмоции, — я поеду домой. Мне нужно побыть одному, подумать обо всем этом. Я приду в себя и все будет хорошо.       Чонгук замолкает слишком надолго. Всего на пару секунд, на самом деле, но Чимину в этот момент кажется, что его парень просто повесил трубку, — настолько эти секунду ощущались тяжело и холодно. Будто его в миг оставили одного наедине со всеми теми переживаниями, пусть он и сам сейчас отталкивал помощь, не желая погружаться в тепло и отравлять его своими слезами.       — Как скажешь, — наконец доносится из динамика, — но помни, что его слова — полный бред. Он просто хочет рассорить нас, не более. Ты сильный. Ты со всем этим справишься. Один.       Последнего слово звучит как гвоздь в его личную крышку гроба, который Чонгук так филигранно забил. Выдвинул приговор, который буквально кричал о том, что блондину нужно в одиночку пройти и прочувствовать все то, что теперь хранилось у него внутри. Без чьей-либо помощи.       И Чимин должен был с достоинством принять эту ношу, но вместо этого — позорно плакал прямо в трубку, глотая истерику, чтобы те немногочисленные люди, встречающиеся ему на пути, не обращали на него внимания. Он не прощается с Чонгуком, просто сбрасывает вызов и убирает руки в карманы: одной сжимает связку ключей, другой — смартфон. Не вызывает такси, просто плетется по улицам, вжимая шею в плечи, потому что шарф — совершенно не спасает. Морозный ветер неприятно задувает, забирается под ткань, под горло куртки, заставляя содрогаться всем телом.       Это одна из самых мучительных ночей в его жизни, ни с чем не сравнимая из ранних ее эпизодов. Та самая ночь, когда Чимин закрывается абсолютно от всего мира и позволяет себе проплакать в подушку всю ночь, не в силах выдерживать ту боль, что терзает его сердце. Ему действительно больно от осознания того, что он своими собственными руками и словами оттолкнул человека, который всегда был на его стороне. Даже если он был ревнивцем. Даже если в его помыслах, возможно, был дурной подтекст. Несмотря на все это, — он был самым близким в его жизни. И теперь его нет. Он остался на страницах их общей истории, подписанной корявой кофейной кляксой, словом «конец», написанным дрожащим почерком. И даже мысли о том, что теперь он может спокойно наслаждаться своими отношениями с Чонгуком, — совсем не приносят хоть какой-то радости. Стоило ли оно вообще того? Разве должно такое светлое чувство как «любовь» привносить в жизнь столько страданий?                     

23 декабря 2015

      Дни без Тэхена казались пыткой, хотя, вроде бы, ничего в жизни Чимина не изменилось. Но почему-то само осознание, само воспоминание о том, что между ними произошло, не давало ему покоя. Одно дело просто игнорировать и избегать Тэхена, но знать, что он где-то рядом, и совсем другое — понимать, что между ними все оборвалось. Видеть Тэхена в университете и не иметь возможности даже поздороваться с ним — мучительно, заставляет тревожиться и чувствовать себя последним подонком. Возможно, он поступил слишком резко, а его слова оказались слишком острыми. Он ведь мог быть куда более мягче, прийти к какой-то нейтрали и остаться хотя бы хорошими знакомыми. Но нет, он оборвал все на корню, без возможности вернуться.       Только если его не разрушат отношения до самого основания.       Но такого точно не случится.              — Опять ты в облаках витаешь? — голос Чонгука вырывает его из мыслей. Они сидят в столовой и обедают, если это можно так назвать. Чимин уже около десяти минут просто перебирает вилкой спагетти из стороны в сторону, полностью погрузившись в размышления о своих проблемах. Он даже не слышал, что ему все это время рассказывал Чонгук. Кажется, что-то о каком-то видео, просмотренном вчера на ютубе. Чон был куда более спокоен, даже весел, и блондин ему искренне завидовал. Ему бы хотелось быть сейчас именно в таком состоянии, а не в том, что происходило с ним в последнее время.       — Прости, задумался, — отмахивается старший и натянуто улыбается, больше чтобы сделать вид, нежели действительно пытаясь Чонгука переубедить. Младший на это тяжело вздыхает, но никак не комментирует, возвращаясь к своему рассказу.       Чимин все еще не слушает. Блуждает взглядом по знакомым лицам студентов в столовой, явно пытаясь найти одно до боли родное, но теперь такое чужое. Он будто сам себя пытается ранить больнее, чтобы в очередной раз доказать самому себе, — какую ужасную ошибку он все-таки допустил.       И находит.       Тэхен появляется в столовой в компании Юнги. В отличие от блондина, он тоже выглядит достаточно веселым, куда менее травмированным (Чимину хочется надеяться, что это просто напускное, а не то, что он переживает об их разрыве один). Они что-то бурно обсуждают, Ким привычно размахивает широко руками, и Пак губы поджимает. Ему бы хотелось услышать, что там такого интересного рассказывает его лучший друг. Хотелось бы обсудить это вместе и дернуть немного за кофту, в момент, когда ему на пути встретятся студенты, — чтобы тот не столкнулся в порыве своего вещания. Но теперь он может лишь тоскливо наблюдать за всем этим со стороны.       — Кстати, послезавтра уже Рождество, — вдруг долетает до Чимина голос его парня, и он поворачивает голову, чтобы полностью дать ему свое внимание, — что вы обычно делаете? Ну, семьей?       — Украшаем дом, как и все? Ничего особенно, думаю, у тебя дома происходит то же самое в это время, — блондин пожимает просто плечами и подпирает голову рукой, — если ты хотел услышать что-то особенное, то не получится.       — Даже тот факт, что вы украшаете дом, уже особенный для меня.       — В смысле?       — Мы никогда этого не делали, — и Чонгук говорит об этом так просто, что Чимин действительно переключается на этот разговор. Его так сильно поражает тот факт, что какая-то семья в Америке может не отмечать Рождество по общепринятым традициям. — Я ведь уже говорил, что мои родители — слишком занятые люди. Им не было никакого дела до праздничной атмосферы в доме. Обычно они уезжали на пару дней, чтобы хоть немного отдохнуть от своей работы.       — Без тебя?       — А я там зачем нужен? Лишний раз нервировать, если только, — брюнет усмехается, и старший слышит в этом какую-то тоску, от которой у самого в сердце неприятно щемить начинает. С каждым днем он узнает своего парня все больше и больше, и ему больно от того, что образ здорового парня рушится, заменяясь забитым ребенком, до которого никогда и никому не было дела. Его по-человечески становится жалко. И Чимин ничего с этой жалостью сделать не может.       Блондин придвигается ближе и притирается своей щекой к чужому плечу, ласково и нежно. Чтобы без слов сказать «я здесь». Мысли о Тэхене уходят куда-то в сторону, а голова полностью забивается Чонгуком и его травматичным опытом празднования семейного праздника.       — Останешься сегодня у меня? — через пару минут произносит Чон, когда тишина между ними становится какой-то невыносимой. — Хочу провести этот день с тобой.       — Тем более, завтра нам месяц.       — Тем более, завтра нам месяц, — вторит младший и быстро целует парня в макушку, прежде чем наконец от него отстраниться и встать из-за стола: время поджимает, и нужно идти на пары.       Чимину не надо говорить четкого согласия, — это понятно и без слов. Последнее время он настолько часто оставался у своего парня, что этот вопрос был просто формальностью, чтобы подчеркнуть, что эти два праздника они проведут наедине друг с другом, не пуская в свой маленький, комнатный мир никого лишнего. И все ненужные мысли тоже останутся где-то за гранью, чтобы не тревожить и не очернять столь уютное совместное время.                     

24 декабря 2015

      — Я никогда бы и не подумал, что этот день может быть таким…              Они сидят возле елки, которую привез утром курьер. Весь этот день они потратили на то, что превращали обитель Чонгука в совсем непривычную для нее трансфигурацию, — яркую, светящуюся цветными лампочками гирлянд. Пушистая искусственная елка теперь украшает гостиную и закрывает собою ту самую стену с мрачными полароидами. В воздухе витает приятный запах индейки, приготовленной по рецепту из интернета от какой-то старенькой домохозяйки (готовкой занимался Чонгук, в то время как Чимин больше мешал, чем помогал, своей болтовней и частыми объятиями, сильно отвлекающими).       Этот день был особенным не только для Чонгука. Он был точно таким же и для Чимина, привыкшего встречать Рождество исключительно в семейном кругу. Это был выход из зоны комфорта, но напротив привычным формулировкам, он привносил в его морально сломленное состояние лишь тепло и уют, вдыхал в него жизнь и заставлял думать только о хорошем, блокируя, хотя бы на эти дни, все плохое, что тревожило его голову и сердце.       Весь этот подготовительный день они буквально не отлипают друг от друга, разделяя все дела на двоих. Вместе украшают, вместе готовят, вместе отвлекаются и обнимаются в перебивках между важными действиями, чтобы к вечеру все было готово. В итоге у них все равно получается уложиться в срок и вот теперь, сидя на теплых подушках и пледах, разложенных по полу в гостиной, они сидят, взявшись за руки, и не могут прекратить улыбаться, смотря друг на друга. Это действительно особенный день для каждого из них, и вряд ли хоть кто-то из этой пары сможет данный факт оспорить. У Чимин порхают бабочки внутри, все бьется торжествующей тревожностью от переполняющих чувств. Чонгук, несмотря на свою внешнюю мрачность, настолько сильно раскрасил жизнь блондину за этот совместный месяц, что он и словами передать не может. А плохое… оно ведь бывает у всех пар? Зацикливаться на этом не нужно.       — У меня есть для тебя подарок, — начинает Пак, смотря своему возлюбленному прямо в глаза. Он смущенно улыбается, а потом отпускает его ладони, но лишь для того, чтобы потянуться под елку и достать ярко-голубой прямоугольный подарок с красным бантом, — но это именно на нашу годовщину, — уточняет перед тем, как отдать в руки юноши.       Чонгук смотрит на подарок заворожено. Он буквально замирает, смотря на предмет в своих руках, и Чимин может увидеть, как слегка дрожат руки парня, пока он аккуратно распаковывает, убирая подарочную бумагу и бант в сторону. Он делает все настолько скрупулезно, что даже не рвет бумажное покрытие, оставляя его таким же целым и ровным, как оно было и до этого.       В руках младшего красуется старая, потрепанная книга, выпущенная лет десять назад, если не больше. С подбитыми углами и поломанным корешком. Но глаза у Чонгука буквально светятся, когда он пробегается взглядом по автору и названию этой книги.       

Беррес Фредерик Скиннер

«По ту сторону свободы и достоинства»

      — Где ты взял ее? — выдыхает Чонгук, не в силах оторваться от обложки. Он нервно кусает нижнюю губу, вертит книгу в своих руках, осматривая ее сначала внешне, а потом наконец открывает, — пальцами проходится по пожелтевшим страницам и замирает на форзаце. Там красивым почерком, черными чернилами написано:       

Чонгук-а,

Я счастлив, что смог найти эту книгу. Я видел, как для тебя это важно, и подумал, что тебя это точно обрадует. Я верю, что когда-нибудь люди науки будут увлекаться твоими идеями точно так же, как ты сейчас увлекаешься этим ученым. Обещаю, что буду всегда твоим самым первым читателем и слушателем, пускай и совершенно ничего не понимаю!

Твой Чимин.

      Чонгук наконец поднимает взгляд на своего парня и поджимает губы, смотря точно в глаза. По нему видно, как его тронул и подарок, и слова на форзаце. Он без слов просто приближается и крепко обнимает Чимина, уткнувшись носом ему в плечо. Теперь блондин может не только видеть, но и чувствовать, как его молодого человека колотит мелкой дрожью.       — Это самый лучший подарок, что когда-либо я получал.       — Ой да ладно, твоя тачка явно будет посолиднее, — шутливо тянет Чимин, но обнимает в ответ так же крепко, притираясь к чужому плечу щекой.       — В этот подарок ты вложил душу.       — И сердце. Храни его и не обижай, — тихо смеясь, добавляет Чимин, оставляя поцелуй на чужом плече, — с нашим первым месяцем тебя.       — Теперь мой подарок, — отстранившись, подмечает Чонгук. Он тоже тянется под елку и достает оттуда менее аккуратно упакованный подарок, в ярко красной бумаге со звездочками. Чимин принимает его и сразу понимает, — там что-то мягкое, из-за чего бумага так и помялась. Он не спешит открывать, сначала пытается прощупать и догадаться, что же там лежит внутри, но в итоге сдается и аккуратно распаковывает.       У него в руках аккуратно лежат мягкие плюшевые варежки кофейного цвета с вышитыми блестящими нитками оленями. Они настолько приятные, что Чимин улыбки сдержать не может, — все продолжает их трогать, разглядывать с разных сторон. Наверняка они очень теплые, как раз для их зимы. А на дне свертка красивая открытка с рождественским оформлением. Старший мельком смотрит на своего парня, прежде чем открыть ее и наконец прочитать содержимое:       

Чимин.

Я знаю, как ты ненавидишь носить варежки. А еще я знаю и вижу, как сильно от этого страдают твои руки. Это не просьба, а условие моего спокойствия. Когда твои руки в тепле, — мое сердце спокойно. Носи их хотя бы для меня.

С любовью, твой Чонгук.

      — С любовью, твой Чонгук, — вслух читает Чимин, будто пробует эти слова на вкус, а его щеки краснеют куда сильнее, чем когда-либо за этот день. Он переводит взгляд с подарка на юношу и смущенно ему улыбается. — Спасибо. Их я буду носить, обещаю, — он откладывает подарок в сторону и снова придвигается к Чону, чтобы нежно коснуться его губ своими, после добавив, — и я тоже люблю тебя, Чонгук.       У него все разрывается внутри от этого признания. Он уже около недели мечтал об этом сказать, но все никак не мог подобрать нужное время и место. Ему просто хотелось уже наконец признаться в серьезности своих чувств к этому человеку и сейчас, прочитав открытку, ему подумалось, что лучшего момента не будет.       Ведь Чонгука он действительно любит. Это уже не та влюбленность, что была у него в начале их отношений. Не тот интерес, который был, когда они начали общаться. Это что-то совершенно другое, более глубокое и важное для них обоих. И открытка Чона буквально говорила о том, что эти чувства испытывают оба и им можно не скрываться, не ждать, а просто быть искренними.       Чимин целует снова, более чувственно, обнимая юношу за плечи, чтобы быть ближе. Они сливаются в объятиях, целуя друг друга до невозможности нежно и ласково; так проникновенно, признательно, отдавая свои сердца друг другу в руки на бережное хранение.       Этот день перечеркнул все темные пятна, что успели появиться в их отношениях. Они стерлись из памяти, канули в Лету, оставляя место только для любви и тепла от ощущения друг друга рядом. Желание не расставаться никогда и пробыть друг с другом как можно дольше. Сбежать от всего мира и до конца своих дней наслаждаться только обществом любимого человека. Чимину правда кажется именно сейчас, в этот самый момент, что он готов оторвать себя от реальности, пожертвовать всем миром ради одного Чонгука, чтобы каждую секунду своей жизни ощущать его и любовь, что он источает.       Чонгук несильно давит весом, и они раскладываются на мягком постаменте, что сформировали из подушек и пледов рядом с елкой. В полутьме яркие лампочки от гирлянд прыгают по лицам и волосам, превращая атмосферу вокруг еще в более волшебную. Они будто в рождественской сказке, и на фоне только оркестрового сопровождения из Щелкунчика не хватает.       Между ними нет никакой страсти, только нежность и безумные, высочайшие влюбленные чувства друг к другу. Их касания — аккуратны, просящие разрешения на более серьезное продолжение. Поцелуи отчаянные, желающие большего. Один из пледов сбивается в ногах, а футболки медленно покидают свое место, оставаясь лежать рядом бесформенными комками.       У них ни разу не было полноценного секса. Они ни разу не говорили об этом, довольствуясь той страстью, что временами между ними вспыхивала и приводила к ярким касаниям, горячим соприкосновениям, подтверждающим тягу друг к другу. Но это никогда не было про любовь и нежность, как это проходит сейчас.       Ладони Чонгука слегка дрожат, Чимин чувствует это, пока они проходятся аккуратно по его собственной груди, еле касаясь. Брюнет тихо шепчет признания в любви, пока оставляет короткие, слабо ощутимые поцелуи на лице и шее. Он переживает, и блондин от этого еще сильнее проникается чувством любви и желанием отдаться этому парню до самого конца, выдать себя и свое тело ему в руки.       — Я хочу этого, — как спусковой крючок: слова Чимина тихие, но проникают в самую глубь, дают полное согласие на все, что Чонгук может только пожелать. Он смотрит в самую душу, улыбается мягко и тянет за шею снова к себе, для нового поцелуя, будто между ними остались хоть какие-то чувства, не высказанные за сегодня. Они друг для друга — две открытые книги, где красивым почерком на первых страницах написаны признания в любви и верности до самого гроба.              Они сплетаются в одно целое на тех самых мягких пледах и подушках, полностью обнаженные и открытые друг перед другом. По комнате совсем тихие стоны расходятся, когда Чонгук медленно, совсем аккуратно готовит возлюбленного, будто оттягивает момент. Они слишком долго подходят к самому важному, дрожат от нахлынувших эмоций, тихо, смущенно смеются в поцелуи и перешептываются.       И когда Чонгук наконец медленно входит, — взрываются вселенные перед глазами. Разрушаются все границы, выстроенные ранее, и Чимин стонет протяжно, томительно, наконец получив то, о чем долгое время только и мог, что думать; что только мог представлять в своей голове.       Нежность Чонгука, его аккуратные движения, его ласковый шепот над самым ухом — разрушают Чимина до самого фундамента, запускают очередную волну дрожи по телу и тихие всхлипы из горла вырывают: молящие, будто упрашивающие о продолжении. Его конкретно так плавит на этих подушках, он будто превращается в какое-то бесформенное существо, перед глазами у которого — сладкая субстанция из удовольствия. Пальцы брюнета как-то в моменте оказываются возле губ и настойчиво проникают внутрь рта, гладят язык и небо, призывая вылизывать их и посасывать, от чего глаза закатываются и, кажется, видят тот самый взрыв сверхновой.              Чимин не сможет сказать когда все закончилось. В тот ли момент, когда его тело пронзила сковывающая судорога? Или в тот момент, когда Чонгук окончательно навалился сверху, шумно дыша ему на ухо? Или, может, когда младший в очередной раз прошептал «я люблю тебя» загнанным низким голосом, прижимаясь губами к шее? А может, это самое настоящее начало для «новых» Чимина и Чонгука — окончательно открывшихся и связавшихся друг с другом в их первую годовщину?              — Переезжай ко мне?       Голос Чонгука разрезает темноту, когда они уже, помывшись, перемещаются в спальню. Блондин жмется ближе, к единственному источнику настоящего тепла, носом трется о шею и лишь мурчит что-то несвязное в ответ.       — Я хочу просыпаться с тобой каждое утро, — он продолжает, не давая дать ответ сразу, — хочу засыпать с тобой вот так — каждую ночь. Чтобы больше никаких причин уходить отсюда у тебя не было. Я хочу, чтобы этот дом стал нашим общим, — Чон медленно перебирает светлые пряди своими пальцами, пока говорит это все тихим, бархатным голосом. Чимин голову наконец поднимает, чтобы в глаза-черные дыры заглянуть, и смотрит долго, — наверное несколько молчаливых минут (пускай и на деле всего лишь пару секунд).       — Хорошо, — совсем просто, — но те твои фото… — блондин губы поджимает, будто пытается подобрать подходящие слова, но тут же продолжает, — мы могли бы их убрать? Сделаем для них альбом.       — Они пугают тебя?       — Скорее напрягают, — впервые признается Чимин, решив, что после произошедшего имеет на это полное право, — сейчас они закрыты елкой, но в обычное время, — я постоянно возвращаюсь к ним взглядом и становится жутко.       — Хорошо, — так же просто, но без той улыбки, что была секундой ранее. Она заменяется тоскливо поднятыми уголками губ. — Завтра же соберем их и… думаю, я найду им подходящее место в шкафу.       — Спасибо, — Чимин приподнимается на локте, чтобы поцеловать быстро в губы, — в знак принятия и благодарности. По Чонгуку всегда было видно, что эти снимки — важная часть его жизни, и сейчас, когда он соглашается их убрать, он будто вырывает эту часть из своего сердца, чтобы убрать подальше, скрыть от чужого взгляда, и дать этой квартире куда больше светлых оттенков, чем имелось в ней на данный момент. Этот уступок, весом в целый клочок мира чонгуковой личности, был для Чимина важнее любого признания, произнесенного за этот вечер. Это значило куда больше любви двух людей в отношениях.       Это значило — создание одного мира для двоих.