long romantic walk

25.12.2015

      Праздничный рождественский день начинается после полудня, когда они, лениво переплетенные в кровати, наконец решают, что спать дальше — совсем не вариант. Несмотря на то, что в университете был праздничный выходной, у парней имелись дела, которые они наметили себе самостоятельно, и теперь их нужно было решить до того, как снова придется выйти на учебу. Переезд был трудоемким процессом и для него нужно было много сил и времени. И пускай в данный момент разнеженному Чимину совершенно не хотелось вставать и начинать этим заниматься, но сам факт того, что сегодня он будет ночевать в этой квартире как ее полноправный житель, — приносило какие-то счастливые нотки в его настроение с самого пробуждения. Он буквально не мог выбросить эту мысль из своей головы, невольно представляя, как же будет приятно делить все свое свободное время и пространство с Чонгуком. — Нам пора вставать, — голос Чонгука доносится куда-то в плечо. Он оставляет на ключице ленивый смазанный поцелуй, прежде чем поднять голову и наконец посмотреть на Чимина своими заспанными глазами, — хочу уже побыстрее собрать твои вещи и перетащить их сюда, — он нависает выше, чтобы оставить несколько коротких поцелуев на чужих губах, растянутых в довольной улыбке. — Какой же ты нетерпеливый. Может быть я уже передумал за ночь? — Сомневаюсь, — они оба тихо смеются и трутся щекой о щеку в нежном, щемящем сердце уюте и нежности, прежде чем наконец ступить в этот бодрствующий мир и начать заниматься делами.       Они не торопятся, пока готовят вместе завтрак. Основную часть готовки, как у них завелось, берет на себя Чонгук, в то время как Чимин просто пристраивается сзади, обнимая поперек талии и притираясь лицом к его загривку, наслаждаясь теплом, исходящим от тела любимого человека. Его окружает эта любовь, что ощутимо витает в воздухе, запах хвои (Чимин вчера старательно разбрызгивал туалетной водой, чтобы компенсировать неимение запаха от искусственной ели) и яичницы, разрумянившейся на сковороде. Он медитативно перебирает ткань футболки на животе у Чонгука, слушает его тихое мурлыканье, пока тот напевает рождественскую мелодию себе под нос. Чимину не хочется, чтобы этот момент когда-нибудь закончился; хочет запечатать его, заморозить. И себя вместе с ним, чтобы вечность оставаться только в этом мгновении.       Но время неумолимо летит, Чонгук отключает конфорку и раскладывает их еду по тарелкам, после мягко убирая руки Чимина от себя, призывая его сесть за стол и начать их обеденный завтрак. — Начнем с малого, в мою машину явно не поместится много твоих вещей, — начинает Чонгук, когда они уже сидят в автомобиле и едут в сторону дома Чимина. По-хорошему, они могли и пройтись пешком, но на улице стояла достаточно холодная погода и переносить вещи было бы куда более затруднительно. Однако в его макларен много вещей не влезет, поэтому им в любом случае придется обойтись малым.       Так они и поступают: Чимин собирает две небольшие коробки со своими учебниками и мелкими предметами и одну дорожную сумку с вещами, взяв только самое необходимое на первое время, без чего не смог бы и дня прожить у Чонгука. За всем остальным они решают возвращаться каждый день, — перевозить вещи постепенно, обживая холодную, стерильную квартиру Чонгука вещами его новоиспеченного сожителя. Так, чтобы это было не травматично для миропорядка младшего.       Но самое главное сейчас, в этом дне, — то, что переезд полностью перекрывает все тревоги и переживания Чимина. Он буквально забывает о Тэхене, мысли о котором приводили его в тревожное состояние последние пару дней. Он не может думать о какой-то ссоре с лучшим другом, когда он полностью поглощен этим переездом. Ему куда комфортнее думать о том, какую пару теплых носков взять с собой, чем рассуждать о правильности решения перестать общаться с Кимом. Сегодня совсем не хочется очернять этот день такими темными, гнетущими мыслями. И Чимин не делает этого, запихнув переживания настолько глубоко, что они даже не пытаются вырваться наружу.       Вернувшись в квартиру Чонгука, они снимают обувь с куртками и идут в гостиную, расставляя там собранные коробки и сумку на пол, и после, синхронно, подходят к стене за елкой, где все тем же мертвенным грузом висели полароиды, не дававшие блондину нормально дышать в этой квартире полной грудью. Они были той самой, последней чертой, которую нужно было стереть, чтобы Чимин смог со спокойной душой назвать это место своим новым домом — комфортным и безопасным, в который он каждый день будет стремиться вернуться.       Чонгук аккуратно начинает отцеплять булавки, на которые были зацеплены снимки. Он просматривает каждый с каким-то религиозным благоговением, задерживаясь, будто видит их впервые. Его пальцы целомудренно проходятся по поверхности, будто проверяя на невредимость, и Чимин прекрасно понимает, — его парню нужно время, чтобы закрыть это все далеко в шкафу и больше не видеть каждый день. Какой бы темной стороной Чонгука эти снимки не были, они все еще часть его самовыражения, и Чимин уважает ее, пускай и принимает со скрипом.       Пак помогает укладывать эти снимки в выдвижной ящик в гостиной, и когда они наконец все были закрыты, подносит один-единственный на замену — сделанный вчера за столом, пока они ужинали. Их лица счастливые, улыбающиеся. Чимин виснет на шее у Чонгука, пока тот держит свой фотоаппарат на вытянутой руке и делает этот снимок. Запечатленный на полароиде счастливый момент радовал глаз, и Чимин довольно цепляет его булавкой ровно посередине стены, где раньше было скопление негатива и темноты этой комнаты. — Так гораздо лучше, — тихо, неуверенно произносит Чимин и переводит взгляд с фотографии на Чонгука, еще немного заторможенного, — спасибо тебе. — Было бы за что, — Чонгук отходит от этого транса и переводит взгляд на любимого, мягко улыбаясь ему уголками губ, — для меня твой комфорт важнее, чем какие-то снимки. В шкафу им самое место, — он приобнимает Чимина за плечи и быстро чмокает в макушку. Блондин довольно улыбается на это и тает в теплых объятиях. Все-таки хорошо, что они смогли сойтись на этом и у них не возникло недопонимания из-за такого пустяка.       Вскоре парни разбредаются по квартире, занимаясь своими делами: Чимин берется разбирать вещи, выкладывать их по шкафам, а Чонгук полностью увлекается ужином, включив небольшой телевизор в кухне. Они не мешают друг другу и прекрасно сосуществуют в одном пространстве, занимаясь каждый своим делом. У них нет никакой страсти, притяжения друг к другу, как это бывает обычно, когда они остаются в стенах этого дома. И Чимину кажется, что это — та самая идиллия, которую он так мечтал обрести. Он просто знает, что Чонгук совсем рядом, за стенкой, и он его любит, даже не прикасаясь и не смотря на него. Это ли не счастье?

29 декабря 2015

— Хей, Чимин, подожди немного!       Голос Хосока в коридоре университета заставляет парня остановиться и обернуться. Рыжий парнишка догоняет его, минуя всех студентов, что встречаются ему на пути, и останавливается точно перед ним, удобнее закидывая лямку рюкзака себе на плечо. — Тебя не было в столовой. Я планировал поговорить с тобой еще там. — Если ты про тренировку сегодня вечером, то я помню, — улыбчиво тянет Чимин, мельком проверяя свой телефон на наличие сообщений от Чонгука. Они договорились встретиться возле шкафчиков и провести оставшиеся десять минут вместе, — сегодня без опозданий, обещаю. — На это я очень надеюсь, — Чон улыбается в ответ, но немного мельтешит, что говорит о том, что тренировка — не основная цель для разговора. — Я немного не об этом. Тэхен уже говорил тебе? — Он должен был что-то сказать мне? — Видимо еще не успел. Совсем скоро уже новый год. Ты же помнишь традицию? Мы каждый год устраиваем вечеринку в местном клубе. В этом году организатором выступил студсовет технологов. Обещают неплохое пойло и развлекательную программу. Ты же придешь?       Чимин, все это время смотрящий на появившееся сообщение, наконец поднимает голову и немного потерянно смотрит на друга, пытаясь быстро подобрать слова для ответа. Он не может принять такого решения сам, — ему нужно обсудить все с Чонгуком и узнать имеются ли у них какие-то планы на этот вечер. Блондин задумчиво кривит губы и пожимает плечами. — У меня ведь есть время подумать? — Его критически мало. Будет прекрасно, если ты дашь ответ сегодня до вечера. Успеешь надумать? — Думаю, да. — Хорошо, буду ждать твоего ответа. Странно это правда, — юноша улыбается и на его лице буквально отражается какое-то неверие в сложившуюся ситуацию. — Что именно? — Ты никогда не был против подобных мероприятий и всегда соглашался, — тут же отвечает Хосок и хлопает Чимина по плечу, пытаясь сбросить появившееся вмиг напряжение, — ладно, не лезу. Я так понимаю, у вас с Чонгуком все серьезно и, возможно, есть какие-то общие планы? — Да… нужно уточнить, не собираемся ли мы куда-нибудь на выходные. — Если что вдруг, — он тоже приглашен. Передай ему, я уж тогда не буду его терроризировать с этим.       Хосок быстро ретируется, оставляя Чимина с этим непонятным чувством внутри, которому он даже не может дать названия. Он ведь просто принял для себя решение, что нужно обсудить свои планы с Чонгуком, прежде, чем давать кому-то ответы на подобные приглашения. И на данный момент, Чимин совершенно не мог понять, почему такой выбор поселил в его душевное равновесие неприятные чувства. Но ощущение отдаленно были похожи на те, что он испытывал в редкие моменты, когда родители его в чем-то ограничивали.       Чимин дергает головой, в надежде избавиться от этих мыслей, и продолжает свой путь к шкафчикам, где его уже ждет Чонгук — в своих привычных огромных, черных вещах. Облокотившись на железный ряд ячеек, он полностью погружен в экран своего телефона, и Пак быстро к нему подходит и хлопает по плечу, привлекая к себе внимание. Младший убирает телефон в карман толстовки и протягивает руку в приветственном объятии, куда Чимин тут же ныряет как в какой-то теплый, комфортный уголок, отрезающий его от всей этой университетской суматохи. — Долго ты. — Встретился с Хосоком по пути, — Чимин отстраняется и проводит ладонью по складкам на мешковатой толстовке своего возлюбленного, не сколько для того чтобы выпрямить их, столько для того чтобы просто успокоить небольшой градус тревоги, появившейся из-за непланового общения и разговора о Тэхене. — Нас зовут на новогоднюю вечеринку. Как ты смотришь на это? — его голос звучит поразительно тихо, что обычно ему совершенно не свойственно. Это не звучит как секрет, а скорее как неуверенность в собственных изречениях. Будто ему совсем не хотелось разговаривать об этом, предпочитая оставить это обсуждение где-то позади и больше не вспоминать. Но он обещал Хосоку, что даст ему ответ уже сегодня вечером. — Новогодняя вечеринка? — голос Чонгука, напротив, звучит достаточно громко. Он опускает взгляд, заглядывая в понурое лицо своего парня и ласково совсем ему улыбается, поднимая его за подбородок, чтобы наладить зрительный контакт. — Ты хочешь пойти? — Не знаю, я ходил прошлые два года. Там весело обычно… — Если хочешь, то конечно мы пойдем, — Чонгук ласково поглаживает парня по щеке, продолжая ему все так же улыбаться, но Чимин замечает толику тревоги, появившейся на лице юноши, — но... ты точно уверен? В прошлую твою вылазку в окружение людей все закончилось… не особо хорошо.       Чимин хотел бы что-то сказать, но слова застревают в горле, сковывая его. Он прекрасно помнит тот поход в анти-кафе и как потом ему было плохо. Помнит, как тяжело отходил от случившегося. И очень хорошо, до сих пор, чувствует тревожные отголоски того вечера, которые иногда его накрывают с безумной силой, вгоняя в холодный пот. Больше всего на свете ему не хотелось бы, чтобы подобное повторилось. — Я буду с тобой в любом случае, солнышко. И если что-то случится — я помогу тебе справиться. Так что я приму любой твой выбор.       Чимин еще несколько секунд смотрит в эти глаза, — черные дыры, пытаясь найти там какой-то подвох или же решение, которое уже приняли, и Чимину нужно с ним просто согласиться. Но ничего из этого там нет, и Чимину приходиться самому сделать этот тяжелый выбор. Блондин шумно выдыхает и отпускает взгляд, немного отстраняясь, чтобы убрать от себя руку Чонгука. Ему хочется ответить «да, давай сходим», потому что ему действительно хотелось бы повеселиться с друзьями. Потому что несмотря на разрыв общения с Тэхеном, у него все еще были знакомые, которые его ждали на этом мероприятии. Но вместо ожидаемого ответа, горло почему-то сжимается, и до собственного слуха дотрагивается его голос, — такой тихий, неуверенный: — Нет, не хочу. — Ты уверен?       Чимин вообще ни в чем не уверен. Он сглатывает этот тяжелый, колющий тревогой, ком. — Да. Проведем эту ночь вместе. У моем мамы есть хороший рецепт курицы в духовке. Покажу тебе его и приготовишь нам прекрасный ужин, — Чимин старается придать своему лицу более радостное выражение, но получается слишком натянуто. Ему совсем не хочется больше об этом разговаривать и даже думать. Желание забыть об этом разговоры вырастает в геометрической прогрессии. — Сегодня езжай домой без меня. У меня репетиция сразу после пар. Завтра уже новогодний концерт, Хосок не позволит мне пропустить еще хоть одну минуту, — он переводит тему и тихо, надрывно смеется, стараясь задать разговору более положительный тон, и Чонгук улыбается ему уже более просто, как это обычно и бывает. Он тихо смеется и хлопает Чимина по плечу, ободряя. — Хорошо, постараюсь успеть со вкусным ужином к твоему возвращению. — Хосок-а, — Чимин своим голосом останавливает парня, собирающего уже уходить переодеваться. Они провели тяжелую, изматывающую репетицию и теперь каждый хотел поскорее оказаться дома. Оба уставшие, вспотевшие, они остались в зале одни, пока другие ребята уже скрылись в раздевалке. Чимин не особо хотел прямо сейчас идти к остальным. Он чувствовал себя немного неуютно в их компании, постоянно ловя на себе странные, затяжные взгляды, которым не мог дать никакого объяснения. Или же усиленно делал вид, что не понимает с чем они связаны. Эти новенькие, которые пришли с кастинга полтора месяца назад и совсем не знали Чимина — будто видели его насквозь. И если раньше Чимина подобные вещи бы взбесили, то сейчас заставляли грузиться и переживать. Давал ли он им повод для того, чтобы так на него смотрели? Не поступал ли он как-то некрасиво по отношению к этим первокурсникам? Чимину хотелось бы думать, что никаких поводов нет, но на самом деле, где-то в глубине души, он понимает, что сам виноват во всем этом.       Хосок поворачивается к нему с заботливым, но совершенно уставшим взглядом, наполненным чем-то еще — не особо хорошим, ранящим, но Чимин пока что не может понять, что именно его смущает в этом выражении лица больше всего. Возможно, Чон просто уставший, а возможно... — Я хотел сказать про вечеринку. Нас с Чонгуком не будет, извини. — Не извиняйся, — он улыбается своей лучистой улыбкой, пускай и какой-то измученной, и подходит ближе, чтобы похлопать Чимина по плечу, — свои планы все-таки? У влюбленных птенчиков намечается романтический ужин? — Родители пригласили провести праздник с ними. Мы поедем к ним, — Чимин врет даже не задумываясь. Он совсем не планировал этого, его слова вылетают раньше, чем он успевает их осмыслить. Блондин старается держать лицо, но внутри себя мечется от непонимания, — зачем он это сделал? Почему он просто не сказал правду, ведь в ней нет ничего зазорного.              Парень напротив понимающе кивает и отстраняется. — Все правильно. Праздник все-таки семейный. Жду тогда счастливых домашних фотографий.       Чимин лишь мычит в ответ и кивает, чувствуя, как его лицо начинает покрываться стыдливым румянцем. Он совсем не хотел обманывать Хосока, но и правду ему сказать он не мог. И он сам не может сформулировать для себя настоящую правду, настоящую причину, по которой он отказывается от этой студенческой традиции. Было ли это действительно его желание? Был ли это страх повторения того, что случилось не так давно, после посиделки с друзьями за игрой в настолки? Или же кроется в этом что-то более темное, что Чимин в упор отказывается развидеть? — Пошли переодеваться. Завтра у нас всех тяжелый день.       Хосок первым уходит в раздевалку, давая Чимину немного времени побыть наедине со своими чувствами. Блондин наблюдает, как из двери начинают выходить уже переодевшиеся ребята, и стремится быстрее последовать их примеру, не желая оставаться наедине со своим очередным витком переживаний. Пусть лучше он еще немного побудет в окружении осуждающих взглядов, чем будет смотреть на себя так же, но изнутри.

31.12.2015

      Как и планировалось, они остаются дома, чтобы провести этот праздничный вечер наедине, в окружении своей любви, теплого пледа и какого-нибудь новогоднего праздничного поздравления по телевизору. Ничего лишнего, только вкусно пахнущая курочка в духовке, приготовленная по рецепту матери Чимина, и они вдвоем.       Родители Чимина действительно звали их к себе. Мама звонила вчера и предлагала приехать, изъявила желание познакомиться с парнем своего сына, но Чимин неловко отказался, сказав, что пока что не готов. Он любил своих родителей, доверял им и знал, что Чонгука они примут как родного, но ему действительно казалось, что прошло еще слишком мало времени. Он и сам не мог с уверенностью сказать, что хорошо знает Чонгука, поэтому бежать знакомить его со своей семьей, — как будто нечестно даже по отношению к себе.       Поэтому было решено, что этот новый год они проведут наедине. Оставлять Чонгука одного Чимин наотрез отказался, — младшему некуда было податься, в Неваду он бы точно не рванул на пару дней. А встречать праздник в одиночестве слишком тоскливо и неправильно, по мнению Чимина. Чонгук не спорил, даже не пытался из вежливости уговорить на поездку к родителями. Принял как данность, со счастливой улыбкой на лице.       Стоит сказать, что всего за пару дней совместной жизни квартира сильно преобразилась. Теперь в каждой комнате был след Чимина, какие-то его вещи, буквально кричащие, что Чон здесь больше живет не один. На многих полках появились новые предметы, в шкафу у блондина теперь были свои собственные отсеки для одежды. К цветам Чонгука, стоявшим на подоконниках, присоединились цветы Чимина, — более яркие и прихотливые в уходе. Пространство стало уютным и живым, чего раньше не было, когда Чимин был здесь всего лишь гостем. Все эти мелочи создавали в квартире атмосферу обжитости, и Чонгук даже не протестовал, что его выверенный систематический порядок был так нарушен. Возможно, ему даже нравилось, раз ничего против он не говорил.       Рука Чонгука теплым грузом покоится на талии Чимина, пока они смотрят очередную новогоднюю передачу с выступлениями артистов государственного уровня. Они редко перешептываются, обсуждая происходящее на экране, но в целом между ними хранится мерная тишина. Лишь периодически блондин заглядывает в телефон, когда становится совсем скучно.       А ему было скучно. Такой яркий счастливый праздник Чимин привык отмечать совершенно по-другому. Когда он еще учился в школе, — семья всегда устраивала шумный вечер, приглашая друзей семьи, у которых тоже были дети. Они пели вместе песни, танцевали, выходили на улицу, чтобы запустить салют. Когда Чимин вырос и переехал учиться в университет, — в его жизни появились традиционные вечеринки с алкоголем, клубными танцами и дурацкими конкурсами от организаторов. В прошлом году он выиграл бутылку шампанского за то, что единственный смог прочитать состав дезодоранта задом наперед, будучи ужасно пьяным.       По сравнению с этими воспоминаниями то, что происходит сейчас — слишком серое, непривычное, и даже уют и тепло, ощущающиеся благодаря Чонгуку, не перекрывают эту элементарную тоску по чему-то безвозвратно утраченному. Сейчас, когда он лежит на диване в гостиной и прижимается своим плечом к плечу любимого человека, ему очень хочется оказаться в кругу шумной компании, быть уже изрядно пьяным и просто танцевать под громкую музыку, не думая о том, что будет завтра. Это всегда было его стихией. И сейчас, тоскуя об этом, он уже не брал в счет то, что произошло в анти-кафе, не вспоминал того гнетущего молчания от Чонгука. Он просто жалел, что пару дней назад, в коридоре университета не ответил на вопрос Чонгука «да, мы пойдем». Испугавшись того, что тяжелым грузом лежало на нем целую половину декабря, сломленный тяжелой учебой и изнурительной подготовкой к выступлению, он поддался своей слабости и нашел самый простой из всех возможных вариантов — закрыться от мира, чтобы не допустить повторения того, что случилось лишь единожды и не факт что повторилось бы снова.       Чимин поджимает губы, просматривая сторис в инстаграме. Многие его одногруппники постят видео с той вечеринки и как им там весело. Они громко поют, смеются и танцуют. Будто кричат Чимину, что он самый последний трус, решивший спрятаться под плед, вместо того, чтобы разделить с ними эти прекрасные моменты студенческой жизни.       Блондин еще раз свайпает пальцем и на его экране вспыхивает история Тэхена: он совсем не выглядит опечаленным их ссорой, которая произошла относительно недавно. Он уже изрядно пьян, весел и танцует в кругу с их общими знакомыми. Хосок что-то кричит ему в ухо и Тэхен громко смеется, — заливисто, закидывая голову немного назад от сильного приступа веселости, накатившего от каких-то слов, которые Чимин не смог расслышать. — Хей, ты чего? — голос Чонгука доносится откуда-то выше, и Чимин тяжело вздыхает на этот вопрос, оставляя его без ответа. Он просто листает дальше, продолжая просматривать видео с вечеринки. Плечом блондин чувствует, как младший немного меняет положение, чтобы ему тоже было видно происходящее на экране. — Они хоть половину знают из тех, кто там есть? — его голос немного насмешлив, что в моменте нервирует Чимина, и он недовольно кривит губы, продолжая листать. Истории наконец сменяются на его одноклассников из родного города, где постят различные путешествия и семейные ужины, и Чимин наконец убирает телефон, аккуратно положив его на пол возле дивана. — Во всяком случае, им там весело, — с новым вздохом произносит Чимин и выпрямляется, немного отстранившись от парня. Он не пытается вложить в эти слова какой-то подтекст, но хмыкнувший Чонгук явно расценивает это иначе. — Мы можем присоединиться к ним, если тебе тут скучно, — его голос звучит слишком холодно, от чего Чимин ежится и наконец переводит взгляд на Чонгука. Тот немного хмурый, смыкает брови к переносице, — я все понимаю. И ребята поймут, если мы присоединимся посередине празднования, — его голос тут же становится более мягким. Он приближается к Чимину снова и аккуратно убирает выбившуюся прядь волос назад, открывая лоб. — Я понимаю, что тебе тяжело дается спокойное нахождение со мной наедине, когда ты привык к этому хаосу, что сейчас там творится. Я не заставлял тебя быть здесь со мной сейчас. Это твое решение, и я его принял. Точно так же, как и приму решение пойти сейчас туда, если ты этого хочешь.       Чимин хмурится на такие слова еще сильнее, но понимает, что ранят его совсем не речи Чонгука, а то насколько по-скотски он сам поступает со своим парнем. Вместо того, чтобы радоваться их уединению, Чимин ищет утешения в этих тупых видео в своем телефоне и смотрит на то, как весело другим. Вместо того, чтобы самому создать это «весело» между ними. Блондин поджимает губы, и его лицо становится сожалеющим, виноватым. Он сам тянется к Чонгуку и крепко обнимает его за плечи, утыкаясь носом ему в шею, пытаясь отогнать от себя накатившие неприятные чувства. Он должен быть счастлив рядом с Чонгуком. И он правда счастлив, но тоскливые чувства, которые он сам же и провоцирует, не дают ему насладиться этим спокойным вечером.       Чон аккуратно обнимает в ответ и успокаивающе гладит по спине, стабилизируя, приземляя. Он дома. Там, где Чонгук — его спокойная гавань, готовая укрыть его от всех бурь, что творятся во внешнем мире. От всех тревог, которые могут выкатиться в рвоту где-то в подворотне. От ненужных конфликтов, которые могли бы зародиться между ним и каким-нибудь парнем из танцевальной студии под градусом алкоголя, когда язык слишком развязан. Чимин прекрасно знает, что у его команды есть много вопросов к нему, которые они пока что старательно держат в себе, но алкоголь может сыграть с ними страшную шутку. — Нет, я никуда не хочу. Я рад, что провожу это время только с тобой, — наконец произносит Чимин, и с этими словами будто приходит какое-то умиротворение, принятие сложившейся ситуации. Он сам загнал себя в эту обстановку и он не должен на нее жаловаться. Он может ее принять и вывернуть в свою пользу, сделав ее более комфортной и желанной.

10.01.2016

      Их дни смешиваются в единое месиво рутины. Тренировки Чимина, на которые он все неохотнее ходит. Университет, куда они приезжают и, практически всегда, уезжают вместе. Тренировки Чонгука, на которых он начал зависать чаще, потому что у него близились серьезные соревнования. Чон не особо хотел участвовать, все еще считая, что плавание — это его хобби, но его буквально упросили, не желая упускать такой талантливый экземпляр.       Практически каждый день они заезжают к Чимину в квартиру и собирают еще немного вещей. И вот сегодня, когда они в очередной раз здесь, квартира их встречает практически голыми стенами. Здесь оставалось собрать совсем немного и можно будет отдать ключи хозяйке. Теперь она стала практически такой, какой Чимин ее нашел в объявлении, когда они с родителями решали, где ему стоит жить в процессе обучения. Безжизненная, со старыми обоями конца прошлого века, с плохо закрывающейся форточкой на кухне. Признаться честно, ему тоскливо от того, что это место, которое он целых два года называл домом, скоро станет ему совершенно чужим, — он отдаст ключи хозяйке и больше не сможет переступить порог. Но было в этом и что-то приятное, притягательное. Это означало, что квартира Чонгука станет бесповоротно и его домом тоже. Он не будет разделен на две квартиры и единственное место, куда ему можно будет вернуться — объятия Чонгука. Это правда грело душу.              Чимин держит в своих руках статуэтку, которую привез еще из родительского дома. Его первый танцевальный трофей, который, — как ему казалось, — приносит ему удачу. Все его награды и грамоты все так же пылятся у его родителей, но эта статуэтка — всегда была для него особенной. Самой первой. Чонгук, что занимался складыванием постельного белья в коробку, замечает затихшего парня и подходит к нему со спины, заглядывая через плечо. — Красивая, — тихо, чтобы не напугать, произносит Чон, аккуратно укладывая свои руки блондину на плечи — знак поддержки и опоры. Чимин шумно выдыхает, отставляя статуэтку обратно на полку, и поворачивается так, чтобы можно было заглянуть в глаза брюнету. Его собственное лицо серьезное, как после длительного мозгового штурма, приведшего к стойкому решению. — Я ухожу с танцев.       И эти слова повисают в воздухе, словно выстрел, оставляя после себя свистящую тишину, прерываемую лишь двумя тяжелыми дыханиями. Чимин сжимает ладони в кулаки, чтобы унять дрожь, появившуюся от одних лишь этих слов. Крутить фразу в голове оказалось намного легче, чем сделать ее практически осязаемой и бесповоротной. Она неприятной горечью оседает на языке, во рту от этого вяжет, и Чимин хочет сказать, что он на самом деле пошутил. Что это просто дурацкая мысль, которая вырвалась раньше, чем он успел ее обдумать. Вот только это будет чистой воды враньем, и в первую очередь — самому себе. Потому что блондин думает об этом уже две недели и больше не может оттягивать неизбежное. Но только сейчас до него самого доходит весь крах произнесенной фразы. Он неотрывно смотрит на встревоженное лицо напротив, на то, как Чонгук явно пытается подобрать слова, но так ничего и не говорит, видимо понимая, — адекватных слов для этой ситуации нет. Чонгук за время их знакомства давно уже уяснил, что его возлюбленный жить без танцев не может. — Что случилось? — наконец тихо спрашивает младший и позволяет Чимину повернуться до конца, тут же укладывая руки ему обратно на плечи. — Тебя там кто-то обидел? — Нет, никто меня не обижал, — он тихо хмыкает, опустив голову. Из его груди вырываются сдавленные смешки, нервные, — просто… все эти новенькие, которые пришли с кастинга... я им не нравлюсь. И я это ощущаю по их… взглядам? То, как они временами смотрят на меня… — Они просто тебе завидуют. Ты талантлив, и они прекрасно это понимают. — Нет. Они завидуют не моему таланту, — он вглядывается в глаза напротив и замолкает. Не потому что не знает что сказать, а потому что в очередной раз пытается себе в мыслях доказать, что сказанное им дальше — действительно "причина". — Они завидуют моему положению. Тому, как ко мне относится Хосок. Их бесит, что я пропускаю тренировки, но все равно остаюсь в основном составе. — Просто забей на них? Какая разница, что они думают? — Их раздражение переходит и на Хосока, — блондин сам зарывается в чужие объятия и прижимается щекой к плечу, тяжело выдыхая. Он думал, что если скажет свое решение вслух, станет легче. Что дрянные мысли его отпустят, и он сможет вдохнуть полной грудью. Но со сказанным пришло осознание и стало только хуже. Чимин пытается найти в объятиях Чонгука утешение, защиту. Он ведь правда хотел забить и делать вид, что ничего не происходит. Прям так, как Чонгук ему и предлагает сделать это сейчас. Вот только с каждой новой репетицией атмосфера вокруг только сильнее давила на него, не давая просто игнорировать это. — Его тоже бесят мои пропуски. Он не говорит это напрямую, но я вижу, что его отношение ко мне изменилось. Либо я возвращаюсь к постоянным тренировкам и больше не позволяю себе пропуски, либо… либо мне стоит уйти. — Мне поговорить с ним? — совсем тихо произносит Чонгук, крепко сжимая своего парня в объятиях, успокаивающе проходясь ладонью по его спине. — Объясню ему в чем дело. У тебя скоро начнется сессия, сейчас самые сложные пары. — Как и у всех. — Ты устаешь, он должен понимать это.       Чимину хочется сказать, что это никак не связано между собой. Что его сложные пары совсем не мешают его танцам, и единственная помеха — это сам Чонгук. Но сказать это — тоже самое, что признать эту истину и для себя самого. А Чимину совсем не хотелось в это верить. Потому что эти отношения, которые с каждым днем становились все прочнее и делали блондина действительно счастливым, никак не могли быть причиной для подобных потрясений. Чимин совершенно не хочет связывать эту светлую сторону своей жизни с ее упадками и кризисами. Поэтому он не произносит это, заменив таким же тихим: — Нет, не нужно, — он плотнее вжимается в плечо Чонгука и утыкается в него носом, шумно вдыхая ставший родным запах, — я думаю, что стоит заканчивать с этим. Я не смогу заниматься танцами вечно, так что рано или поздно это бы случилось, — его ладони крепче сжимают ткань толстовки на спине юноши, — зато у меня будет больше времени на тебя и на учебу. Есть и свои плюсы. — Ты точно в этом уверен? — Чонгука мягко отстраняет Чимина за плечи от себя, чтобы еще раз взглянуть в его глаза и убедиться в уверенности сказанных слов. — Это не тот случай, где ты сможешь потом быстро передумать и все переиграть. Это серьезно, мы оба с тобой знаем Хосока и его отношение к подобным выпадам. — Да, уверен, — Чимин говорит с поражающей его самого четкостью, без каких-либо колебаний, хоть и чувствует, как предательский комок в горле трясется, предвещая накатывающую панику. Он проглатывает ее ради себя и Чонгука, расстроенного такой новостью, кажется, не меньше самого Пака. Они озадачены оба, и их объятия, следующие за последним уверенным словом Чимина — печать этому решению, принятому путем долгих размышлений и взвешиваний. Блондин сам принял это решение, долго вынашивал его, оценивал ситуацию и в итоге понял, что оно — единственное верное для сохранения своего благополучия. Ему не нужно место, где он будет постоянно испытывать тревогу и переживать за чувства других. У него нет возможности исправить эту атмосферу внутри, кроме как самостоятельно из нее выйти и дать возможность другим людям занять его место в творческой среде.       Он будущий лесовед, которому танцы не нужны. Именно этим он и подчеркивает это решение для себя самого. Не тем, что так будет удобнее для них с Чонгуком, не тем, что его перестанут тревожить чужие взгляды, а тем, что все это — просто сложившиеся предпосылки для его решения в пользу своей будущей профессии. — Хорошо, — проводит черту Чонгук, наконец отпуская парня из своих объятий, — давай закончим с вещами, тут осталось совсем немного, — он возвращается к коробке, которую до этого собирал, а Чимин разворачивается обратно к статуэтке, что все это время стояла на полке и наблюдала за этим предательством его творческой стороны личности.

12.01.2016

— Подожди, ты же сейчас шутишь, верно? — голос Хосока звучит встревоженным, а его лицо становится в какой-то степени даже паническим. Очевидно, что услышать от Чимина в утро понедельника «я ухожу с танцев» — это не то, чего бы он хотел. И дело совсем не в том, что Чон теряет значимую единицу в своем коллективе. Дело в том, что он прекрасно знает Чимина как друга, как человека, который горит своим увлечением. И теперь, слушать его отказ от всего этого — очень странно и не объяснимо. — Я, может, ослышался? — Нет, Хосок, я действительно ухожу из коллектива, — произносит Чимин и сжимает ладони в кулаки, пряча их в карманах своей сиреневой толстовки. У него дрожит голос, но он не может этого исправить, как бы сильно не пытался, говоря более медленно, понизив его, — это взвешенное решение, которое я обдумывал длительное время. Рано или поздно мне пришлось бы это сделать. — Почему? — рыжий повышает голос, и Чимин от этого немного съеживается. От этого напора. — В чем вообще проблема? Столько людей на протяжение всей своей жизни занимаются танцами, а ты не можешь? — Это все не серьезно, Хосок… у меня не будет времени на танцы, когда я буду заниматься сохранностью лесного массива. — Но сейчас оно у тебя есть! — он делает шаг в сторону Пака и тот тут же делает шаг назад, чтобы сохранить дистанцию. — Я не узнаю тебя, Чимин. Сначала ты начал пропускать, а теперь решил уйти? И чем ты будешь заниматься? Просто сидеть дома? Корпеть над учебниками день и ночь? — Какая разница? — голос Чимина тоже повышается и их разговор переходит в самый настоящий конфликт.       Чимин надеялся, что этот разговор пройдет спокойно. Что он просто скажет о своем решении и его молча примут. Но сейчас, когда его пытаются переубедить, когда пытаются в чем-то уличить, — ему становится действительно тяжело все это вынести. Решение, принятое с огромнейшим трудом, вдруг снова вспыхнуло красным вопросом в голове «ты точно в этом уверен?» И Чимин понимает, что он не уверен. Понимает, что сейчас собственными руками вырывает из своей жизни целый кусок и... для чего?

"Для Чонгука"

      Чимин поджимает губы от этой мысли. Чонгук в этом точно не виноват. Старший никогда не был ведомым, все что он решил — это только последствие его действий, которые он совершал по своему собственному желанию, а не по чьей-то прихоти. И танцы он начал пропускать, потому что увлекся своей влюбленностью. И пары прогуливать, потому что он умница и сможет наверстать упущенное. Чонгук был лишь небольшой причиной, ради которой Чимин каждый раз принимал взвешенное решение, полностью давая себе отчет о последствиях. — Мне это все надоело, ясно? — выдает по итогу Чимин, разводя руками, — мне больше не комфортно в этом коллективе. Я уважаю тебя, уважаю все, что ты делаешь, но… мне пора идти дальше. Я не могу вечно заниматься этой детской ерундой, — все эти слова больно проезжаются по Хосоку. Чимин не думает о том, что говорит. Он просто обижен этим допросом, этим желанием изменить его собственное решение. Попыткой переубедить. — Детской ерундой? — совсем тихо произносит Хосок, и замолкает на долгие, молчаливые несколько минут. Он внимательно смотрит на своего друга, пытаясь найти в глазах напротив отрицание всех этих слов. Но Чимин взгляд отводит, не в силах вынести эту конфронтацию. — Это не твои слова. Я не понимаю, что с тобой происходит. Может… тебе нужна помощь? Что-то случилось, с чем ты не можешь справиться? — от этой заботы у Чимина сжимается сердце, и он отходит еще дальше, спиной сталкиваясь с железным шкафчиком. Взгляд бегает между их ногами, не в силах смотреть на лицо Хосока, такое взволнованное, словно Чимин не говорил только что отвратительных слов, ранящих его. — У меня все нор… — Тэхен!       Чимин не успевает договорить, потому что громкий голос Хосока его перебивает. Блондин тут же голову вскидывает и цепляется взглядом за своего бывшего лучшего друга, который в это время, видимо, проходил мимо, и его остановил Чон, перехватив за плечо. Брюнет окидывает их немного непонимающим, растерянным взглядом, но быстро фокусируется на Чимине и… ничего. Нет злости, раздражения, просто некое принятие и пустота. Усталость. — Скажи ему! — снова восклицает танцор и несильно дергает юношу за плечо. — Он совсем с ума сошел. — Что ему сказать? — Он решил уйти из танцев! Вы же друзья, переубеди его. — Не нужно его переубеждать, — все тем же спокойным голосом произносит Тэхен, смотря на Чимина анализирующим взглядом, — у него сейчас другие приоритеты, на которых он решил сфокусироваться, — он говорит это, а взглядом будто пытается найти то, за что сможет зацепиться и понять — как ситуацию обернуть в другую сторону. Но, видимо, не находит и отворачивается к Хосоку. — Успокойся. Думаю, если вам в будущем понадобиться его помощь, он не откажется.       Чон разочарованно выдыхает и убирает руку от Тэхена, снова смотрит на Чимина, поджав губы. Он глядит на него несколько секунд, прежде, чем набрать в легкие побольше воздуха и кивнуть наконец, соглашаясь с этим решением. — Ладно, — совсем безлико произносит Хосок, поправляет лямку рюкзака на своем плече, — если вдруг что, я буду рад, если ты захочешь вернуться. Расписание ты знаешь, — он разворачивается и уходит, даже не дав Чимину что-то сказать в ответ. И от этого блондин теряется еще больше, а чувство вины обволакивает сильнее, заглушая все то возмущение, что было в нем ранее. Он переводит взгляд на Тэхена и слабо ему улыбается, в качестве благодарности. — Спасибо… — Что дальше, Чимин? Переедешь к нему и позволишь закрыть себя на ключ? — голос у Кима холодный, совсем незнакомый, и даже та кроткая улыбка с лица Чимина сползает. — Мы уже две недели живем вместе. — Хах… а он шустрый, — Тэхен усмехается нервно, глухо. Подходит немного ближе, чтобы дальше говорить тише, слышимо только для них двоих, — ты все еще счастлив?       Чимин поднимает голову, смотря встревоженно. Он счастлив. Конечно он счастлив. Чонгук буквально делает его жизнь счастливее. Но слова застревают в горле, а Тэхен уходит, так и не получив ответа на свой вопрос.

14.01.2016

      Как бы это грустно не было, но дни смешались в одно сплошное полотно серого оттенка. Чимин не хотел признаваться даже самому себе, но он действительно скучал по танцам. Скучал по своему забитому расписанию, когда не хватало времени даже нормально сесть и поесть между делами. Скучал по активностям, по своим друзьям… по Тэхену. После того, как четыре дня назад, Чимин порвал с танцевальной студией, он начал скучать по лучшему другу только сильнее. Потому что теперь времени на самоистязания было предостаточно.       Он думал, что у него будет больше времени на учебу и Чонгука. И это действительно так. Теперь ему не нужно было до ночи сидеть за семинарами, он успевал их сделать до вечера. Теперь у него было много свободного времени для того, чтобы гулять с Чонгуком по городу, смотреть глупые сериалы, обниматься и есть мороженое, несмотря на январь за окном. У него было время. А у Чонгука его не было. Потому что это Чимин порвал со своей прошлой жизнью, в то время как Чон продолжал жить так, как это было и до появления блондина в его жизни. Он все так же учился, все так же занимался плаванием, все так же иногда задерживался, чтобы посидеть в баре с ребятами из команды. Он не перестроил свою жизнь под Чимина, а лишь позволил парню стать ее частью. И это было критической проблемой.       Раньше Чимин не замечал, насколько мало времени они проводили с Чонгуком вместе. Когда оба были загружены, — их воссоединение казалось теплым и уютным. Объятия после тяжелого учебного дня, просмотр серии какого-нибудь сериала перед сном. Быстрый секс с утра, потому что потом не факт, что будут время и силы. Торопливый завтрак после, перед тем как ворваться в очередной день, загруженный делами. Теперь же он чувствовал себя собакой, которая ждет, когда хозяин вернется и выделит крупицу своего внимания. — Я дома! — слышится из соседней комнаты, и Чимин медленно переводит взгляд в сторону прихожей. Он уже несколько часов сидел на диване и смотрел передачу по телевизору, на самом деле смотря сквозь. Он не понимал, что происходит на экране, — слишком сильно была забита голова дурными мыслями.       Чимин потирает сонные глаза: он проснулся не так давно от неглубокой дремы, которая и вчера, и сегодня накатывала на него от безделья. В первые дни он этим не страдал, видимо восприняв свободное время как возможность отдохнуть, но сейчас… сейчас этот отдых будто утомлял его только сильнее.       Чимин откидывает плед в сторону, наконец поднимаясь с дивана. В прихожей он встречается взглядом с Чонгуком, который только избавился от куртки и обуви. Он холодный, но Чимин все равно его быстро обнимает в приветственном жесте и чмокает в щеку. Юноша обнимает в ответ, мажет губами по щеке. Чимин чувствует его улыбку своей кожей и перенимает ее на себя, — тоже кротко улыбается, отстраняясь. Его взгляд опускается ниже и натыкается на пакет из супермаркета. Там продукты, длинный батон торчит. Его любимые конфеты в кульке, кажется, проглядываются ближе ко дну пакета. — Я заехал в магазин, все равно по пути было. Извини, не попросил список, возможно что-то и забыл, но вроде самое важное взял, — быстро объясняет Чонгук еще до того, как старший успеет задать вопрос. Он подхватывает пакет с пола и идет в сторону кухни, пока Чимин, еще немного вяло после сна, плетется за ним следом. — Мы же собирались вместе съездить на выходных, — немного хрипловато произносит Пак. Он как-то заторможено наблюдает за своим возлюбленным, как тот размещает пакет на столе и начинает его разбирать, убирая продукты по местам. В кухне пахнет, совсем немного, хлоркой, — так всегда пахнет, когда Чонгук возвращается с тренировки. Чимину этот запах нравится, но сейчас… сейчас почему-то тошнит. Почему-то к горлу подкатывает неприятный комок раздражения, и Чимин не может понять — почему. — Какая разница? — Чонгук застывает с этим тупым батоном в руках и смотрит точно в глаза блондина. Он немного хмурится, сразу подмечая недовольство на чужом лице. — Мне было по пути. Или я не могу заехать без тебя в магазин? — Но мы договорились, — старший хмурится в ответ и непонятно, на слова Чонгука или на то, что его собственный голос звучит слишком странно для него самого, — как-то холодно и обиженно, будто его отлучили от чего-то очень важного, — мы только вчера об этом разговаривали и решили, что поедем вместе в воскресение. — Я не пойму. Ты не доверяешь мне покупку продуктов что ли? — Чонгук как-то странно усмехается и откладывает батон в сторону. Подходит ближе и протягивает руку к Чимину, видимо чтобы погладить по щеке, но тот дергается от него как от огня, а его взгляд становится более враждебным. — Да что с тобой? Что-то случилось? — Нет. — Тогда в чем проблема? Когда я уходил на тренировку, у нас, вроде, все было нормально. — У нас и сейчас все нормально, — Чимин дергает плечом, будто пытается откинуть от себя собственное же недовольство. Он проходит мимо парня, к холодильнику. Открывает его, заглядывает внутрь, в то же время не видя там абсолютно ничего. Этот жест просто для того, чтобы разорвать взгляд, чтобы занять себя чем-то и окончательно не сорваться, не сказать что-нибудь… — Кроме того, что ты наплевал на наши совместные планы и сделал так, как тебе хочется, — гадкое… Чимин закусывает нижнюю губу, потому что вырвалось. Потому что он явно не хотел подогревать конфликт, который можно было придушить в зародыше.              Чонгук молчит. Долго молчит. Блондин не видит его лица из-за открытой дверцы холодильника, но уверен, что парень испытывает ту же смесь чувств, что и он сам. Возможно, еще острее, еще ядовитее, чем внутри самого Чимина. Он слышит, как младший вздыхает и отодвигает стул, видимо, чтобы сесть на него. — Давай поговорим, — наконец произносит Чонгук. Он шуршит пакетом, и Чимин закрывает дверцу, чтобы наконец увидеть, — что там делает его возлюбленный. Он достал тот самый кулек с конфетами, будто собирался сейчас задобрить Пака, как животное, которого можно приручить лакомством. И, возможно, это не так, но воспаленный непонятной обидой мозг Чимина воспринимает такой жест именно с таким помыслом, а не с каким-то более здоровым, нормальным для людей в отношениях, — сядь. — Все нормально. — Сядь на стул, — повторяет Чонгук немного тверже, и Чимин, сам того не хотя, садится напротив. Чонгук протягивает к нему пустую руку и берет ладонь блондина, мягко ее обхватывая своей. Его лицо тут же смягчается, он смотрит глазами, полными любви, и Чимину стыдно за эту детскую истерику. Стыдно за то, что он вообще позволил себе такое поведение на пустом месте. — Тебя так задело то, что я поехал без тебя?       Чимин смотрит на их руки и не знает, что ответить. Задело ли его? Вряд ли, они ведь и раньше занимались какими-то домашними делами раздельно. Но почему тогда ему стало в моменте так обидно, будто самый дорогой человек его предал и бросил? Дело ли в обещании? Дело ли… в скуке? — Нет, я просто… — Просто хотел поехать вместе. — Наверное… — Если я съездил без тебя, это не значит, что в воскресение мы не сможем вместе сделать что-то другое, — Чонгук ласково поглаживает чужую ладонь большим пальцем и пытается заглянуть в глаза Чимина, пока тот всячески отводит взгляд куда-то в сторону, — мы найдем занятие куда более интересное, чем просто ходить между стеллажами и выбирать туалетную бумагу.       Чимин тихо прыскает со смеху. Да, не особо веселое занятие для пары, которая только погружается в бытовуху. Он наконец переводит взгляд на Чонгука и видит его такую теплую улыбку, от которой в сердце щемит. Наверное, он не заслуживает такого хорошего парня. Первый кризис безделья успешно нейтрализован.

16.01.2016

      Вот только второй подкрался слишком близко и неожиданно. Как для Чонгука, так и для самого Чимина, который, кажется, перестал понимать даже самого себя, не то что окружающий мир. Вся неделя для него получилась настолько смазанной, что он бы не смог ни за что зацепиться, если бы его попросили подвести итоги прожитых пяти дней. Сейчас уже был вечер пятницы, а у него не произошло абсолютно ничего. Если раньше он постоянно рассказывал о веселых моментах с репетиций, обсуждал тупые мемы с Тэхеном, то теперь… белый лист, который никто не хочет марать. Может быть Чонгук и пытается сделать это своей любовью, но Чимин, почему-то, не воспринимает ее как что-то радостное. Скорее просто как приятный фон, не дающий окончательно погрузиться в апатию.       В макларене, как и всегда, пахнет автомобильной вонючкой с запахом какого-то морского бриза. Чонгук плохо относится к резким запахам, поэтому никаких цветочных или цитрусовых ароматов. Говорит вечно, что море успокаивает. И это странно, учитывая, что они едут в машине, которой нужно всего три секунды, чтобы разогнаться до сотни.       За окном проплывают абсолютно те же, что и каждый день, пейзажи. Местная забегаловка, в который тусит половина университета после пар, не желая самостоятельно себе что-то готовить. Следом — магазин бытовой химии. Если поехать дальше до поворота, то можно будет доехать до клуба, где устраивают студенческие вечеринки, но они заворачивают немного ранее, сворачивая на улицу того небольшого количества двухэтажек, где и находится квартира Чонгука.       На самом деле, только благодаря Чонгуку, Чимин наконец понял, насколько же был маленьким этот городок. Когда постоянно передвигаешься пешком, он кажется больше, а расстояние между точками — намного дальше друг от друга. Теперь же, спустя два месяца постоянной езды на машине, — город кажется мизерным. От квартиры до университета — десять минут, и то потому что университет находится на холме, на самой окраине городка. От кафе до квартиры не более пяти минут. До магазина — что-то в районе трех. Больше времени занимает разогрев автомобиля, нежели путь на нем. Чимину дурно, что он обращает внимание на это, а не на то, что на соседнем месте — любимый человек.       Он прижимается щекой к холодному стеклу, наблюдает за смеющимися старшекурсниками, пока они стоят на красном свете светофора. Из-за музыки и шумоизоляции авто не слышно о чем те разговаривают, но по лицам видно, — им очень даже весело. — Может, в кино сходим? — предлагает тихо Пак, наконец отлипая от стекла и поворачиваясь к Чонгуку. Тот задумчиво смотрит на дорогу, но слова Чимина его будто выдергивают, заставляют на миг повернуться, чтобы встретиться взглядом. — Как помнишь… мы ходили до того, как начали встречаться? Было весело.       Чонгук думает всего пару секунд, прежде чем ответить: — Там сейчас всякую ерунду новогоднюю крутят. Может, лучше дома что-нибудь глянем? — он поворачивается обратно к дороге и машина трогается с места. Его голос — совершенно незаинтересованный такой идеей, и Чимина это ранит куда сильнее, чем отказ. — Там «Элвин и бурундуки». Новую часть начали крутить пару дней назад. Могли бы пойти посмеяться, — продолжает блондин, откинувшись на спинку сидения. Он продолжает, хоть уже понимает — это безнадежно. За два месяца он успел уяснить. — Чонгука тяжело переубедить в чем-либо. — Тебе пять, чтобы ходить на такую глупость? — Мне нравится этот фильм, — фыркает Чимин тут же, буравит взглядом Чонгука и тот ежится, будто кожей чувствуя этот взгляд, — ты может просто стесняешься со мной на людях появляться?       Чон нервно смеется с этого. Заворачивает на парковку возле дома и быстро занимает место, глушит мотор. На его лице расплывается улыбка, так и говорящая «ну что за глупости ты говоришь», такая теплая и забавная, словно Чимин действительно сказал какую-то ересь. Вот только Чимину теплее от этого не становится, а будто сильнее обижает. Потому что его слова воспринимают как шутку, хотя он действительно переживает из-за этого. — Не говори ерунды, — совсем нежно произносит младший и щелкает Чимина по носу, приближаясь к нему немного, — мне просто уютнее с тобой дома, наедине. Когда нам никто не сможет помешать. — Нам и в кино никто бы не мешал, — огрызается старший и отмахивается от чужой руки как от мухи, — я устал сидеть дома, Чонгук. — А я устал после учебы, Чимин, — тут же парирует юноша и тяжело вздыхает, отстраняясь, откидываясь на свое сидение, — ты же знаешь, что у меня сейчас подготовка к соревнованиям. Я не хочу свободный день тратить на тупой фильм в зале, где куча народу. Мы можем заказать пиццу, развалиться на диване и самостоятельно выбрать то, что будем смотреть. Какая разница-то? — он нервно зачесывает челку назад, смотря теперь куда-то в сторону, лишь бы не на Чимина, и старший понимает: для них обоих этот разговор — некомфортный. Хоть что-то они разделяют. — Там слишком много людей, я не хочу, правда.       Чимин хочет ответить. Ответить так, чтобы они поругались. Хочет сказать, что тогда он сходит один, раз уж Чонгук устал. Но сказать это — распалить конфликт сильнее и ударить по самому больному, — Чонгук боится, что его оставят. А это будет выглядеть именно так. И это именно то, чего Чимин не хочет показывать больше всего. Потому что он не хочет бросать его, как бы иногда не было тоскливо по его прежнему укладу жизни. И ему хочется устроить скандал, потому что для него есть огромная разница между «фильм дома» и «фильм в кино», но ради эмоциональной стабильности Чонгука он этого не делает. Хотя Чимину безумно обидно, потому что пока Чонгук готовится к соревнованиям, он пересчитал все ромбики на обоях в гостиной и, кажется, залил один из цветов на подоконнике. Потому что ему хочется куда-нибудь выбраться, что никак не связано с домом или университетом. Но несмотря на все это, меньше всего на свете ему хотелось бы ранить своего парня и поселить в его голову мысль о гипотетической разлуке. Возможно, он требует слишком многого здесь и сейчас. Он был в той ситуации, когда репетиции занимают все силы, когда ничего не хочется, кроме как завалиться в кровать и оставшееся время провести среди подушек. Поэтому он не давит, а просто отступает. Дальше будет лучше. На следующей неделе соревнования Чонгука закончатся, и они наконец куда-нибудь выберутся и нормально проведут время. — Фильм выбираю я, — все еще с налетом раздражения, но не так резко, отвечает Чимин, и Чонгук тут же тянет его за предплечье к себе, чмокает быстро в щеку. — Все что угодно, солнышко.       Чимину, на самом деле, уже никакого фильма не хочется. Но он понимает, что нужно просто подождать. Мир не крутится только вокруг его «хочу». Второй кризис тоски задушен в зародыше.

18.01.2016

      Чимину кажется, что над ним издеваются. Нет, над ним откровенно насмехаются, потому что, когда Чонгук ему говорит «извини, тренировку поставили», ему хочется разреветься. От бессилия, от обиды, от жгучей злости, что все эти дни накапливались комом в горле.       У них были планы на это воскресение. Они собирались съездить вместе в магазин, но Чонгук сделал это сам. Они решили, между делом, что сходят вечером в кафетерий, возьмут кофе на вынос и прогуляются по парку. Чонгук обещал, что они сделают это, даже если на улице будет холодно или начнется метель… или вообще конец света. Это его слова — «при любых условиях, мы сходим, обещаю». Но ему «поставили тренировку». У него «соревнования завтра, ты же понимаешь».       А Чимин не хочет понимать. Он устал делать вид, что он все понимает и ему совершенно не обидно и не одиноко в этих четырех стенах. — Ты обижаешься? — тихо спрашивает Чонгук, аккуратно дотрагиваясь до плеча Чимина ладонью. Чимин смотрит на свои носки, не в силах поднять взгляда. Он тяжело, как-то надрывно дышит в надежде собрать себя по кусочкам и в очередной раз сделать вид, что все в порядке. — Нет. — Ты обижаешься, — теперь уже утвердительно произносит младший и сжимает свою руку на плече Чимина, немного склоняется, в попытках заглянуть в чужое лицо, — солнышко, я правда… — Заткнись и иди на тренировку, — Чимин дергает плечом, вырывается из хватки и делает несколько шагов назад, натыкается на кухонный стол. Ложечка в пустой кружке звякает. Они только пообедали, и Чимин как раз завел разговор о вечерней прогулке. И тут такая новость. — Это не зависит от меня, пойми, — в голосе младшего чувствуется вина. Он снова делает шаг навстречу, и Чимин бы отошел, вот только некуда, — я сам узнал только сегодня утром. Буквально вчера вечером тренер сказал «отдыхайте перед поездкой», а сегодня… сам знаешь. — Я сказал тебе идти, что непонятного? — Чимин резко вскидывает голову, смотря на парня напротив. В его глазах стоят слезы, готовые вот-вот сорваться с ресниц, но он ждет. Ему совершенно не хочется реветь при Чонгуке сейчас, показывать то, насколько он зависим. Насколько для него это было важно. — Иди тренируйся. Я найду чем заняться. — Чимин… — Что Чимин? Ты не можешь с этим ничего сделать, поэтому иди. Я проведу очередной день дома, потому что все те разы, когда мы могли куда-то выйти, — ты откладывал и дотянул до этого момента, — юноша сам пугается от того, что начинает говорить на повышенном тоне. Он совершенно не хотел кричать, истерить, но получается именно так. У него словно какой-то крючок внутри срывается, и он больше не в силах остановиться. — Я чувствую себя в ловушке, знаешь? Запертым в четырех стенах. Мне тяжело, но ты даже не подумал о том, что мне нужна твоя помощь. Мне тяжело после того, как я столько всего потерял в своей жизни, а от тебя… от тебя совершенно ничего. Я лишь крупица в твоей жизни. — Не говори так… — Так и есть, Чонгук! Я оставил все, чтобы быть максимально часто с тобой, а в ответ получил… — Я не просил тебя бросать танцы, это было твоим решением, — четко произносит Чонгук, перебивает весь этот поток, и Чимин замирает, смотря в глаза напротив потрясенно.       Чонгук ведь действительно не просил. Более того, он пытался отговорить, предлагал поговорить с Хосоком, чтобы уладить все эти внутренние неурядицы. Это было исключительно решением Чимина и ничьим больше. Как и с Тэхеном… Чонгук лишь помог выйти на истинные мысли и уже благодаря им Пак прекратил общение с человеком, который отравлял ему жизнь. Вот только этот человек, отравляющий жизнь... этот Тэхен бы сейчас поддержал. Он бы обнял и нашел бы кучу занятий, чтобы скрасить тоску своего лучшего друга.       Слезы срываются с ресниц и Чимин всхлипывает, тут же отворачиваясь. Он отходит к окну, обнимает себя руками и не может сдержать всех этих эмоций, которые заполняют его. Ему действительно тяжело. Более того, ему страшно, потому что вся эта новая жизнь — что-то совершенно новое для него, неизвестное. Его пугает, что он сам загнал себя в серые будни, точно так же как и пугает то, что уже может ничего не измениться. Что все его будущее будет таким же серым, однообразным.       За спиной слышатся шаги, — Чонгук подходит совсем аккуратно, еле слышимо, и мягко обнимает со спины, носом утыкается в висок. В его движениях — осторожность, будто он боится, что Чимин его ударит, оттолкнет. Но этого не происходит, потому что у Чимина нет на это сил. — Прости меня, я правда не хотел, чтобы так получилось, — шепчет Чонгук, оставляя короткий поцелуй на скуле, — я хотел провести этот день с тобой, сходить прогуляться. Я правда ждал этого также, как и ты. Мы сходим, как только все это уляжется. Послезавтра я вернусь с соревнований, и мы займемся тем, чем захочешь именно ты, хорошо?       Чимин не отвечает. Он вообще не хочет никак реагировать на это, поэтому просто стоит, глотает слезы и смотрит в окно, но на самом деле — перед собой. Перед глазами будто пролистывается то, что могло бы быть, если бы он делал не те выборы, которые делал во благо их «счастья». — Я не хотел, чтобы тебе было больно, — продолжает также тихо Чонгук. Его объятия становятся крепче, и теперь он горбится, зарывается носом Чимину в плечо и, кажется, его немного трясет, — меньше всего на свете я хочу, чтобы ты плакал или вообще переживал. Не обижайся на меня, пожалуйста.       Чимину тяжело это слушать. Он поджимает губы, отпускает взгляд на руки, что сковывают его тело. Пальцы Чонгука дрожат, и блондин аккуратно касается их, — как всегда холодных, — некрепко сжимает в своих собственных. — Я не обижаюсь, — получается слишком сухо, не так, как Чимин хотел бы. — Ты думаешь о том, что без меня было бы лучше. Думаешь, что я отравляю твою жизнь. — Нет… — Думаешь, что я отобрал у тебя все, что тебе дорого. — Чонгук, прекрати. — Не думай так, пожалуйста, — Чонгука несет. Он совсем крепко прижимается к Чимину и, кажется, блондину даже немного больно от этих объятий. Не настолько, как внутри, но все равно — неприятно, — я буду стараться для нас, только не позволяй таким мыслям закрепиться в своей голове.       Чимин тяжело вздыхает, вытирает влагу со своего лица и поворачивает в этих объятиях так, чтобы быть лицом к лицу. Он смотрит Чонгуку в глаза, видит в этих черных дырах искреннее раскаяние и больше не может обижаться. Потому что им обоим больно от всего того, что между ними происходит. Потому что Чонгук страдает точно также, а возможно и сильнее. — Мы справимся, — наконец выдыхает Чимин. Он берет в ладони лицо своего парня и мягко гладит большими пальцами щеки. — Как бы ни было тяжело, — мы вместе пройдем через все это и справимся, — Чимин сам тянется и оставляет короткий поцелуй на губах своего парня — с привкусом соли. Третий кризис боли нейтрализован солью совместной печали.

20.01.2016

      Чонгук уехал вчера вечером на автобусе своего клуба. Пообещал, что привезет магнит из соседнего города и постарается — золотую медаль. Чимину эта золотая медаль даром не сдалась, лишь бы его парень поскорее снова оказался дома, и они смогли перейти на этап «влюбленные проводят время вместе вне дома». Потому что Чимину очень хотелось верить, что их последний конфликт пару дней назад — чего-то стоит, и они начнут попытки что-то изменить. Иначе, как бы это грустно не звучало, но эти отношения не приведут ни к чему хорошему.       По вторникам у Чимина всегда был весьма загруженный день. Пары до самого вечера, причем не самые легкие, так что время ожидания быстро сокращалось из-за учебных занятий. В столовой он смог пересечься с Хосоком, но долго разговаривать с ним не стал, сославшись на подготовку к следующей паре. Пересекаться с Тэхеном совершенно не хотелось, а зная, что ребята всегда обедают на большой перемене вместе, нужно было как можно побыстрее закончить разговор с Чоном.       Однако Тэхен написал позже, во время третьей пары. Чимин неверяще глянул на дисплей своего телефона. Ручка из руки выпала и скатилась в середину тетради, к переплету. Он быстро разблокировал телефон и зашел в диалог. техенни: выглядишь дурно. твой милый парень совсем замучил тебя?       Чимину бы обидеться на это, но он тихо усмехается и подтягивает телефон к себе ближе, чтобы удобнее было писать. я: выпил из меня все соки. уже и не знаю, что делать. тэхенни: бросать его, очевидно. тэхенни: хотя ты же у нас мать Тереза, тебе жалко умалишенных.       Чимин закатывает глаза. Ему бы разозлиться, потому что Тэхен буквально оскорбляет его парня, но почему-то… не может. Он так тосковал по Тэхену, что готов ему простить и это, сославшись на своеобразный юмор.       Блондин долго думает, что ответить на это, но в итоге не успевает, потому что прилетает очередное: тэхенни: я скучаю по тебе. очень сильно. по нашим традиционным вечерам. я: я тоже.       Чимин быстрее отвечает, чем думает об этом. Это именно то, что разрывало его последние недели. Тоска по лучшему другу. Тоска по его прошлой жизни. Он не чувствовал себя полноценным без того человека, который прошел практически весь его жизненный путь рядом с ним. Который был в горести и радости. Который запечатлел на фото и видео столько веселых и глупых моментов их совместных похождений, что одного большого жесткого диска не хватит для хранения. тэхенни: может сходим в кафе сегодня? у них новое меню. я: сегодня Чонгук приезжает с соревнований. мне нужно его встретить. тэхенни: тогда в следующий раз. напиши, как будешь менее занят свои психованным парнем.       Чимин усмехается на это и блокирует телефон. Почему-то на сердце становится немного легче. Точнее, Чимин прекрасно знает причину такого чувства, но ему тяжело признать, что это именно то, чего ему действительно не хватало. Что для нормального функционирования ему не хватало именно Тэхена, от которого он так «просто» отказался, делая выбор в пользу малознакомого парня.       Пак возвращается домой, когда время уже переваливает за шесть вечера. Кажется, он впервые шел до дома пешком спустя долгое время. До квартиры Чонгука так вообще, — никогда раньше такого пешего маршрута в его жизни не было. У него было еще несколько часов до возвращения младшего, и он должен был потратить их на приготовление ужина. Ему хотелось встретить парня по-особенному, подарить ему чувство возвращения домой. Хотелось создать вечернюю уютную атмосферу, чтобы они смогли забыть те недавние конфликты и просто побыть наедине друг с другом, окутанные влюбленностью, что витала вокруг них в декабре, когда они только съехались.       Уже вскоре в квартире появляется запах еды, — ничего особенного, учитывая, что за готовку в их паре отвечал Чонгук. Овощное рагу, которое Чимин готовил точно по видео в ютубе, вроде бы начинало походить на то, что томилось на экране телефона. Из небольшого магнитофона на кухне играла музыка, и юноша периодически попивал уже остывший чай из кружки, не забывая посматривать в окно, чтобы точно не проворонить приезд своего возлюбленного.       Чимин его действительно ждал. Несмотря на все те чувства, что он испытывал последние дни, он безумно скучал по Чонгуку и хотел побыстрее его обнять. Прижаться к нему, надышаться любимым запахом и больше никогда не отпускать. Всегда быть рядом и плевать на весь мир, главное, чтобы Чонгук больше не покидал его дольше, чем на учебную пару. Чтобы всегда крутился где-то рядом.       Они даже не обменивались сообщениями сегодня, потому что Чон с самого утра был занят. Написали лишь друг другу «доброе утро», Чимин пожелал удачи и все. Больше ни одного сообщения. Чонгук даже не написал о результатах вечером, видимо, решив, что огласит их уже при личной встрече. От этого ожидание было еще более острым и томительным. Чимину не хватало его присутствия и неимение даже смс-взаимодействия лишь сильнее подогревало его тоску.       Он выключает конфорку, когда наконец заканчивает с готовкой и бросает взгляд на часы. Ровно в восемь Чонгук должен был вернуться домой и до этого времени оставалось совсем немного времени. Чимин сжимает ладони в кулаки, потому что они слегка трясутся от предвкушения. Он несколько раз успевает зайти в диалог с Чонгуком, рассчитывая хотя бы на короткое «скоро буду», но ничего так и не появилось. Один раз заходит в диалог с Тэхеном, где последнее прочитанное сообщение так и лежало грузом какой-то ответственности перед собой и перед другом. Они обязательно увидятся, когда придет время. Снова восстановят общение, и жизнь Чимина точно заиграет новыми красками. Да, без танцев, но с любимыми людьми рядом.       Еще немного времени Чимин тратит на душ, чтобы потом этим не заниматься. Переодевается в свежую одежду: ничего особенного, просто домашняя толстовка и спортивные штаны. Чонгук будет уставшим, и у них явно не будет званого ужина сегодня.       Чимин полностью готов, когда стрелки на настенных часах показывают восемь вечера. Но входная дверь не открывается.       Чимин нервно теребит край толстовки, листая новостную ленту в телефоне. Он жует губу, просматривает посты, даже не задумываясь над их содержанием. Сверху дисплея светится «20:05», а изменений в квартире никаких не следует.       Через десять минут все также ничего не меняется. Юноша встает со стула и нервно проходится от одной стенки кухни до другой. Потом еще раз. И еще. В какой-то момент это просто превращается в нервное, невнятное брожение по комнате, где Чимин совершенно не отдает себе отчет. Он уже не смотрит на время, а говорит себе, что досчитает до тысячи, и что-то точно изменится.       Дверь открывается, когда Чимин произносит в голове 1124.       Через открытую дверь в квартиру тут же проникает прохлада улицы, но Чимин совсем не обращает на это внимание, несмотря на то, что, сам того не осознавая, ежится. Он быстрыми шагами выходит в прихожую и налетает на Чонгука с крепкими объятиями, утыкаясь ему точно в шею, не давая времени даже избавиться от верхней одежды. Он ждал слишком долго, чтобы и сейчас еще ждать, пока Чон разденется. — Ты дома, — на выдохе произносит Чимин куда-то в ворох одежды, смыкая свои объятия сильнее. Чонгук обнимает в ответ также крепко и утыкается носом старшему в макушку, целует его волосы, прижимает к себе так, будто они могут слиться во что-то единое, — ты опоздал на целых полчаса. — Прости, тренер слишком затянул с поздравительной речью, — Чонгук смеется куда-то блондину в волосы, и этот смех откликается у него в сердце таким приятным чувством. Рой бабочек поднимается и приятно бьется внутри него от счастья, что Чонгук наконец вернулся. Будто они были в разлуке не сутки, а как минимум — вечность.       Они стоят так долго, минут пять, не меньше, просто наслаждаясь теплом друг друга (как бы это странно не было, ведь Чонгук был все еще холодным после улицы). Чимин совершенно не хочет отстраняться, но эта идиллия не может длиться слишком долго, и ему приходится отодвинуться, чтобы заглянуть в любимые глаза, по которым он скучал, наверное, слишком сильно. — Я приготовил овощное рагу, — начинает Пак. Он выпускает Чонгука из объятий, но его руки все еще продолжают держать Чонгука за куртку, будто бы не в силах отпустить, — сходишь сначала в душ? — Да, хочу смыть с себя пыль дороги. Потом за столом все расскажу, — он притягивает Чимина к себе снова, теперь уже чтобы поцеловать в губы, — со всей той тоской, что испытывал ничуть не меньше своего возлюбленного. Пак тут же обнимает его за шею, поцелуй углубляет, насытиться пытается за все время разлуки, и поэтому поцелуй кажется ему до ужаса коротким, когда они все-таки отстраняются друг от друга. Этого слишком мало, душа и тело хотят куда больше, чем эта мелкая подачка. — Выиграли хоть? — сбивчиво произносит Чимин и глупую улыбку с лица убрать не может. Смотрит на Чонгука, пока он наконец снимает куртку и разувается. — Серебро в личном и золото в командном, — по голосу Чонгука слышно, — не совсем доволен. Он максималист, ему нужно, чтобы всегда и везде первый, а тут — серебро. Явно не то, чего он ожидал. Чимин знает это прекрасно, точно так же как и то, что Чонгук не любит, когда к нему относятся с некоей жалостью. Поэтому не спешит снова обнять в качестве поддержки. Просто хмыкает и пожимает плечами. — В следующий раз жду два золота, иначе домой не пущу, — Чимин разворачивается и уходит в кухню, слыша за спиной смех Чонгука, направляющегося в ванную комнату.       Чимин слышит, как в ванной льется вода, пока он сам раскладывает еду по тарелкам. В кухне все также вкусно пахнет едой, но теперь тут намного уютней. Одна только мысль о том, что Чонгук снова дома, что Чимин снова не один в этой чертовой коробке, — заставляет его чуть ли не танцевать на месте. Как же странно, ведь буквально пару дней назад эта квартира его душила, а теперь, стоило Чону ненадолго отлучиться, как его возвращение для старшего — праздник в этих же самых стенах, которые его обычно сдавливают. Но блондин об этом сейчас не задумывается. Он думает лишь о том, что они прекрасно проведут вечер, возможно посмотрят что-нибудь перед сном. Скорее всего займутся сексом позже, ближе к ночи, чтобы более интимно отметить их воссоединение. Чимин по-дурацки улыбается и тянется к телефону, чтобы просто скоротать время. Скорее всего с тех соревнований ребята из команды уже понавыкладывали фотографий. Сам Чонгук не особый любитель что-то выставлять, а вот его коллеги — очень даже. Чимин иногда просматривает их профили не с целью что-то выследить, а с небольшим любопытством — как протекает другая сторона жизни его парня.       В инсте фотографии с наградного мероприятия. Счастливые ребята из команды — с медалями, с улыбками от уха до уха. На некоторых фотографиях они стоят кучей, зажимают друг друга в объятиях. На парочке — сидят уже в автобусе, — уставшие, но счастливые. Чимин улыбается по-дурацки, перелистывает на очередную фотографию и... замирает.       У него будто обрывается дыхание и он не в силах собрать мысли, чтобы вообще понять первые пару секунд, — что он видит. А потом осознание начинает приходить, и он понимает, что это та самая Алекс, о которой у них пару раз уже завязывался не особо хороший разговор. Чимин цепляется взглядом сначала за ладонь Чонгука, что так «правильно» лежит на талии девушки, прижимающейся к нему слишком близко. Они оба еще мокрые после заплыва, улыбаются и смотрят точно в камеру. Вокруг больше ни одного человека из команды. Только они вдвоем и больше никого. И портретная съемка все только усугубляет, потому что все вокруг размыто и кажется, будто на этой фотографии больше вообще никого не существует. Чонгук обнимает ее так естественно. Так же, как обычно обнимает Чимина… и это слишком больно колет там, где только что было тепло и уютно. Блондин ком в горле сглотнуть не может, потому что он заседает там плотно: от обиды, от раздражения, от кучи сомнений, которые вмиг вырастают во что-то большое, осязаемое.       И ведь он доверяет Чонгуку, на все сто процентов, но почему-то сейчас… почему-то сейчас возникает множество причин усомниться в том, что эта девушка — просто его друг.       Воду в ванной комнате больше не слышно, а через пару секунд в кухню заходит Чонгук, — красный после горячего душа, с мокрыми вьющимися волосами. Он трет их активно полотенцем, но верх футболки все равно уже влажный — от не до конца просушенного тела, от капель, успевших накапать с волос. Чимин подмечает это все, пока буравит парня взглядом и не может двинуться с того места, где и стоял, когда наткнулся на такой «подарок» из другого города. — Как хорошо дома, — довольно тянет Чонгук, оставляя полотенце лежать на плечах. Он наконец обращает свой взгляд к Чимину и замирает, видя в каком состоянии находится старший. Его лицо в миг теряет все те признаки какой-то детской радости, он немного хмурится и смотрит уже с настороженностью. — Хей, Чимин, что случилось? — Думаю, с Алекс тебе тоже было неплохо, — сдавленно произносит Чимин. Он смотрит на давно потухший экран своего телефона, не в силах поднять взгляд на Чона и заглянуть ему в глаза. Он боится туда смотреть. Боится увидеть там подтверждение своих мыслей о том, что Чонгуку действительно там было хорошо. Что все то счастье, переданное на фото — не от победы, а от нахождения рядом с ней.       Чонгук молчит. Так долго, что Чимину кажется, проходит как минимум час, если не больше. И эта тишина настолько осязаемая, что ему становится от нее тошно. Она становится плодотворной почвой для его дурных мыслей, и он наконец поднимает взгляд на Чонгука сталкиваясь с… непониманием. Чонгук смотрит широко раскрытыми глазами и явно не может сообразить, — что вообще могло произойти за те несчастные пятнадцать минут, пока он мылся в душе. — Не понимаешь? — снова подает голос Пак и младший просто головой мотает, нервно теребит край полотенца, свисающий до груди.              Чимин смахивает блокировку на экране и протягивает парню телефон, — сам больше не смотрит на это фото, чтобы в очередной раз не видеть это счастье. Счастье, которое его раздражает до самой глубины души. Чонгук смотрит буквально пару секунд, если не меньше, фыркает и убирает телефон на стол, озаряясь такой же улыбкой, с которой он изначально сюда зашел. — Ерунда какая. Ну фотография обычная, чего ты? — Ты обнимаешь ее. — Она прижалась ко мне для фото, — Чонгук вздыхает и подступает ближе, чтобы обнять и успокоить, но Чимин отмахивается от протянутой руки. — Чимин… мы реально будем сейчас ругаться из-за этого? — А ты не видишь в этом ничего такого? — голос старшего моментально становится выше, чем обычно. Он закипает, это видно невооруженным взглядом. — Она жмется к тебе так, будто имеет на это право! — Она была просто на эмоциях после победы, — на лице Чонгука ступор. Он так и остается с протянутой рукой, откинутой немного в сторону. Будто боится делать резкое движение. Будто Чимин — какое-то дикое животное, которое можно спугнуть необдуманным поступком, — там нет ничего такого, о чем ты вообще мог подумать. — А о чем я мог подумать?! — Да откуда я могу знать? — Чонгук тоже начинает повышать голос. Он всплескивает руками и сам отходит на шаг назад. — Ты так вскипятился, будто там что-то действительно непристойное. — Ты не даешь мне общаться с моим другом, который просто плохо о тебе отзывается, а сам жмешься с девчонкой, которая меня бесит. И ты прекрасно знаешь об этом, — блондин сокращает расстояние максимально быстро и тычет пальцем Чонгуку в грудь, — я сидел и ждал тебя здесь в четырех стенах каждый вечер, пока ты был на этих тупых тренировках и, возможно, зажимался с ней. Удобно играть на два фронта? — Что ты, блять, несешь? Ты сомневаешься во мне? — Я имею на это полное право после того, что увидел. — Ты истеричка, — Чонгук перехватывает ладонь Чимина и резко дергает ее в сторону, склоняется к Чимину ближе, — на той фотографии нет абсолютно никакого повода для того, чтобы ты мог усомниться в моей верности к тебе. Я вернулся домой после тяжелых соревнований. Я устал. И вместо того, чтобы встретить меня нормально, провести вместе вечер после разлуки, ты мне устраиваешь истерику из-за того, что я просто сфотографировался с подругой из бассейна? — его голос с каждым словом становится тише, темп медленнее, и от этого в его словах слышна неприкрытая угроза. Чимин слушает, впитывает, взгляда от глаз, — черных дыр, — не отводит. Кажется, он даже не дышит, пока Чонгук говорит, потому что ему нечем. Потому что Чонгук забрал у него эту базовую функцию, больно ударив под дых своими словами. — Для тебя нормально так зажиматься с просто друзьями? — наконец выдавливает из себя Чимин, смотря на младшего исподлобья. — Ты ведь знал, что она выложит эту фотографию. Знал, что я увижу ее рано или поздно. Какой реакции ты от меня хочешь? Чтобы я просто проглотил это и сделал вид, что ничего не случилось? — Ничего и не случилось.       Чимин вырывает руку и бьют ею Чонгука по лицу. Пощечина прилетает сильная, опаляющая ладонь, и блондин тут же жмет руку к собственной груди, смотря на парня с такой дикой болью в глазах. Он сам не ожидал от себя такого, но сейчас, смотря на краснеющую щеку Чонгука, на его губу, лопнувшую от удара, он на секунду думает, что это даже близко не передает того, что он испытывает. И ведь дело не только в фотографии, Пак и сам прекрасно понимает это. Дело в накопительном эффекте. В том, что он слишком много молчал, слишком часто сдавался, чтобы стерпеть и сейчас. Коробочка с обидами переполнилась и для новой просто не осталось места. И теперь оно все вырывалось наружу в виде истерики, которую Чонгук, видимо, надеялся подавить своим привычным способом. — Ты не понимаешь, — обиженно выплевывает Чимин, смотря на то, как Чонгук пальцем вытирает выступившую кровь на губе, — не понимаешь, как мне больно смотреть на это. Как мне страшно, что ты найдешь себе кого-то более интересного. Кого-то, кто больше тебя понимает… — Разве я давал тебе повод так думать? — А разве нет? — Пак нервно усмехается. — Ты не хочешь выходить со мной в люди. Я сижу тут будто на цепи. У тебя за стенами этой квартиры активная жизнь, знакомые, с которыми ты себе позволяешь такую близость. Как мне верить в то, что ты реально задержался из-за тренера, а не потому что был где-то с ней? Может это она тебе поздравительные речи нашептывала. — Прекрати. — Нет уж, слушай. Ты ревнуешь меня ко всему, что движется, а сам… а сам прохлаждаешься непонятно где, отмазываясь постоянными тренировками и загруженным графиком, — его голос снова начинает повышаться, а слезы наконец срываются с ресниц и стремительно катятся по щекам. Он не всхлипывает, это тихие слезы от всего того, что копилось в нем прошлую неделю. — Как я могу тебе верить, Чонгук? — Я могу попросить ее удалить это фото, если тебя оно так задело. — Да дело не только в фотографии! — Чимин взрывается. Он вскрикивает так, будто его ранили, и пуля пробила его насквозь. Настолько громко, что Чонгук испуганно отшатывается. — Это лишь последняя капля. Может быть Тэхен действительно был прав и ты просто пытаешься отгородить меня от всего мира, чтобы потешить свое эго?       Их конфликт распаляется с небывалой силой. Горит синим пламенем, которое невозможно потушить привычными способами. Оно прямо сейчас может сжечь их дотла, не оставив даже пепла от их отношений. Чимин не знает, что должно произойти, чтобы они сейчас смогли вернуться в спокойное русло и нормально все обсудить. Потому что до него доходит простая истина.       Они не понимают друг друга.       Чонгук не видит проблему там, где Чимину хочется выть. Точно так же, как Чимин не понимает, почему Чонгук пытается его контролировать вот уже два месяца отношений. Да и сам факт контроля он, почему-то, осознает только сейчас, будто раньше был ослеплен и только теперь смог развидеть суть.       Они стоят друг напротив друга, тяжело дышат и, наверное, у обоих закончились слова. И теперь, в тишине этой комнаты, в осязаемых дыханиях друг друга, отчетливо слышатся хрипы Чимина, у которого слезы не прекращаются. Он не может сдержать их. Он пытается утереть их рукавом толстовки, но на месте разводов появляются новые, еще более горючие. Так плачут действительно разбитые люди. Так плачут, когда кто-то умирает, и вернуть обратно человека уже не получится. Но Чимин будто плачет о похороненных отношениях, которым они даже конец еще не подвели. — Не плачь, — тихо произносит Чонгук. Он снова протягивает руки к лицу возлюбленного, старается избавить его от этой соленой влаги, но получается плохо, — Чимин пытается увернуться, отстраниться, пускай и попытки эти — слабые, безуспешные. — Прости меня, только не плачь, пожалуйста, — он зажимает Чимина в своих объятиях, и тот совсем прекращает сопротивляться. Он не обнимает в ответ, но позволяет себе плакать в чужую грудь, уткнувшись в нее носом.       Чимин больше не хочет говорить. Он позволяет себе просто стоять вот так, всхлипывать, проживать эту боль. Выхода из этой ситуации не видно, кроме как снова замять, снова забыть и двигаться дальше, ожидая очередного кризиса, который ударит по ним с еще большей силой. Они не слышат друг друга, разговаривать — не имеет никакого смысла. И поэтому слов больше нет.       Он не знает, сколько они так стоят. Руки Чонгука все еще продолжали крепко его обнимать, когда ком в горле стал совершенно невыносим. Он будто царапал его изнутри, желая вырваться изо рта чем-то гадким, обидным, разрушающим. Чимин упирается ладонями Чонгуку в грудь и наконец отстраняется; младший и не держит, объятия расслабляет, смотрит побитой собакой, и лишь на секунду в голове блондина проскальзывает мысль «как я могу на него злиться?» — Ты меня совершенно не понимаешь, — снова произносит Чимин, тихо, надрывно. Он поджимает губы, смотрит на Чонгука несколько секунд, а потом отворачивается к окну, потому что смотреть в эти глаза, — значит проиграть. Значит найти хоть одну причину прекратить ссору, лишь бы оставить от их отношений хоть что-то. В этих глазах — 1000 и 1 причина остаться жить и дальше в этой квартире, сконцентрировать свою жизнь исключительно на этом человеке. — Мне страшно, Чонгук. Страшно, за самого себя. Я будто с каждым днем становлюсь все более и более зависим от тебя. Мне жутко испытывать это. — Почему? — Чонгук подходит со спины и аккуратно ладони старшему на плечи кладет, будто спугнуть боится. — Разве не это показатель того, как мы сильно любим друг друга? Когда весь твой мир состоит из одного человека? Когда ты готов пожертвовать всем ради него? — Страшно то, что пока что жертвую только я, — Чимин сам обнимает себя руками, надеясь стать микроскопическим, исчезнуть, чтобы никто его не видел и не трогал, — у тебя все по прежнему, ничего не поменялось. — Хочешь, я брошу плавание ради тебя?       Фраза Чонгука заставляет старшего слишком резко развернуться. У Чимина не находится слов чтобы хоть что-то ответить на это. Потому что слов нет. Потому что Чимин не хочет, чтобы Чонгук приносил такую жертву ради него. Потому что он видит — как Чонгуку это нравится, знает, что он занимается этим всю жизнь. Он просто не может позволить, чтобы младший распрощался с таким куском своей жизни ради… него?       Ведь у Чимина получилось совершенно не так. Он бросил танцы потому что ему стало некомфортно. Потому что на него смотрели, его обсуждали, его не любили. Бросить танцы было взвешенным решением, после месяца этих непонятных шепотков со стороны новеньких. После нескольких месяцев, когда ради подготовки к парам пришлось пропускать тренировки. Чонгук здесь совсем не при чем. Так ведь..? Тогда какое право имеет Чимин? — Что ты такое говоришь..? — Если тебе так будет легче, я тоже готов оставить все это в прошлом. — Думаешь, я монстр, который хочет лишить тебя того, что тебе нравится? — Нет, я не это имел ввиду, Чимин… — А как это по-твоему называется? — Чимин тихо усмехается. Он сам не понимает — на что конкретно злится, ведь он был бы счастлив… если бы вся жизнь Чонгука состояла только из него. Чтобы все было честно. Чтобы они отдались друг другу без остатка, вычеркнув все другие «пункты» из своей повседневности. Возможно, это было бы правильно. Но он не имеет права ограничивать Чонгука, забирать у него столь дорогое. — Ты натягиваешь сову на глобус, прекращай, — младший снова тянется, чтобы теперь уже за руку взять, но получает несильный удар по кисти от Чимина, который явно начинает закипать с новой силой. — Не трогай меня. — Чимин, послушай… — Я сказал, не трогай меня! — раздраженно выплевывает Чимин и резко проходит мимо Чонгука. Ему хочется уйти с этой кухни и побыть немного наедине со своими мыслями. Он даже думает о том, что не помешало бы выйти и подышать свежим воздух, но Чонгук хватает за запястье и разворачивает одним движением к себе.       В глазах Чонгука — боль и непонимание перемешиваются с закипающей злостью. Он раздражен не меньше, но благодаря каким-то неведомым силам продолжает держать себя в равновесии. Но то, с какой силой он сжимает ладонь — делает больно, и блондин рукой дергает, в надежде получить освобождение из этого захвата. — Мне больно, Чонгук. — Мне тоже, но тебе плевать, — тихо, угрожающе произносит Чон и дергает на себя, чтобы Чимина к себе придвинуть, — мне не нравится, что мы ругаемся из-за какой-то херни. Ты будто пытаешься со мной поссориться. Чтобы что? Соскучился по ярким впечатлениям? — Ты еще раз по лицу получить хочешь? — А ты только так умеешь проблемы решать? — Ну, если ты слов не понимаешь, — Чимин чуть ли не шипит на него, смотря снова исподлобья. Он переводил взгляд с лица младшего на руку, где его держат, но больше вырваться не пытается, — мне реально больно, отпусти. — Сначала ты выслушаешь меня, — Чонгук пихает его назад, от чего старший спотыкается об складку ковра на полу и больно ударяется об стену лопатками, тут же оказываясь прижатым мощным телом спереди. Между ними совсем немного расстояния, ровно для того, чтобы можно было смотреть в глаза напротив, — мне никто кроме тебя не нужен, Чимин. И если для этого мне нужно бросить все в этом мире, я готов на это. — Не нужно мне такого счастья, — фыркает блондин и отворачивается, чтобы не смотреть, но Чонгук тут же его лицо второй рукой хватает и обратно разворачивает, восстанавливая зрительный контакт. — Значит прекрати этот цирк, — брюнет близко совсем наклоняется, притягивает лицо юноши к себе и целует — жадно, зло, будто так сможет наконец выдать какие именно эмоции в нем бушуют. Он лица чужого не отпускает, потому что Чимин вредничает, пытается вырваться, отстраниться, за что получает еще более крепкую хватку. Пальцы буквально вжимают щеки в зубы, делают больно. Определенно останутся синяки.       Чимин упирается свободной рукой в грудь, бьет по ней, в надежде отбиться, пока вторую руку Чонгук над головой к стене прижимает. Его поцелуй слишком настойчивый, напирающий, пытается языком внутрь проникнуть, поэтому блондин губы стискивает в тонкую линию, чтобы этой возможности не дать. Их поцелуй — очередная борьба, в которой никто отступать не хочет, каждый пытается доказать что-то свое. — Какая же ты все-таки вредина, — шепчет Чонгук в чужие губы и снова вжимается, теперь совсем между ними расстояния не оставляет, прижимается плотно к телу Чимина, несильно губу прикусывает, чтобы тот открылся, наконец перестал сопротивляться. И Чимин открывается. Губы размыкает, позволяет языку внутрь проникнуть.       Чонгук резко отдергивается и руки от Чимина убирает. — Ты меня, блять, укусил, — пораженно произносит Чонгук, немного шепеляво от боли. Он не отстраняется до конца, но освобождает немного места, пока недовольно хмурится и палец ко рту своему прижимает, еле заметно ощупывая язык, попавший под «нападение». Чимин хмыкает самодовольно, смотрит снизу вверх, пока одной рукой потирает запястье второй, — думаешь, это весело? — Мне кажется, да. А разве нет? — Ты самый вредный человек, которого я когда-либо знал. — Ну так брось меня?       Для Чонгука эта фраза — красная тряпка для быка. Он рычит как-то утробно, снова к чужому лицу наклоняется и вот они уже чуть ли лбами не сталкиваются. Чимин замирает, смотря в эти глаза — черные дыры, и внутри что-то переворачивается. В этой злости видно то, насколько Чонгук им дорожит, насколько он влюблен, и Паку даже нравится, несмотря на то, что им пришлось довести ситуацию до такого отвратительного состояния. — Не смей так говорить, — в голосе младшего сквозит угрозой. Его руки спускаются по телу Чимина ниже, сжимают бедра, и ему хватает пары секунд, чтобы подхватить его, сильнее вдавливая в стену спиной. Блондин рефлекторно, чтобы не упасть, ногами за корпус парня обхватывает, руками его влажную футболку на плечах сжимает, — никогда, ясно тебе?       Он целует снова, и больше Чимин не сопротивляется. Не потому что в этом больше нет смысла, не потому что он получил главный ответ на свое подозрение. Просто потому что он устал бороться. Потому что сегодня они ни к чему не придут, и Чимин это понимает как никто другой. Потому что единственное, что он видит в глазах напротив — настолько дикую любовь, что с ней невозможно спорить. Чонгук влюблен так, как Чимина, наверное, никто не любил. И это, если честно, подкупает. Это заставляет на время отложить свои страхи и отдаться. Просто чувствовать здесь и сейчас тепло любимого человека, отвечать на его поцелуи и просто быть желанным.       Чимин все еще злится и сам толком не может понять почему. Возможно, все из-за той фотографии, которая никак не покидает мысли. Возможно, из-за наконец высказанного страха, который вслух звучит еще хуже, чем если его гонять по кругу в собственных мыслях. Возможно потому что Чонгук слишком настойчивый и не дает и шанса порвать с ним. Старший больше не хочет сопротивляться всему этому. Он дает себе возможность сегодня сгореть в этом, — в этой невозможности остановиться, в этой жестокости, которую они понимают куда лучше, чем простые слова. Чимин зарывается пальцами в темных влажных волосах и тянет за них, заставляет Чонгука голову запрокинуть, перенимает инициативу на себя, целуя с тем же остервенением, что и Чон, смакуя на языке чужой вкус вперемешку с металлическим привкусом.       Ладони Чонгука — горячие, влажные то ли от перенапряжения, то ли еще от недавнего душа, залезают под край толстовки, сжимают бока, и от этого у старшего мурашки вверх поднимаются табуном, вызывают тихий стон. Он словно сбрасывает все то напряжение, что копилось в нем на протяжении всей их ссоры. Он тихо всхлипывает в поцелуй и снова прикусывает губу Чона, теперь уже несильно, а просто как штрих «смотри, что ты со мной делаешь». — Я ненавижу тебя, — шепчет Чимин, отрываясь лишь для того, чтобы перевести дыхание. — Любишь. — Одно и то же, — языком проводит по ранке на губе у младшего, оставшейся после удара, свободной рукой проводит по еще красной, горячей щеке и ему даже немного жалко, что Чонгуку пришлось все это стерпеть. Ведь сам брюнет не распускал руки, если не брать в счет крепкую хватку, а вот Чимин явно позволил себе лишнего. И Чимину за это вмиг становится безумно стыдно, поэтому следующий поцелуй получается каким-то несуразно ласковым для этой ситуации. Блондин аккуратно совсем обхватывает ладонями щеки и целует совсем нежно, извиняясь, просит прощение без единого слова. И Чонгук явно прощает, потому что мычит тихо в поцелуй, жмурится довольно и сильнее ладони на боках сжимает, прежде чем вернуть их на бедра Чимину.       Они в кратчайшие сроки остаются без верхней части одежды, сбросив толстовку и футболку на пол. Чимин жмется голой спиной к стене, и она кажется настолько контрастно холодной, но этого все равно не хватает, чтобы хоть немного отрезвить рассудок, чтобы прекратить это все, ведь отдаленно он понимает — это не нормальное решение проблемы. Они не поговорили, не пришли к какому-то исходу. Они просто решили снова все замять, снова оставить «на потом», предпочли отдаться влечению, страсти, позволить более животным потребностям взять верх над ситуацией.       Чонгук ласкает шею, целует, метки свои оставляет на светлой коже. Он зализывает укусы, засосы, что-то там бурчит себе под нос из разряда «не отдам», и Чимину хочется ответить «не отдавай», но он оставляет это у себя в голове, неозвученным. Прижимает голову возлюбленного к себе ближе, дышит тяжело и хочет лишь одного, — чтобы он не останавливался.       Руки Чонгука скользят ниже, сжимают ягодицы и Чимин прекрасно знает — к чему они в итоге придут. Он тихо стонет, запрокинув голову назад, подставляясь под очередные влажные поцелуи, и ногтями впивается в мощные плечи, оставляет на коже полумесяцы, некоторые из которых явно потом превратятся в небольшие ранки. Чонгук, будто в отместку, кусает ключицу, тут же лижет ее, пока одной рукой пытается шнурки на домашних штанах старшего развязать. — В спальню меня отнеси, — сбивчиво произносит Чимин, упираясь рукой в плечо юноши. Тот поднимает голову, смотрит немного мутным взглядом, будто и не расслышал того, что ему сказали, — я серьезно. Прямо сейчас. — Что не так? — Смазка в спальне, — раздраженно цедит Чимин и видит, как Чонгук сжимает челюсть. Тот бесится от нетерпения, в его голове шестеренки пытаются двигаться, — видно по глазам, — и вот он рывком отстраняет блондина от стены и несет в сторону комнаты.       Они даже не трудятся включить свет в спальне. Возле кровати горит ночник, который Чимин включал, когда еще был один дома. Чонгук аккуратно, даже слишком, укладывает старшего на кровать и отстраняется, чтобы найти злополучный тюбик, ради которого его заставили немного сбавить напор. Он бездумно шарится по выдвижным шкафчикам прикроватной тумбочки и с психом задвигает их, когда наконец находит. — Ты это специально, — раздраженно произносит и снова сверху нависает, тянет за резинку штанов, чтобы Чимина окончательно от одежды избавить. Тот не сопротивляется, даже помогает, немного приподнявшись. Чон снова губами припадает к голой груди, целует каждую родинку, пока одной рукой на ощупь пытается открутить крышку. Чимин ему в итоге помогает: бесится с этого, бурчит себе под нос проклятия и впихивает в руку младшему уже открытый бутылек.       Чимин позволяет себе просто чувствовать, закрыв глаза и отдавшись ощущениям. Холодные пальцы на чувствительных бедрах запускают новую волну мурашек, поцелуи, спускающиеся вниз, возбуждают еще сильнее, и блондин тихо стонет, зарываясь пальцами в темные волосы, уже подсохшие, пушистые. Чонгук больше не торопится, тоже отдается моменту, делает все аккуратно, как и всегда. Его движения наученные, выверенные, он растягивает с пытливой медлительностью, чтобы возлюбленному не навредить.       Вообще Чимин готовился. Он планировал, что они закончат именно так. Только не думал, что перед этим они разругаются и оставят следы на телах друг друга, связанные совсем не со страстью. Он сам себя растягивал, насколько вообще мог, чтобы Чонгуку не пришлось тратить слишком много времени, чтобы они подольше могли насладиться совместным процессом, поэтому уже через пару минут Пак немного тянет младшего за волосы, чтобы встретиться с ним взглядами. Три пальца внутри ощущаются хорошо, приятно, а все естество требует больше, глубже. — Заканчивай с этим. — Но я… — Трахни меня уже, Чонгук, — старший раздраженно цокает, тянет за волосы сильнее, чтобы тот наконец закончил. Чонгук пальцы вытаскивает, выше поднимается и целует такие любимые губы, руками сильнее ноги разводит, до пятен под пальцами сжимает нежную кожу. И они не занимаются сексом грубо, как было бы правильно после того, что случилось. Чонгук не срывается на жесткий темп, не пытается что-то доказать, за что-то наказать. Они словно сливаются во что-то единое, двигаются неторопливо, со всей любовью и нежностью друг к другу. Их тихие стоны и вздохи сливаются в единые звуки, отражаются о стены, возвращаясь обратно, создавая настолько интимную атмосферу, что Чимина не на шутку кроет. Он запрокидывает голову, когда движения парня приходятся на особо чувствительное место, стонет громче и чувствует как влажные пальцы касаются губы, без разрешения в полость рта проходят и оседают на языке приятным, солоноватым грузом. Это настолько привычно, что Чимин даже не окидывает Чонгука взглядом, смыкает губы вокруг двух пальцев и языком по ним проходится, вбирает глубже.       Они становятся якорем в бушующем море. Выключателем, который Чонгук опускает, и все тревоги, что до этого продолжали штурмовать сердце блондина, затихают. Позволяют забыться, остаться в этом моменте и больше ни о чем не думать, кроме того, что происходит сейчас с его телом, с его душой. Чимин жмурится от удовольствия, в такт движениям Чона причмокивает и будто растворяется в этом моменте. — Не спи, — склонившись к уху Чимина, тихо шепчет брюнет и в его голосе слышно добрую насмешку. Чимин хмыкает на это и несильно фаланги прикусывает, просто подавая знак "нет, я не сплю".       Этот ритуал действует как успокоительное. И его эффект продолжается даже тогда, когда Чонгук руку от лица убирает, чтобы упереться ею в матрас для удобства. Он ускоряет темп, переходит на более требовательный, настойчивый, прижимает ближе, практически укладываясь сверху, и блондин его руками за шею обнимает, в темные волосы зарывается, будто пытаясь удержать этот момент еще на подольше. Будто боясь, что если отпустит, — Чонгук исчезнет, а весь этот момент останется в воспоминаниях. Будто и не было этого момента, а они все еще стоят на кухне, ругаются и, возможно, уже разбивают посуду, которую Чимин перевез с прошлой квартиры.       Они кончают практически одновременно, зажавшись в друг друга, сплетясь в одну субстанцию. Чонгук окончательно ложится сверху, обнимает, просунув руки под лопатки, и носом утыкается куда-то в шею, пытаясь успокоить судорожные, загнанные вздохи. — Мне никто не нужен кроме тебя, — уже не в первый раз повторяет Чонгук за этот вечер. Он трется носом о шею возлюбленного, его тело все еще дрожит от напряжения, — веришь мне? Чимин молчит, прижимая Чонгука к себе ближе. В его голове совершенно пусто, он не может думать хоть о чем-то. Да и не хочется совсем, потому что снова вернуться в мысли, — значит очернить момент, который им удалось создать на том пепелище, что они устроили на кухне. — Верю, — совсем тихо, почти шепотом. Чимину правда хочется верить, даже если завтра он снова найдет причину для очередного скандала. Пока у них есть хоть какие-то ниточки, за которые они могут ухватиться и вернуть это шаткое умиротворение между ними, — он готов верить каждому слову Чонгука.