Выбор, которого нет

      Мэлори застыла у окна, наблюдая за тем, как Кристофер грациозно соскакивает с коня. Его русые волосы, взъерошенные порывистым ветром, обрамляли мужественное лицо, придавая ему особенно привлекательный вид. Он что-то весело выкрикивал конюху, небрежно бросая ему монету — такой щедрый, такой обаятельный, что сердце невольно замирало при виде него.       Её пальцы судорожно сжали холодный подоконник, когда их взгляды встретились. Кристофер, словно почувствовав её присутствие, ослепительно улыбнулся и помахал рукой, его глаза засияли теплом и нежностью. — Моя прекрасная леди! — донёсся до неё его глубокий голос, наполненный искренней радостью. — Спускайся скорее, я привёз подарки из города!       Мэлори выдавила из себя улыбку, но внутри всё сжалось в тугой узел. Как она посмеет смотреть ему в глаза после того, что произошло сегодня? Как сможет выдержать этот взгляд, полный любви и доверия? — Миледи? — Нана появилась в дверях, держа в руках свежевыглаженное платье, её голос дрогнул от беспокойства. — Виконт просил передать, что ожидает вас в гостиной. — Спасибо, — прошептала Мэлори, машинально поправляя воротник платья, проверяя, надёжно ли скрыты следы недавнего поцелуя Альберта.       Кристофер встретил её у подножия лестницы. Его сильные руки обхватили её талию, и он, смеясь, закружил её в воздухе, словно пушинку. — Как же я скучал по тебе, моя любимая жена! — Его тёплые губы коснулись её лба, а руки, такие знакомые, такие родные, крепко прижимали её к груди. — Я тоже, — солгала она, чувствуя, как бешено колотится сердце, готовое вырваться из груди.       Он достал из кармана изящную шкатулку, инкрустированную перламутром. — Это для тебя. Когда я увидел эти камни, сразу подумал о твоих глазах.       Внутри лежали серьги с глубокими сапфирами — точь-в-точь такого же оттенка. Мэлори почувствовала, как к горлу подступает ком, а глаза наполняются предательскими слезами. — Они… они прекрасны. Спасибо тебе, Крис. — А это, — он извлёк из кармана деревянного солдатика с подвижными конечностями, — для нашего маленького сорванца. Где он? — Спит. Альберт… то есть его высочество, был здесь сегодня. Они так утомились от игр.       Руки Кристофера на мгновение замерли, но его улыбка осталась такой же широкой. — Ах вот как? Ну что ж, значит, у Эдмунда теперь два отца, которые его балуют.       Он произнёс это с такой лёгкостью, словно говорил о погоде, но в глубине его янтарных глаз промелькнула тень боли, которую он так старательно пытался скрыть. — Крис, я… — Ничего, моя дорогая, — он крепче прижал её к себе, его губы нежно коснулись её виска. — Я всё понимаю.       И в этом было самое страшное — он действительно понимал. Потому что Кристофер Флеминг всегда понимал слишком много. И прощал. Даже то, что, возможно, не стоило прощать. Даже то, что разрывало его сердце на части.       Тусклый свет свечи отбрасывал причудливые тени на стены будуара, превращая комнату в мрачную картину маслом. Мэлори сидела перед зеркалом, механически водя щёткой по волосам, но её мысли были далеко. Собственное отражение в зеркале казалось ей незнакомкой — бледные щёки, синяки под глазами, пальцы, предательски дрожащие.       В соседней комнате, наверное, уже спал Кристофер. Приоткрытая дверь, как всегда, давала ей выбор — войти или остаться в своём личном аду. «Какой же я монстр…» — мысли ядовитыми змеями обвивали её сознание.       Щётка выпала из ослабевших пальцев. Взгляд Мэлори упал на резную шкатулку из красного дерева. Сапфировые серёжки, словно два драгоценных осколка неба, манили её своим блеском. Такие красивые. Такие… его. Кристофер всегда знал, что ей нравится.       А Альберт…       Её пальцы невольно потянулись к медальону, спрятанному в глубине шкатулки. Тёплый металл обжёг кожу, словно храня в себе тепло чужого сердца.       Внезапный скрип двери заставил её вздрогнуть. — Не спишь? — Кристофер стоял на пороге, прислонившись к косяку. Он был без камзола, рубаха расстёгнута на груди, открывая загорелую кожу. — Я… просто готовлюсь ко сну, — Мэлори резко отдёрнула руку от шкатулки, словно пойманная на месте преступления.       Его босые ноги бесшумно скользили по мягкому ворсу ковра. Каждый его шаг эхом отдавался в её душе. — Знаешь, я сегодня говорил с Томасом Бартеном, — его голос звучал непривычно мягко.       Мэлори напряглась всем телом, словно струна перед ударом пальца. — И? — Он спрашивал, не хочешь ли ты поехать к ним в их поместье на пару недель. Может, тебе нужен отдых? — его руки опустились на её плечи, тёплые и надёжные.       Она подняла глаза, встречая его взгляд в зеркале. В его глазах читалась такая боль, что у неё перехватило дыхание. — Ты… хочешь, чтобы я уехала?       Его пальцы слегка сжали её плечи, словно пытаясь передать всю силу своей любви через это прикосновение. — Я хочу, чтобы ты была счастлива.       Тишина повисла между ними, густая, как мёд, тяжёлая, как свинец. — Крис, я… — Шш, — он наклонился, прижимая губы к её волосам, вдыхая их аромат. — Не надо слов. Просто знай — что бы ты ни выбрала, я всегда буду твоим другом.       И когда он ушёл, оставив дверь открытой, Мэлори поняла — он знал. Он знал всё. И всё равно любил её. А это было хуже всего. Хуже любой пытки. Хуже любого предательства. Потому что его любовь делала её вину ещё более невыносимой.       Она медленно поднялась с туалетного столика, её ноги будто налились свинцом, а сердце колотилось в груди больно ударяясь о ребра. Каждый шаг к той открытой двери давался с неимоверным усилием — словно она шла не по собственному будуару, а по раскалённым углям покаяния, обжигающим босые ступни. Воздух казался густым и вязким, пропитанным ароматом её любимых духов и терпким запахом вины.       Остановившись на пороге, она замерла, как статуя, вглядываясь в полумрак спальни. Кристофер лежал на спине, одна рука небрежно закинута за голову, другая расслабленно покоилась на одеяле. Он притворялся спящим, но Мэлори знала его слишком хорошо — напряжение в линии челюсти, слишком ровное дыхание, выдающее его с головой. В темноте его силуэт казался высеченным из камня, неподвижным и холодным.       Она осторожно прилегла рядом, не касаясь его. Её ночная рубашка шелестела при каждом движении, будто предупреждая о её присутствии. — Крис… — прошептала она, но он не ответил. Мэлори протянула руку, едва касаясь его плеча — так нежно, словно боялась разбудить. — Я знаю, что ты не спишь.       Кристофер медленно открыл глаза. В темноте они казались почти чёрными, бездонными колодцами боли и разочарования. Его взгляд пронзил её насквозь. — Ты должна была выбрать дверь, Мэл. Всегда есть выбор, — его голос звучал спокойно, но в нём дрожала какая-то новая, незнакомая нота, которую она никогда раньше не слышала. — Я выбрала, — прошептала она, прижимаясь к его груди, чувствуя, как колотится его сердце под её ухом.       Кристофер резко перевернулся, оказавшись сверху, его руки сжали её запястья с неожиданной силой. Его тело было твёрдым, как сталь, а дыхание — горячим и прерывистым, обжигающим её лицо. — Нет. Ты просто пришла, потому что тебе стыдно. Потому что он уехал, а я здесь, — его слова были острыми, как бритвы, каждое попадая точно в цель. — Я люблю тебя, — прошептала она, чувствуя, как её голос дрожит, а слёзы катятся по щекам.       Кристофер рассмеялся — горько, безрадостно, с такой болью в голосе, что у неё защемило сердце. — Но не так, как его, — он отпустил её запястья и откатился на спину, закрыв глаза. — Спи, Мэлори. Завтра будет новый день.       Мэлори осталась лежать, ощущая пустоту между ними — всего несколько дюймов, но казалось, будто целая вселенная разверзлась между ними. Она протянула руку, коснувшись его пальцев — так нежно, словно боялась разрушить последние нити их связи. Кристофер не отстранился, но и не ответил на прикосновение. И в этой молчаливой боли, в этом невысказанном понимании было больше правды, чем во всех их словах, больше отчаяния, чем в самых горьких признаниях.       Холодная тьма комнаты окутывала её, словно саван. Мэлори лежала неподвижно, сжимая зубы до боли, чтобы сдержать рвущиеся наружу рыдания. Слёзы, горячие и солёные, струились по вискам, оставляя влажные дорожки на подушке, которая жадно впитывала их.       Она медленно повернулась на бок, впиваясь взглядом в силуэт Кристофера, освещённый призрачным лунным светом. Его профиль казался высеченным из мрамора: резкий подбородок с едва заметной линией ямочки, которую он так ненавидел, высокие скулы, тень от ресниц на щеках. «Как же я дошла до этого?» — эхом отдавалось в её голове, словно набат, бьющий по натянутым нервам.       Дрожащие пальцы, словно чужие, потянулись к его руке. Кожа была прохладной, почти ледяной. Кристофер не отдёрнул руку, но и не ответил на прикосновение — его ладонь оставалась неподвижной, словно камень. — Ты прав, — прошептала она так тихо, что даже эхо не отразило её слов. — Я люблю тебя… но не так, как его.       Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Где-то в глубине души она всегда это знала. Любовь к Кристоферу была как уютный камин в зимний вечер — тёплая, надёжная, дарящая спасение от холода. Она обнимала её, как старый друг, знала каждый её страх, каждую боль.       А Альберт… Альберт был как лесной пожар — неукротимый, разрушительный, пожирающий всё на своём пути. И она была готова сгореть в этом пламени, превратиться в пепел, лишь бы почувствовать это обжигающее прикосновение ещё раз.       Но без Кристофера, без его заразительного смеха, без его дурацких шуток, от которых она не могла не улыбаться, без его рук, которые всегда знали, как успокоить её страхи и тревоги — мир становился серым, безжизненным, пустым.       Мэлори прижала ладонь к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце, словно пытаясь вырваться наружу. «Я разорвусь пополам», — подумала она, и эта мысль была острой, как лезвие.       Кристофер вдруг глубоко вздохнул, словно ныряльщик перед погружением, и повернулся к ней. Его глаза блестели в темноте, отражая лунный свет, как два маленьких маяка в бушующем море. — Я не уйду, — произнёс он просто, но в этих словах было столько силы, что они пронзили её насквозь.       Как будто он читал её мысли, проникал в самые потаённые уголки её души. Мэлори ахнула, и новые слёзы хлынули из глаз, горячие и горькие, как яд. — Даже если… — начала она, но он перебил её. — Даже если, — его голос был твёрд, как сталь, непоколебим, как скала. — Потому что я дал клятву. Потому что Эдмунд — мой сын, даже если в его жилах течёт королевская кровь.       Он рванул её к себе с такой силой, что у Мэлори перехватило дыхание. Его руки сомкнулись на её талии стальным обручем, пальцы впились в нежную кожу, грубо, болезненно, словно пытаясь оставить неизгладимый след. Его объятия были жёсткими, почти жестокими. И в этом движении читалась такая боль, такая отчаянная ярость. — Но запомни, Мэлори, — его горячее дыхание обожгло ей ухо, а голос звучал хрипло, почти угрожающе. — Я не святой. И моё терпение не бесконечно.       Его губы едва коснулись её лба — жёстко, почти грубо, будто это было наказание. Этот поцелуй не нёс в себе ни капли нежности, только холодную решимость. — Спи. Завтра… завтра мы будем жить дальше, — его голос звучал отстранённо, почти равнодушно.       Когда он отвернулся, Мэлори ощутила, как земля уходит из-под ног. Она поняла страшную правду — она уже потеряла их обоих. Просто Кристофер ещё не знал об этом. Она оказалась между двух огней, и оба были готовы испепелить её дотла, превратить в горстку пепла.       Дрожащими руками она коснулась его плеча, прижалась лбом к его твёрдой спине. Его мышцы мгновенно напряглись под её пальцами, превратившись в камень. Раньше одно её прикосновение заставляло его отзываться — он оборачивался, прижимал её к себе, дарил свою фирменную улыбку. Теперь же он оставался неподвижным, лишь жилы на шее вздулись от напряжения. — Прости, — прошептала она, но слова застряли в горле, превратившись в едва слышный шёпот, полный отчаяния.       Кристофер резко развернулся. Его карие глаза пылали в полумраке комнаты, в них читалась такая боль и ярость, что у Мэлори перехватило дыхание. — Не надо извинений, Мэл! — его голос сорвался на крик. — Они ничего не изменят! — Его рука схватила её за подбородок железной хваткой, заставляя смотреть в глаза. — Ты хочешь, чтобы я кричал? Рвал на себе волосы? Может, устроил сцену ревности, как в тех дурацких романах, что ты так любишь читать?       Он отпустил её с такой же резкостью, с какой схватил. — Но я не таков. Ты знаешь это. Я всегда… всегда буду тем, кто улыбается.       И правда — его губы дрогнули в подобии улыбки, но глаза оставались ледяными, чужими. Мэлори потянулась к нему, но он отстранился, поднимаясь с кровати с грацией хищника. — Спи. Я… пойду проверю Эдмунда.       Он вышел, оставив дверь открытой, как всегда. Как всегда, давал ей выбор. Но впервые за все годы Мэлори осознала — этот выбор может быть сделан не ею. Она почувствовала, что её мир рушится, и она не в силах это остановить.       Когда Кристофер ушёл, Мэлори словно тень проскользнула в свой будуар. Глаза застилали горячие слёзы, а пальцы дрожали так сильно, что она едва могла справиться с крючками корсажа чёрной амазонки. Её движения были механическими, лишёнными всякой грации. Придерживая тяжёлые юбки, чтобы они не издавали предательского шороха, она метнулась к двери, словно за ней гнались призраки прошлого.       Дверь в детскую была плотно закрыта, но Мэлори знала — Кристофер там не был. Это лишь жалкое оправдание, повод сбежать от неё, от их проблем, от правды, которая разъедала их отношения изнутри. От этой мысли сердце разрывалось на части, каждый шаг отдавался острой болью в груди, такой невыносимой, что казалось, ещё немного — и она просто рухнет без сил. Всё кончено. Окончательно и бесповоротно.       Конюх давно спал крепким сном, не подозревая о её отчаянии. Мэлори сама вывела свою серую кобылу из стойла, её движения были автоматическими, будто она находилась во сне. Лошадь, почувствовав настроение хозяйки, нервно переступала с ноги на ногу, её копыта выбивали тревожную дробь по земле. Она словно чувствовала её боль, её отчаяние.       Забравшись в седло, Мэлори вонзила шпоры в бока кобылы с такой силой, что та взвилась на дыбы. Холодный ночной ветер хлестал по лицу, смешиваясь со слезами и первыми каплями дождя, которые начали накрапывать с неба.       Внутри всё рвалось на части, словно кто-то методично разрывал её душу на мелкие кусочки. Ей было всё равно, упадёт ли она в темноте леса, разобьётся ли о какой-нибудь валун. Всё уже было разрушено, всё потеряно. Кобыла неслась сквозь густую чащу, ветки хлестали по рукам, рвали ткань амазонки, оставляя на коже болезненные царапины. Но физическая боль была ничто по сравнению с той агонией, что терзала её сердце. «Он ненавидит меня. И он прав», — эта мысль, словно заноза, впилась в сознание, не давая покоя.       Внезапно серая лошадь споткнулась о выступающий корень дерева, едва не выбросив всадницу из седла. Мэлори вцепилась в гриву животного. Безумие этой ночной скачки наконец достигло своего пика, и она осознала, насколько близко подошла к краю пропасти. — Чёрт возьми! — её крик, полный отчаяния и боли, разорвал тишину леса, эхом отразившись от стволов деревьев.       Она резко осадила лошадь, спрыгнула на землю и, схватившись за шершавый ствол дуба, начала жадно глотать воздух. Колени подгибались, в ушах стоял звон, словно тысячи колокольчиков звенели в её голове.       Где-то вдалеке послышался топот другого коня. Мэлори резко обернулась, сердце замерло в груди. Кристофер? Альберт? Но в темноте мелькнул лишь силуэт оленя, который, испугавшись шума, скрылся в чаще леса.       Она медленно опустилась на колени, чувствуя, как холодная, влажная земля проступает сквозь ткань. Капли дождя стекали по её лицу, смешиваясь со слезами. — Что я наделала… — прошептала она, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.       Где-то в этом мрачном лесу был ответ на её вопросы. Где-то в этой тёмной ночи скрывался выход из лабиринта её ошибок. Но всё, что она видела перед собой — это бесконечный тёмный тоннель, уходящий в никуда, тоннель, созданный её собственными руками, её собственными ошибками, её собственной подлостью.       Холодный дождь безжалостно хлестал по её лицу, превращая золотые локоны в мокрые темные пряди, прилипшие к бледным щекам. Мэлори корчилась на сырой земле, её пальцы, словно когти дикого зверя, впивались в влажную почву, вырывая целые пучки травы с корнями. Капли дождя барабанили по её спине, пропитывая насквозь чёрную амазонку, которая теперь облепила тело, словно вторая кожа. Но она не чувствовала ни холода, ни боли — только всепоглощающую, зияющую пустоту внутри. — Чёрт! ЧЁРТ! ЧЁРТ! — её крик, полный отчаяния, разорвал ночную тишину, эхом отражаясь от тёмных силуэтов деревьев, которые качались под порывами ветра.       В порыве ярости она схватила ком грязи, тяжёлый и скользкий, и швырнула его в темноту. Ещё один, и ещё — пока пальцы не свело от напряжения, пока ногти не начали кровоточить. Её лошадь, прекрасная серая кобыла, испуганно заржала, её глаза расширились от ужаса, и она отступила назад, нервно переступая длинными ногами.       Мэлори рухнула на землю, её тело сотрясали судорожные рыдания, которые вырывались из груди хриплыми, надрывными всхлипами. Её плечи содрогались, а слёзы смешивались с дождём, стекая по щекам. — Я не могу… я не могу больше… — прошептала она, её голос был едва слышен сквозь шум дождя и ветра.       Она упала лицом в холодную грязь, её щёки коснулись влажной земли, и она больше не могла найти в себе сил подняться. Холод проникал в каждую клеточку её тела, пробирался до самых костей, но это было ничто по сравнению с ледяной пустотой, которая разрасталась в её душе, поглощая всё живое, что в ней оставалось. «Пусть я умру здесь. Пусть это закончится», — думала она, и эта мысль приносила странное, болезненное облегчение.       Где-то вдали раздался протяжный волчий вой, от которого по спине пробежал мороз. Ветер усилился, он шелестел листьями деревьев, словно нашептывая ей что-то мрачное и зловещее. А она лежала в ледяной грязи, её тело онемело от холода, и она не могла пошевелиться. Сознание начало уплывать, мысли путались, как спутанные поводья: Крис… прости… Альберт… Эдмунд… Их лица мелькали перед глазами, размытые слезами и дождём.       Последнее, что она увидела перед тем, как веки сомкнулись — серый рассвет, робко пробивающийся сквозь тяжёлые тучи, словно пытаясь коснуться её застывшего лица. Но она уже не чувствовала этого прикосновения, не слышала, как капли дождя падают на землю, не видела, как первые лучи рассвета окрашивают небо в бледно-розовые тона. Её сознание медленно погружалось в темноту, и она уходила туда, где больше не было боли, отчаяния и пустоты.