Клинический случай

      Любая система может дать сбой.       В это трудно поверить, когда каждый день дела идут в гору. Гави почти семнадцать, он бросает взгляд в зеркало — и не узнает в отражении бледного худощавого паренька из Ла Масии. Отросшие волосы мягкой каштановой волной падают на лоб. С лица еще не до конца сошла подростковая припухлость, однако скулы, нос и подбородок уже начали заостряться. Но, главное, его тело изменилось: пропали неловкость и угловатость, плечи раздались, худоба сменилась стройностью, руки стали жилистыми, о силе и ловкости и говорить не нужно. Только глаза остались прежними — большие, умные, они смотрят так, словно их обладателю не терпится узнать, что уготовила ему жизнь.       Незадолго до дня рождения его вызывают на предсезонку с основой «Барсы», и Гави едва не летает от восторга. Он соврал бы, сказав, что во взрослой команде легко. Переход от академического футбола к элитному уровню не бывает без боли, предупреждает Куман. Раньше Гави почти не приходилось делать «грязную работу» на поле. Ла Масия научила его классической игре, но взрослая «Барселона» — это всегда давление, подборы и отборы, на позиционную лирику нет времени. Однажды попробовав на вкус жесткую борьбу, он хочет еще — прессинговать соперника, бить по воротам до спазма в мышцах, до самозабвения, до слез, до смеха.       Ноги вечерами гудят так, будто к каждой привязали по гире. Гави наслаждается этим ощущением: пусть болят — главное, это его боль. Он идет в кухню, спотыкаясь о собственный бардак, достает из полупустого холодильника бутылку газировки, наливает в стакан и жадно пьет. На холодильнике ярким пятном красуется график приема таблеток — привет из взрослой жизни. Вот еще одно отличие новой команды от Ла Масии: здесь никто не контролирует прием блокаторов, как в детстве. Медики выписывают лекарства, остальное на совести игроков. Гави точно знает, что не имеет права подвести ни себя, ни команду.       Он помнит свой дебютный матч — день, что отпечатывается в памяти навсегда. Второй день рождения — через двадцать четыре дня после первого. Неважно, что Куман выпускает его только на семьдесят третьей минуте, что играть приходится в защитном шлеме, и что стадион еще не знает его имени — Пабло чувствует себя счастливым и свободным. Даже когда первая волна куража сходит на нет, приятное волнение безошибочно подсказывает: это только начало долгого, полного приключений пути. Ему семнадцать лет и двадцать четыре дня. Он — игрок лучшего клуба в мире. Он готов ко всему. — Дорвался, — шутит Бускетс, с отеческим умилением взъерошивая его мокрые волосы. В этом слове — все, что Гави пережил за короткие двадцать минут на поле. — Ты молодец, что сразу включился, щеночек. То ли еще будет.       Гави льстит похвала капитана и поздравления старших игроков, но он сожалеет, что не может разделить свою радость с друзьями. Усман недавно перенес операцию, Ансу не участвовал в матче из-за старой травмы. Зато он был самым внимательным зрителем, самым преданным болельщиком — и снял больше десятка видео с дебютом товарища. — Сразу видно, наша школа! Пять отборов за двадцать минут, — Ансу нетерпеливо толкает телефон прямо ему в руку и тараторит со своим португальским акцентом: — Спорим, что тренер поставит тебя в основу против «Севильи»? Да ты хоть представляешь, насколько ты крутой? — Нет, это ты крутой, бро, — улыбается Гави. — Вот-вот получишь десятый номер, и во всех газетах напишут: «В «Барсе» появился второй Лео Месси»!       Ансу, вдруг посерьезнев, кладет руку ему на плечо и смотрит так, что его хочется обнять. Блокаторы разделяют твое тело с телом соулмейта, но ты не можешь перестать чувствовать душевную боль друзей. — Знаешь, — тихо говорит Ансу. — Я не хочу быть вторым Месси. Я хочу быть первым Фати. — Заметив, что Пабло помрачнел, он тут же меняет тон: — Ну ты чего? Выше нос! У нас с тобой все впереди, братишка!       Предсказание Ансу сбывается — за исключением того, что матч с «Севильей» отменяют. В остальном друг оказывается прав: самое интересное только начинается. Сборная уже осенью… О нем пишут разное: не готов, ненадежен, не закрепился в основе «Барселоны». Сильнее любой критики и пересудов — то, что Лучо верит в него и хочет дать ему шанс. Но Гави волнуется, а единственный, кто способен унять все его тревоги, не едет с ним на его первый национальный сбор. Впрочем, Пабло выкраивает время, чтобы увидеть его до отъезда в Италию.       Дома у Педри чисто, мило и аккуратно — для Гави, не знающего порядка, это в новинку. Пока хозяин готовит чай, он шарит любопытным взглядом по комнате: уютная светло-серая мебель, занавески в тон, ковер на полу. Гави нравится быть у Педри, нравится говорить с Педри, нравится его самообладание, мягкая сила в каждом движении. Где-то в глубине души ему хочется быть похожим на друга, но он будто застыл в пленительной двойственности между детством и взрослением, где все вокруг — прекрасный хаос. — Педри, — негромко зовет он, рассматривая замысловатую картину на стене. — Что ты там возишься? Тебе мышцу нагружать нельзя, давай помогу. — Только под ногами путаться будешь, — снисходительно, как ребенку, отвечает Педри. — Чай не терпит суеты, так что сиди спокойно, — голос у него, когда он начинает командовать, ужасно забавный.       Пабло прикрывает глаза. Он всегда, сколько себя помнит, был кинестетиком — но до чего приятно существовать иногда в мире звуков. Слушать, как шипит вода в чайнике, как насыпается сахар, как звякает о блюдце чайная ложечка. По телу разливается тепло, беспокойство медленно отступает в самый дальний, потаенный угол сознания. Его неожиданно накрывает ощущение нереальности происходящего: он в гостях у нового замечательного друга, а завтра будет Италия и сборная. — Я не знал, что ты чай любишь, — благодарно кивнув, он принимает из рук Педри чашку и по-детски обнимает ее ладонями. — В буфете всегда только воду покупаешь, вот я и подумал… — У нас на Тенерифе чай почти не пьют, — рассказывает Педри, усаживаясь рядом. — Но мой дедушка держал маленький ресторан, который потом передал отцу. Он знал много рецептов чая и отказывался подавать у себя английские марки. А бабушка умела готовить настои на травах — выращивала их прямо на заднем дворе. Мы с Фернандо часто играли там в футбол, и нам от нее здорово доставалось… Эй! Ты, кажется, не слушаешь, — без обиды замечает он.       Гави видит маленького Педри как наяву: он стоит у бабушки во дворе в сине-красной футболке, с мячом в руках. Ему лет пять, у него большие честные глаза, коленки в ссадинах. Он готов на все, лишь бы однажды стать футбольным королем бетонных улиц. Он был героем еще до того, как встретил Пабло. — Извини, — Гави встряхивает головой и делает глоток, обжигаясь горячим, крепко заваренным чаем. — Нет, мне правда интересно. — В моем детстве не так много интересного. У меня не было дорогих бутс, и я не учился в элитной академии. Отец возил меня на тренировки, турниры и просмотры на старенькой машине, — вспоминает Педри. — А ты очень смешно и громко думаешь, — вдруг говорит он, смерив Пабло взглядом. — Мне кажется, я слышу, как у тебя в черепной коробке копошится с десяток мыслей. — И о чем же я сейчас думаю, умник? — Гави крепче сжимает в руках чашку подрагивающими пальцами — на секунду ему кажется, что друг в самом деле может прочитать его тайные мысли. — Ну… — Педри придает своему лицу задумчивое выражение. — Не знаю, что творится в голове прямо сейчас, но когда ты только пришел — точно хотел спросить меня про сборы. Ты мечтаешь поехать, но сильно волнуешься. — Не все тут олимпийские чемпионы, как ты, — скованно пожимает плечами Гави.       Педри медленно отпивает из своей чашки. Его лицо подсвечено теплым домашним светом, глаза добродушно поблескивают. В комнате воцаряется тишина — такая, как будто в этот вечер во всей Барселоне нет никого, кроме них. Обычно Пабло не любит молчание, но сейчас ему не тревожно, наоборот — хорошо и спокойно. Поставив чашку на журнальный столик, Педри произносит: — Главное — не бояться. Страх — это смерть для спортсмена, — в его голосе причудливо переплетаются мягкость и суровость. — Тебя выбрал сам Энрике, ты можешь собой гордиться. — Но… Не знаю. Все это не так, как в «Барсе», — возражает Гави. — Почему? — Педри поднимает бровь. — Схема везде одинаковая: медосмотр, тренировки. Конечно, времени на усвоение тактики мало, а нагрузка, наоборот, интенсивнее. И для тебя с твоим характером это будет интересное испытание: придется сыграться с ребятами из разных клубов, найти общий язык.       Гави неожиданно цепляется за одно слово: — А медосмотры на сборах сильно отличаются от наших? Это же не тур в предсезонку — там, наверное, усиленно следят за приемом блокаторов? Нас будут спрашивать, по какому курсу мы пьем таблетки?.. — он растерянно запинается, увидев, как по лицу друга пробегает тень. — Педри, у тебя нога болит? Или я что-то не то сказал? — Нога в порядке, — прерывает поток его вопросов Педри. — И ты не сказал ничего особенного. Но я правда не знаю, как там все устроено с блокаторами, потому что никогда не спрашивал об этом, а сам просто не принимаю их.       «Это же рискованно, — поражается Гави. — Для игрока такого уровня — это слишком рискованно. Зачем? Почему он себя не бережет? Неужели ему нравится терпеть чужую боль, или он хочет так угодить своей подружке, или…» Додумать мысль он не успевает. — У меня никого нет, — объясняет Педри, помешивая ложечкой остывающий чай. — Не в том смысле, что я ни с кем не встречаюсь прямо сейчас. Моей родственной души не существует, я один, вот так. — Но… откуда ты знаешь? — Гави сжимается, как от удара. Мысль не укладывается в голове: этого не может быть. Или все-таки может? Но ведь это нарушает мировой закон, идет вразрез всему, чему с детства учили его родители. — Гави, вспомни себя лет в десять — до «Барсы», до Ла Масии. Когда ты не пил таблетки — ты ведь чувствовал боль своего соулмейта? — дождавшись кивка, Педри продолжает. Мерный ритм его голоса вгоняет Пабло в состояние, подобное сну или гипнозу. — Со мной такого не было. Я всегда чувствовал только себя: если у меня крутил живот, то лишь из-за несвежей рыбы. Если ноги болели, как после долгого пути — значит, именно я, а не кто-нибудь, целый день пинал мяч. — Может, ты просто плохо помнишь себя маленьким? — осторожно предполагает Гави. Он слишком мало знает Педри и еще не понимает, где тот может быть раним, как далеко можно зайти — потому бредет наощупь по зыбкой грани. — Это не так, — качает головой Педри. — У всех моих ощущений всегда было логическое объяснение. Родители быстро догадались, что я не такой, как все. Да я и сам… Думаешь, я бы не почувствовал, если бы у меня была суженая или суженый? Это чувствуют все, кого объединяет боль — даже те, кто не встречаются, кто еще не говорил друг с другом. Даже те, кто вообще не виделись.       Гави незаметно проводит кончиком пальца по колену. Одно из последних, полузабытых воспоминаний о чужой боли — жжение, как при ссадине, словно по коже резко провели наждачной бумагой. С тех пор прошло шесть лет… Шесть лет он не чувствовал боли другого человека, но точно знает: в детстве эта боль была. — Так не бывает, Педри. — Тогда откуда, по-твоему, берется столько одиноких людей? — Педри удивлен его наивностью. — Поверь, такое случается, и не только со мной. Может, мой соулмейт был старше и умер до моего рождения. А может, я просто ошибка системы. На планете семь миллиардов людей: найти пару каждому — слишком трудная задача для небесной канцелярии. И в одиночестве нет ничего плохого. Зато я точно знаю, что не связан с человеком гораздо старше, или с какой-нибудь цыганкой из Эль-Раваль. А еще я не рискую загнуться от болевого шока, если забуду выпить эти ваши таблетки.       Гави молчит. В этой мудрости есть что-то пугающее. В их мире, под грузом чужой боли, любовь редко бывает светлой и радостной, но полное одиночество кажется мрачным, нездешним. Он не знает, что сказать. Возможно, соулмейт Педри просто еще не родился, а его собственного… уже нет в живых? Как же все запуталось… Как страшно жить, любить — но и не полюбить никогда тоже страшно. По коже пробегает холодок, и Гави безотчетно придвигается ближе к другу. — Но если… у тебя нет родственной души… ты ведь все равно можешь влюбиться в кого-то другого? — тихо спрашивает он.       Педри не спускает с него долгого, ласкового взгляда, его губы приоткрываются, как будто он хочет сказать что-то очень важное, но слова не идут. Гави опускает глаза, не зная, как отвечать на приближающееся. Но ничего не происходит. — Конечно, влюблюсь, — наконец улыбается Педри. — Буду умирать от каждого взгляда, зевать на тренировках, а потом реветь перед сном в подушку — как все нормальные люди. А ты как думал? Так что, рассказать тебе еще про сборную? Или ты уже устал?       … Из Италии Гави возвращается победителем. Самым молодым дебютантом в истории сборной Испании. Педри разрешают приступить к тренировкам только зимой. Пабло не жалеет его, не судит по тому разговору у него дома, не пытается понять, что значил тот взгляд и тихое, спрятанное за смехом «конечно, влюблюсь». Он просто каждое утро запрыгивает к нему в машину с бодрым: «Ну, вези нас на работу!». Просто становится с ним в пару на каждой тренировке — даже когда его подзывают Ус или Ансу. Просто звонит вечером, чтобы поболтать. Ему кажется: только так можно помочь другу. Его самому сильному и самому одинокому другу.