Doll

***

      Пар рассеялся не сразу. Сынкван сполз по мокрой плитке на дно душевой кабины, как тряпичная кукла. Дыхание было прерывистым, грудь вздымалась. Глаза, мутные, с серебристой поволокой только что пережитого катарсиса, влюбленно поднялись на Сокмина. Тот стоял над ним, опершись ладонью о стенку, грудь тяжело вздымалась. По его напряженному бедру, по внутренней стороне, стекали струйки воды, смешиваясь с густыми, белыми каплями его собственной спермы, все еще сочащимися с чувствительной головки. Сынкван не отводил взгляда. Его губы, влажные и слегка припухшие, бессознательно приоткрылись в немом приглашении, в выражении полного обожания и подчинения. Сокмин, еще не до конца отдышавшись, по наитию понял этот немой зов. Он сделал шаг вперед, его член, полувялый, но все еще внушительный, коснулся влажной нижней губы Сынквана. Тот не ждал команды. Он просто наклонился вперед, охватив губами чувствительную головку. Это не было страстным минетом. Это было ленивое, почти ритуальное очищение. Сынкван медленно облизывал скользкую кожу, собирал густую жидкость кончиком языка, посасывал мягко, без глубины, словно убаюкивая. Его движения были усталыми, но полными странной нежности и обладания. Он очищал своего Сокмина. От их общей страсти. Звуки были тихими, интимными в капельной тишине выключенного душа. Сокмин закатил глаза, глухо застонав, проводя пальцами по мокрым волосам Сынквана – не подталкивая, а просто прикасаясь. Когда последняя капля была слизана, Сынкван откинулся назад на плитку, облизнув губы. Его глаза снова стали мутными от усталости и эйфории. Щелчок. Сокмин включил воду. Не горячую, а слегка прохладную, освежающую. Струи ударили сначала в Сынквана, заставив его вздрогнуть и прочихаться, а потом смыли остатки позора и экстаза с его бедер и живота. Сокмин ополоснул и себя быстрыми, практичными движениями. Пар снова начал клубиться, но уже легче. Затем Сокмин выключил воду. Наклонился. Его сильные руки обхватили Сынквана под мышки и подняли на ноги, будто ребенка. Сынкван пошатнулся, инстинктивно обвив руками его шею. Сокмин притянул его к себе, обнял за талию, прижав к своей мокрой груди. Свободной рукой он подхватил под колено одну слабую ногу Сынквана и закинул ее к себе на бедро, открывая доступ к тому месту, которое еще недавно было эпицентром бури.       — Хён? — слабо пробормотал Сынкван, когда пальцы Сокмина, смазанные остатками геля для душа, коснулись его покрасневшего, растянутого входа.       — Тише, — мягко сказал Сокмин. Его движения были удивительно аккуратными, клинически точными. Один палец, обильно смазанный прохладным гелем, скользнул внутрь без усилий. Не для возбуждения. Не для продолжения. Он выскребал, собирал пальцем густую, белую субстанцию – свою сперму, оставшуюся глубоко внутри Сынквана. Движения были медленными, тщательными, без намека на эротику. Просто гигиена. Палец выходил, покрытый белым, смывался под краном, снова входил. И так несколько раз. Сынкван прижался лбом к его плечу, стыдливо пряча лицо.       — Зачем? — выдохнул он в мокрую кожу, его голос был еле слышен. Ему было неловко, неудобно, но тело слишком устало, чтобы сопротивляться. Сокмин, сосредоточенный на своей задаче, не глядя на него, ответил просто, практично, как о погоде: — Не хочу, чтобы у тебя потом болел живот. Его палец вышел в последний раз, чистый. Он сполоснул руки, затем бережно опустил ногу Сынквана на пол, все еще крепко держа его за талию, не давая упасть. Забота в его действиях была такой же оголенной и настоящей, как и его недавняя ярость. Они стояли так, мокрые, усталые, очищенные внутри и снаружи, пока пар медленно поглощал отражения в запотевшем зеркале.