Эхо Албанских лесов

Его мать когда-то была католичкой. В Кардиффе, откуда она родом, её родители часто посещали собор Святого Давида, который находился через пару кварталов от их таунхауса. Отец, будучи магом, не принадлежал ни к одной из религий, хоть и исправно справлял каждый из христианских праздников. Сам же Ремус подходил к вопросу веры исключительно с любознательной точкой зрения. В семейных поездках одной из любимых его частей была посещение разрушенных храмов, и в отличии от других детей на экскурсии, гида он слушал внимательно, внимая каждому его слову, каждому факту о таинственной истории канувших в лету религиозных сооружений. На настоящем служении он был всего однажды: на Вербное воскресенье. Люпины никогда не ходили в церковь систематически, разве что по приглашению (на свадьбу, похороны и всё в таком духе). В тот день им обоим нужно было в Лондон: Хоуп для деловой встречи, а Лайелла срочно вызвали в Министерство. Такое уже случалось, и Ремус в таких случаях привык оставаться с бабушкой. Стоит отметить, что бабушка эта была со стороны матери, а значит являлась стопроцентной чистокровной… маглой. Самое интересное, что, по немыслимо удачно сложившимся обстоятельствам, она до сих пор не знала о «странностях» мальчика. Точнее, немного не так. Бабуля Хауэлл знала о Реме («Реми», как она называла внука на французский манер) всё без исключения: и о безответной любви к брауни из буфета, и о том, что тот боится засыпать с выключенным светом (надо было обязательно включать его в коридоре и оставлять хотя бы маленькую щёлочку у двери в спальню), про подкармливание им бездомных собак. Она даже выучила наизусть всех героев комиксов, от которых так «тащился» Ремус, смотрела с ним «Отель Фолы Тауэрс» по вечернему телевидению, и никогда не смеялась над ним, когда тот просил почитать сказку на ночь (а ведь он уже давно не маленький). Ей было немного за шестьдесят, и, узнай она, что её драгоценный Реми превращается в ужасное чудище каждый месяц, её бы точно хватил удар. Так или иначе, тайна оставалась тайной, и бабуля Хауэлл продолжала навещать Ремуса, чем очень радовала внука и давала супругам небольшую передышку. Она водила его везде: за мороженым, на аттракционы, в парк, а если позволяла пенсия — в планетарий и кинотеатры. И на своё первое служение Рем тоже попал благодаря ней. В семидесятые всё больше набирала обороты секуляризация, из-за чего посещаемость церквей упала. Благодаря чему и количество прихожан Церкви Уэльса, находящейся в самом центре столицы, тоже значительно снизилось. Однако Хауэлл была убежденной англиканкой, и её визиты на исповеди, духовные беседы и семинары оставались регулярными. На внука в отношении Веры она не наседала, но в тот самый день, когда родители уехали по делам, а всё мороженное из морозилки съедено — было принято совместное решение сходить на службу. Исключительно в научных целях. И, вероятно, чтобы по пути заскочить в магазин за очередной порцией эскимо. Мероприятие Рема впечатлило, но не до такой степени, чтобы подаваться в монахи и вести отшельническую жизнь. Какие-то моменты в речи (пении?) епископа заинтересовали его, другие вызвали вопросы. Как бы то ни было, любое происходящее в мире воспринимается ребёнком как игра, и ничего более —никаких серьёзных выводов. Пусть и ребёнку этому пришлось очень и очень рано повзрослеть.

***

Пульс стучал в ушах с такой силой, что Ремус не мог вздохнуть — все его вдохи будто проходили через толстую плёнку в ушах, сталкиваясь с бушующей кровью, прилившей к голове. Пальцы, все покрытые царапинами и грязью, крепко сжимали под собой что-то жёсткое, похожее на древесину. Занозы въелись в кожу настолько, что по ощущениям вонзались в самые кости, надламываясь и оставаясь прямо там, под кожей. Ноги налились свинцом и почему-то не могли нащупать под собой твёрдой поверхности, зато в промежности что-то ощутимо натирало, будто он сидел, да ещё и в воздухе. С трудом разлепив глаза, Ремус понял, что его догадка оказалась более чем приближенной к реальности, вот только радости это не вызывало. Он действительно находился в воздухе, в футах десяти над землёй, инстинктивно сжимая ветку в своих руках. Благо, достаточно толстую, чтобы не свалиться с неё. Прежде чем Ремус успел предположить, чем таким Волк занимался на дереве, пытался поймать белку, спрятавшуюся от острых когтей в дупле, или внезапно решил, что с земли его вой на Луне никто не услышит, как в нос ударил до того зловонный и смрадный запах, что его чуть не стошнило. Задержав дыхание и боязливо опустив взгляд вниз — себе под ноги, болтающиеся над землей — и после длительной фокусировки наткнувшись на объект нестерпимой вони, желудок всё-таки не выдержал. Горло несколько раз свернулось в трубочку, пока блевотина не устремилась наружу и полилась по подбородку, стекая акурат на окровавленную тушу, вниз головой свисающую с дерева. Хотя, «вниз головой» оказалось бы не совсем подходящим определением: головы-то, как раз, не было. Её Ремус заметил уже позже — в паре шагов от дерева. Дав себе несколько долгих секунд, чтобы прийти в себя (большую часть времени он просто пытался вытереть рвоту с лица, балансируя на ветке и вдвое усилив хватку ногами, отчего промежность болела ещё сильнее), Люпин осторожно, боясь сделать лишнее движение, развернулся и пополз по направлению к стволу, плотно прижимаясь телом к ветке. Как бы он ни старался держаться подальше от выпотрошенного тела (упаси Мерлин даже случайно коснуться его!), аромат мертвечины словно назло окутал весь воздух вокруг него. Приходилось либо не дышать совсем, либо дышать ртом — а высушенное до предела горло явно бы спасибо ему за это не сказало. Практически вслепую Ремус наконец нащупал ствол дерева, прильнул к нему животом и, цепляясь руками за ветки поменьше над головой, стал медленно спускаться вниз, болтая ногами в воздухе (лишь бы не задеть…) в поисках ветвей пониже. Спустя две или три возможности сорваться в низ, отбив себе позвоночник, заработав сотрясение мозга, сломав руку (а может и не одну), или, того страшнее, всё же коснуться той вонючей отвратительной обмякшей туши, Ремусу-таки удалось без особых травм спуститься с дерева. Здесь, оказавшись в непосредственной близости к свисающему нечто, его вырвало снова. Из горла вылетели попавшие в желудок ночью листья, комья земли и шерсть. Всё это вперемешку с кровью и… желчью. Блевать кровавыми сгустками Люпину было не впервой, но от увиденного в глазах все равно потемнело (правда разницы в обзоре от этого не прибавилось). На ватных ногах он поспешил скорее убраться от злополучного дерева, в потемках чуть не задев отрубленную голову. Кажется кабана. Да, Ремус определенно помнил, как гонял ночью кабана. От этих воспоминаний живот опять скрутило, но то ли от того, что в желудке уже не было ничего более, то ли от увиденной огненной полосы на горизонте леса, омерзительная жидкость так и не вырвалась наружу. Ничего, внушал себе Люпин, пробираясь через вязкое болото, босыми ногами прыгая с кочки на кочку. В этом году они будут проходить чары горячего воздуха. Он уже пробовал освоить их сам, но вместо сухой одежды случайно поджег занавески. В очередной раз добравшись до своего «укрытия» к рассвету, у Ремуса не хватило сил даже на то, чтобы найти в рюкзаке бутылку. Отец так и нашёл его, привалившегося к стене пещеры и дрожащего от холода, испачканного болотным илом, с прилипшими ко лбу мокрицами, укрывшись единственным свитером. Ему было 14, и это было лето перед пятым курсом.