The blood oath.

Pendant que la musique joue.

"Мы все носим маски, и наступает момент, когда мы больше не можем их снять, не сняв вместе с ними часть собственного лица" —

Андре Бертье.

Долгожданная пятница наконец-то наступила. С самого утра в воздухе чувствовалось возбуждение — лёгкое, искрящееся, как от магического напитка. Большая часть студентов старших и средних курсов словно сговорились не сидеть спокойно на уроках: пергаменты шуршали чаще, чем обычно, перья щёлкали, а шёпот витал в каждом углу замка. Хогвартс, обычно строгий и сосредоточенный, гудел, как улей, в котором зрело ожидание чего-то особенного. Предстоящая приветственная вечеринка обсуждалась повсюду. В коридорах, на лестницах, даже в библиотеке — шептались, делились предположениями, спорили о нарядах, о том, в каком стиле будет украшен зал, и кто из старшекурсников первый напьется. Преподаватели, кажется, прекрасно всё понимали — но либо намеренно делали вид, что не слышат, либо устало решили закрыть глаза на молодёжное волнение. К вечеру замок погрузился в особую, праздничную тишину. Казалось, сам воздух звенел от предчувствия веселья. Где-то издалека доносился смех, эхо шагов, голоса, зовущие друзей. Стрелка часов на прикроватной тумбочке медленно перевалила за восемь. Вечеринка официально началась. Комната Слизерина утопала в мягком изумрудном свете. В воздухе ещё стоял запах дождя, принесённый из подземных коридоров, и лёгкая прохлада каменных стен. Кассиопея сидела перед зеркалом. Отражение показывало девушку с сосредоточенным, почти задумчивым лицом — взгляд то и дело скользил с собственных глаз к углу зеркала, как будто мысли её были далеко. Она медленно, почти нарочно тянула процесс, растягивая каждое движение. На столике перед ней лежали открытые флакончики — лёгкий аромат жасмина, тонкий блеск помады, маленький пузырёк с мерцающей пудрой, переливающейся серебром при свете свечей. Гребень с редкими зубьями тихо шуршал по волосам, расчёсывая длинные светлые пряди, падающие на плечи мягкой волной. Соседки — Дафна и Пэнси — уже ушли. Комната, обычно полная смеха, болтовни, торопливых шагов и разбросанных платьев, теперь была почти беззвучной. Только слабое шипение фитиля свечи и лёгкий стук дождевых капель по стеклу нарушали тишину. Касс наслаждалась этим редким спокойствием. Ни одна девчонка не металась по комнате, не подгоняла, не визжала из-за неудачного локона. Можно было позволить себе замедлиться. Может, она бы и пришла вовремя, если бы не Гермиона Грейнджер. О, да. Её благородная мисс решительность вдруг решила, что идеальное время для морали — это за полчаса до начала предстоящей вечеринки. Касс вспомнила, как в какой-то момент просто смотрела на неё, сдерживая сарказм, пока где-то внутри нарастало раздражение. —Мисс Грейнджер, вы бы хоть иногда отдыхали от своей праведности, — едва не вырвалось тогда. Но сдержалась. Теперь, сидя перед зеркалом, она вздохнула. Пальцы автоматически поправили прядь, взгляд задержался на собственных глазах — глубоких, отражающих усталость и что-то, что она не хотела называть скукой. Или, может быть, разочарованием. Снизу, где-то далеко, эхом донеслась волна музыки — глухие басы, звонкий смех, и даже чей-то крик, заглушённый толпой. Замок жил, кипел. А она всё ещё сидела здесь. Может, ей просто хотелось задержаться. Не из-за макияжа, не из-за Грейнджер. Просто… чтобы чуть дольше остаться одной.

***

Да, наверное, не лучшая идея — идти перед вечеринкой в библиотеку. Особенно, когда весь Хогвартс уже жил ожиданием праздника: шаги гулко отдавались в коридорах, где-то слышались всполохи смеха, и даже портреты, казалось, ожили, переговариваясь между собой. Но Кассиопея Триаль не из тех, кто оставляет дела незавершёнными. По её расчётам, оставалось ровно сорок минут. Четыре десятка минут, чтобы закончить эссе по трансфигурации — и успеть на торжество года, не выслушивая нотаций Блейза о пунктуальности и вредной натуре девушки. Библиотека встретила её привычной тишиной и запахом старых страниц, пропитанных временем и пылью. Сводчатые потолки терялись в тенях, магические лампы подрагивали в воздухе, отбрасывая мягкий янтарный свет на длинные ряды книг. В глубине слышалось мерное шуршание пера — кто-то ещё работал, но Касс не обратила внимания. Она выбрала свой стол у окна, где тусклый свет факелов играл на её волосах, превращая белоснежные пряди в струи лунного серебра. Разложила свитки, раскрыла учебник и погрузилась в работу. Перо скользило по пергаменту уверенно, быстрыми, чёткими штрихами, будто само знало, куда двигаться. Чернила блестели в свете лампы, отражая лёгкий оттенок серебра, и лишь изредка Касс поджимала губы, перечитывая написанное, прежде чем поставить последнюю точку. Она уже почти закончила, когда рядом, напротив, кто-то тихо опустился на стул.Едва ощутимый аромат карамели коснулся воздуха — сладкий, липкий, слишком узнаваемый. Кассиопея не подняла взгляда. — Грейнджер, я вся во внимании, — произнесла она холодно, даже лениво, продолжая писать. — Как ты поняла, что это я? — отозвалась Гермиона с той своей обидно-спокойной интонацией, где сквозило раздражение. — Хотя, впрочем, неважно. Объясни, о какой вечеринке все сегодня говорят? Я же не давала разрешения! Это твоих рук дело? Касс наконец оторвалась от пергамента и посмотрела на неё. Взгляд был медленный, оценивающий, с оттенком усталого недоумения, будто перед ней стояла не староста Гриффиндора, а кто-то, бредящий от чрезмерной ответственности. — Причём здесь вообще я? — спокойно, но с лёгкой ядовитой улыбкой ответила она. — Или ты решила обвинить меня во всех бедах, что происходят в замке? Я не организатор, и уж точно не решаю, что можно, а что нет. Ещё вопросы, мисс Грейнджер? Если нет — прошу, оставь меня одну. У меня важные дела. Мне надо успеть до вечеринки, — растянула по слогам Касс, возвращаясь к свитку. В тишине повисло напряжение. Где-то вдалеке перелистнули страницу, и свеча чуть треснула. Грейнджер цокнула языком — намеренно, демонстративно. Её взгляд был колючим, как у кошки, которой отказали в последнем слове. Она уже сделала шаг, собираясь уйти — вероятно, искать Малфоя или кого-нибудь, кто будет слушать её жалобы, — но вдруг замерла, взглядом зацепившись за пергамент перед Касс. — У тебя ошибка, — произнесла она ровно, и Касс ощутила, как у неё дёрнулся висок. — В четвёртом абзаце снизу. Артефакты, связанные с древней магией, не поддаются трансфигурации. На мгновение в воздухе повис запах озона — это магия отозвалась на раздражение Триаль. Но Грейнджер уже развернулась и скрылась между полок, оставив за собой лёгкий аромат карамели и ощущение чужого присутствия, которое Касс ненавидела. Она выдохнула, сжав пальцы на перо так, что костяшки побелели. — Надо же ей совать нос туда, куда не просят, — прошептала она себе под нос, чувствуя, как раздражение оседает под рёбрами липким осадком. Нет, она была уверена, что права. Бабушка рассказывала об этом — или Касс читала где-то в старых книгах дома, в семейной библиотеке, где запахи магии и старого дерева смешивались с ароматом сухих роз. Она знала, что артефакты можно преобразить, если знать способ. Но Грейнджер, разумеется, считала иначе. Как всегда. Кассиопея склонилась над пергаментом, но теперь слова не складывались в строчки. Мысли кружились вокруг одной-единственной фразы: «не поддаются трансфигурации». И откуда-то из глубины памяти снова всплыло лицо бабушки — холодное, проницательное, с глазами, в которых всегда было больше тайн, чем ответов. В библиотеке становилось темнее. Свечи приглушённо потрескивали, за окнами сгущались тучи. Ещё немного — и Хогвартс окончательно проснётся для праздника, но пока в этой тишине, среди книг и теней, беловолосая леди Триаль выглядела, словно портрет из старинного дома: спокойная, собранная, с блеском раздражения в ледяных глазах.

***

Кажется, Кассиопея вновь слишком глубоко ушла в собственные мысли. Она всё так же сидела перед зеркалом, и мягкий свет свечей вырисовывал золотистые блики на её белоснежных волосах, спадающих тонкими волнами на плечи. Перо, тёмное от чернил, всё ещё лежало на столе — немой свидетель её упрямства и непоколебимости. Красный карандаш уверенно скользил по губам, очерчивая идеальную линию, будто художник заканчивал последнюю деталь на портрете. Тишина спальни была вязкой, только огоньки в камине потрескивали, отбрасывая мягкие тени на стены. Эссе по трансфигурации заняло вдвое больше времени, чем она рассчитывала. Не из-за сложности — скорее из-за раздражающего вмешательства Грейнджер. И всё же… теперь, когда шум библиотеки остался позади, Касс ловила себя на странном ощущении: не злость, не раздражение — лёгкая благодарность. Ведь теперь она сидит здесь, одна, в этой тихой комнате, где всё подчинено её ритму, где можно позволить себе медлительность, роскошь собираться без спешки. Плевать на язвительные замечания Нотта о её вечных опозданиях. Плевать на Блейза, который непременно отпустит пару громких реплик, как только она появится. Сейчас ей хотелось просто насладиться этим моментом — зеркалом, мягким светом и отражением, которое глядело на неё с легкой улыбкой. Она отложила карандаш, откинулась на спинку стула и изучила своё лицо. Холодная белизна волос подчёркивала мягкий румянец, тени ложились ровно, губы алели, будто лепестки мака. — Вполне недурно, — прошептала она и чуть заметно улыбнулась отражению. Но стоило взгляду упасть на край стола — и лёгкость момента растворилась. Там, аккуратно сложенный, лежал тот самый пергамент. Тот, что она нашла под подушкой пару ночей назад. Касс потянулась к нему, будто к чему-то запретному. Кончики пальцев коснулись шероховатой поверхности, и в груди что-то дрогнуло. Пустой лист, чистый, но в нём было что-то… неестественно живое. Мысли вновь унесли её в прошлое. Комната бабушки, запах лаванды и старых книг. Высокие шкафы, доверху набитые фолиантами о древней магии, и мягкий голос, рассказывающий, что не всякий артефакт поддаётся чарам, не всякая тайна желает быть раскрыта. Она тогда ещё смеялась. А теперь… теперь не была уверена, что смеяться стоило. Касс перевернула пергамент, снова и снова, словно надеясь, что свет свечей проявит невидимые линии. Пальцы дрогнули. Что, если это не просто случайность? Что, если пергамент связан с артефактом? Мысли Кассиопеи унесли её всего на пару дней назад.

***

Натаниэль стоял, небрежно облокотившись плечом о каменную стену, в привычной ленивой позе, от которой у многих девушек подкашивались колени. Его губы были изогнуты в лёгкой, почти невинной улыбке — но взгляд оставался хищным, оценивающим. Рядом с ним стояла симпатичная когтевранка, вся краснеющая до ушей, что-то сбивчиво рассказывающая о зельях. Смех её звенел тихо, будто колокольчик, а Натаниэль слушал, кивая, едва сдерживая ухмылку. Внезапно на его плечо лёгла тонкая, холодная рука. Парень чуть вздрогнул — он не услышал ни шага, ни шороха. — Салазар, Касс, — протянул он, выдыхая, — ты когда-нибудь перестанешь появляться, как призрак? — Попробуй загадать это на Рождество, — сладко улыбнулась Триаль-младшая, её голос звучал мягко, почти певуче. Затем она перевела взгляд на девушку рядом с братом: — Милая, не могла бы ты нас оставить? Нам с братцем нужно обсудить один семейный секретик. Когтевранка, не решаясь спорить с ледяным взглядом Кассиопеи, быстро закивала и почти бегом скрылась за ближайшим поворотом. — Ты только что обломала мне свидание, — лениво заметил Нат, скрестив руки на груди. — Увы и ах, — без капли сожаления ответила Касс. На мгновение её лицо смягчилось, но затем снова стало холодным, собранным. — Ну, давай, удиви меня, мисс Триаль, — фыркнул он, глядя на сестру с лёгким вызовом. — Что за секрет вселенского масштаба ты приготовила на этот раз? Касс помедлила секунду, прежде чем ответить: — Ты не знаешь никаких заклятий, которые снимают чары сокрытия? Или… проявляют текст? — А что сокрыто? — приподнял бровь Натаниэль. — Скорее всего, текст, — коротко ответила она, понизив голос. — Я перепробовала всё, что знала. Ни одно не сработало. Подумала, может, ты помнишь что-то старое — из ритуалов или связанных артефактов. Натаниэль задумчиво потёр подбородок, взгляд его стал серьёзнее. — Так… интересно. Дай-ка мне этот пергамент. Попробую кое-что, потом верну. Касс замерла, словно колебалась, и несколько секунд молча смотрела на брата. Она доверяла ему безоговорочно — но странное чувство тревоги всё же кольнуло где-то под рёбрами. Наконец она медленно сунула руку в карман мантии и достала аккуратно свёрнутый кусочек пергамента. Тот самый.

***

Кассиопея вынырнула из вязких, чуть призрачных воспоминаний, словно из глубокого озера, и вернулась в настоящее. Перед ней, на краю туалетного столика, лежал тот самый кусочек пергамента — старый, чуть пожелтевший, с тонкой, почти невесомой текстурой. Ни Натаниэлю, ни ей так и не удалось разгадать его тайну. Он был по-прежнему нем — словно сам выбирал, кому открыться, а кого считать недостойным. Кассиопея вздохнула и осторожно провела пальцем по краю бумаги. Краешек оказался острым, будто нож. Мгновенная боль пронзила кожу, и на подушечке пальца появилась тонкая алая полоска. — Блядство… — выдохнула она, тихо, но с раздражением. Девушка тут же отдёрнула руку и прижала её к губам, чувствуя металлический привкус крови. Несколько капель алого упали на пергамент, оставив крошечные пятна — как следы старого воска. Касс этого даже не заметила: внимание было приковано к пульсирующей боли в пальце и лёгкому головокружению от внезапной остроты момента. Капли, растекаясь, исчезали в волокнах бумаги, словно впитывались неестественно быстро. Пергамент будто дрогнул — но, возможно, это был лишь отблеск света от зеркала. Ветер за окном усилился, заставив пламя свечи дрогнуть. Тени на стенах ожили, будто чьи-то силуэты прошли мимо. Касс машинально потянулась за палочкой, но потом выдохнула и отложила её в сторону. — Пустяк, — сказала себе. — Просто совпадение. Касс устало вздохнула, коснулась краешка бумаги губами — легчайшее, почти неосознанное движение, как прощание. Она снова аккуратно сложила пергамент, положив его в ящик туалетного столика. Но взгляд всё ещё возвращался туда, как будто часть её знала — это не конец. Она поднялась. На зеркальной поверхности отражалась беловолосая леди в аккуратном черном платье под стать вечеринке, с холодной решимостью в глазах и лёгкой тенью усталости. — Ну что ж, — прошептала она своему отражению, поправляя рукава, — посмотрим, кто сегодня решит испортить мне вечер. И, лёгким движением поправив прядь, Кассиопея направилась к выходу — туда, где уже гудела музыка, смех и огни долгожданной вечеринки, где кто-то, возможно, всё ещё ждал именно её.

***

Кассиопея шла, будто скользила по воздуху, не касаясь пола. Даже тонкие шпильки не издавали ни звука — каждый её шаг был выверен, грациозен, почти нереален. Змеиная принцесса, как её называли за спиной, умела производить впечатление. На ней было платье — не просто наряд, а воплощение столичной элегантности, будто сошедшей с подиумов магического Парижа. Прозрачная чёрная ткань, сотканная с тончайшим кружевом, мягко обвивала её фигуру, подчеркивая изгибы тела и лёгкость походки. Ткань ложилась на кожу, словно тень, предательски намекая на силу, скрытую за внешней утончённостью. Свет от парящих вдоль стен свечей отражался в её белых волосах, превращая их в шёлковое серебро. На открытом плече играли слабые отблески магического света, и вся она — от кончиков пальцев до взгляда — излучала неуловимую уверенность, ту, что не требует слов. Ведьма, знающая, кто она и что стоит. Когда она достигла третьего этажа, откуда доносилась приглушённая музыка, Кассиопея остановилась. Стена перед ней казалась совершенно обычной, но стоило ей закрыть глаза и едва ощутимо провести ладонью по холодному камню, как пространство дрогнуло. Из камня проступил контур двери — тяжелой, с инкрустацией серебра и мерцающими символами. Едва ощутимый запах вина и свечного воска вырвался наружу, а за ним — гул голосов, смех и магическая музыка. Комната мгновенно отозвалась на её присутствие. Стоило Касс переступить порог, как воздух будто изменился: волна внимания прошла по толпе, кто-то повернулся, кто-то шепнул соседу. Она прошла внутрь почти беззвучно. Летающие подносы скользили по воздуху, сверкая золотыми краями, и один из них остановился прямо перед ней. — Как вовремя, — шепнула Касс, ловко подхватывая бокал вина. Глубокий рубиновый оттенок отражался в её глазах. Она неторопливо оглядела комнату. В свете чар парили гирлянды, потолок переливался мягким зелёным сиянием, на стенах струился золотой дождь иллюзий. Сотни студентов — в мантиях и вечерних платьях — смеялись, танцевали, переговаривались, превращая зал в живое, пульсирующее сердце Хогвартса. Но взгляд Кассиопеи сразу выхватил знакомые лица — Забини, небрежно откинувшегося в кресле с бокалом огневиски; Пэнси, уже спорящую с кем-то у стола; и, конечно, Тео, стоящего чуть в стороне, наблюдающего за всем с тем самым ленивым выражением лица, будто он всё понял ещё до того, как вечеринка началась. Кассиопея улыбнулась. Она сделала глоток, позволив вину обжечь язык, и, расправив плечи, направилась к своим. Комната, казалось, дышала вместе с ней. Как только Кассиопея подошла к своим друзьям, её тут же встретил голос Забини, полный показного негодования и искреннего облегчения. — Касс, ты в последний момент решила почтить нас своим присутствием? Или просто мимо шла, решила заглянуть на минутку? — протянул он, откинувшись в кресле и театрально взмахнув рукой, будто собирался потерять сознание от возмущения. Кассиопея едва заметно усмехнулась, поднося бокал к губам. — Решила, что без меня вы совсем загрустите, — лениво ответила она, делая вид, что изучает комнату. Взгляд её скользнул по толпе, где волны музыки и света отражались в лицах студентов, будто в витражах. И вот — на дальнем диване, под мягким сиянием чар — она заметила знакомую троицу. Поттер, Уизли и, конечно, она — Гермиона Грейнджер, с бокалом сливочного пива и тем самым сосредоточенным выражением лица, словно даже веселье требовало устав и план. — Грейнджер всё-таки решила прийти? — с тенью иронии спросила Кассиопея, бросив взгляд на Дафну. — Скажу больше, — откликнулась Гринграсс, откинув прядь светлых волос. — Она пришла самой первой. Сидела тут, пока все стулья ещё были заколдованы для установки, и читала свиток. Уж не знаю, учебник или инструкции по моральному поведению. — Великолепно, — протянула Касс, закатив глаза. — Осталось только, чтобы Поттер начал проповедовать о дружбе, и вечер можно считать испорченным. — Так всё! — вдруг перекрыла их голоса Пэнси, хлопнув в ладоши, так что рядом дрогнули парящие свечи. Её платье, сиявшее изумрудными бликами, словно само подыгрывало словам. — Я не хочу больше слушать ни о каких Грейнджер, Поттерах и Уизли! Я хочу танцевать! Прежде чем кто-то успел ответить, Пэнси уже схватила Кассиопею и Дафну за руки. — Вперёд, мои холодные леди! Сегодня даже апокалипсис нас не остановит! Музыка усилилась — магические волны звука пронизали воздух, переливаясь светом. Толпа танцующих закружилась, словно живой водоворот. Кассиопея не успела и возразить, как оказалась втянута в ритм — ленты чар искрились вокруг, воздух дрожал от энергии, и мир вдруг стал лёгким, почти беззаботным. Она позволила себе улыбнуться — впервые за вечер искренне. Музыка заполнила всё пространство — лёгкая, яркая, обволакивающая, с магическими переливами, будто сама комната дышала в такт ритму. Потолок мерцал зелёно-золотыми волнами, пол под ногами мягко вибрировал, подстраиваясь под бит, а по стенам пробегали световые искры, создавая ощущение, что они танцуют внутри заклинания. Пэнси, конечно, была в своей стихии — вихрем закрутилась в центре зала, волосы, сверкающие под чарами, разлетались вокруг, а смех звенел так звонко, что перекрывал музыку. Её платье искрилось зелёным пламенем, отражая каждое движение, и даже магические шары света кружили вокруг неё, будто подчинялись невидимой воле. Дафна — изящная, чуть сдержанная — двигалась плавно, словно волна, улыбаясь уголками губ. Но даже в её движениях была грация, заставлявшая оборачиваться тех, кто стоял ближе. Кассиопея сначала просто наблюдала — в руке всё ещё блестел бокал с вином, глаза лениво следили за движением подруг. Но потом… что-то в музыке поменялось. Тон сменился — на знакомую мелодию, любимую многими слизеринцам. Весёлый, дерзкий ритм наполнил воздух. Касс не удержалась. Отставив бокал на парящий поднос, она шагнула вперёд, позволив себе раствориться в музыке. Шаг, поворот, плавное движение плеча — всё в ней было точным, отточенным, словно каждая клетка тела знала, как двигаться, чтобы внимание само притянулось. Её платье из прозрачного кружева играло с каждым вздохом воздуха, обнажая и скрывая ровно столько, чтобы свести с ума любого наблюдателя. Пэнси вскрикнула от восторга и закружилась вокруг Касс, а Дафна — смеясь — подхватила ритм, и вот уже троица танцевала в едином ритме, идеально синхронно, словно их движения были сплетены чарами. Музыка сменилась — теперь звучала лёгкая магическая композиция с женским вокалом, голос певицы переливался, как лунный свет. Девушки подхватили припев, подпевая и смеясь. На секунду всё вокруг будто остановилось. Несколько студентов обернулись — и даже музыка, казалось, приглушилась под их голоса. Но момент пролетел, и ритм снова подхватил толпу. Девушки рассмеялись, продолжая танцевать — волосы, блеск, магические искры — всё сливалось в ослепительное зрелище. Кассиопея ощущала, как внутри поднимается лёгкое чувство свободы, как исчезают мысли о пергаменте, о Грейнджер, о вечных тайнах. Сейчас была только музыка, смех и жизнь — яркая, настоящая, почти волшебная.

***

Музыка вибрировала в воздухе, разливаясь по залу, а аромат вина и огневиски смешивался с запахом зачарованных свечей и магического дыма. На диване у дальней стены, чуть в тени, мужская часть слизеринской семёрки чувствовала себя как короли — наблюдая, как весь зал будто вращается вокруг них. — Это однозначно лучшая вечеринка за шесть лет, — лениво произнёс Теодор, поднимая стакан с янтарной жидкостью. Огонёк в камине отразился в его глазах, и на губах мелькнула лёгкая тень усмешки. — Даже я не ожидал, что всё пройдёт настолько… эффектно. — И всё благодаря нам, какие мы молодцы, — довольно протянул Блейз, растянувшись на диване. Его улыбка была самодовольной, почти ленивой, но в ней сквозила привычная уверенность. — Девочки решили показать всем, как надо отдыхать, — рассмеялся Натаниэль, кивая в сторону танцпола, где Кассиопея, Пэнси и Дафна в этот момент синхронно закружились в каком-то невероятно плавном движении. — А не тупо переминаться на одном месте, как половина зала. — Пусть гриффиндорцы посмотрят, может и научатся, — усмехнулся Нотт, обводя зал ленивым, чуть насмешливым взглядом. Большая часть львиной публики действительно сидела в стороне, предпочитая болтовню и чайные разговоры магическим танцам. Те, кто решился выйти на танцпол, двигались скованно, будто каждый шаг сопровождался внутренней проверкой — не осудит ли их староста. Тео едва заметно склонил голову, боковым зрением ловя Кассиопею. Она выделялась — даже в этой толпе, даже среди зелёных огней и блеска чар. Платье струилось по её фигуре, кружево переливалось тенями, а волосы сияли, будто в них застрял свет от летающих ламп. Она смеялась — по-настоящему, искренне, не так, как на уроках или собраниях. Теодор молча отпил глоток, не отводя взгляда. Он не улыбался, но в глазах появилось что-то тёплое, едва различимое. Словно что-то в этом вечере — в ней, в музыке, в звоне бокалов — разбудило давно забытые воспоминания. — Тео, ты вообще слушаешь? — фыркнул Драко, замечая, что друг выбыл из разговора. — А? — Теодор перевёл взгляд на Малфоя, чуть приподняв бровь. — Конечно. Просто наблюдаю за успехом нашего вечера. Музыка тем временем сменилась на что-то мягче, с низкими ритмами и чуть магическим шёпотом вокала. И будто почувствовав взгляд, Кассиопея повернула голову — на мгновение их глаза встретились через зал. Она чуть приподняла бокал, как бы в немом тосте, и уголки её губ изогнулись в лукавой улыбке. Тео лишь качнул головой, не сдержав лёгкой усмешки. Музыка стихла, словно сама подчинилась взмаху руки Блейза. Все разговоры, смех, даже звон бокалов растворились в воздухе — сотни взглядов устремились на небольшую импровизированную сцену, подсвеченную мягким изумрудным светом. Забини стоял там, как на театральных подмостках: уверенный, безупречно одетый, с ленивой улыбкой, от которой половина девушек зала, кажется, забыла, как дышать. Он чуть откашлялся, приподнял бокал и, будто выступая перед дипломатическим собранием, начал: — Ну что, дамы и господа, как вам вечеринка? — его голос прозвучал с лёгкой насмешкой, уверенно, вкрадчиво.Толпа откликнулась громким, довольным гулом. Кто-то даже свистнул. — В этом году мы постарались сделать приветственное торжество самым запоминающимся! — Блейз сделал паузу, выдержанную, словно на сцене театра. — Чтобы проводить наших выпускников достойно! Семикурсники радостно закричали, подбрасывая в воздух бокалы и салфетки. Смех и аплодисменты разорвали воздух, а по лицу Забини растеклась та самая фирменная улыбка — самодовольная, чуть хищная. — Хочется выразить благодарность всем нашим лучшим старостам, которые могли организовать и получить разрешение на проведение, — продолжил он, чуть кивнув в сторону. — Без них этот вечер не был бы таким… блистательным. Думаю, вы все знаете, о ком речь. В толпе послышались одобрительные возгласы, и несколько человек даже крикнули имя Малфоя. Драко, стоявший неподалёку, чуть приподнял бокал и, не сдержав ироничной улыбки, кивнул в ответ. — Но что-то вы, мои дорогие, празднуете слишком уж тухло, — протянул Забини, театрально нахмурившись. — Это что за уныние? Мне кажется, наши вечеринки заслуживают немного… больше страсти. Он сделал глоток огневиски, изящно поднял руку — и музыка тут же взорвалась новым, ярким ритмом. Свет стал чуть теплее, плавно перетекая в золотой и зелёный, чары под потолком засияли сильнее, и зал будто ожил заново. Толпа откликнулась мгновенно: кто-то вскочил с дивана, кто-то поднял бокал, а парочка особенно смелых студентов — прямо на стол. Смех, хлопки, огоньки чар — всё смешалось в одном магическом хаосе. Кассиопея, наблюдавшая за этим, не удержалась от лёгкого смеха. Да, Забини знал, как зажечь зал. Его харизма была сродни зелью — опьяняющему, сладкому, с лёгким ядом. Она сделала глоток вина и позволила музыке снова захлестнуть себя, чувствуя, как волнение, странное и притягательное, вновь возвращается в кровь вместе с ритмом.

***

Кассиопея стояла у барной стойки, бокал с вином в руках, наблюдая за хаотичным весельем вокруг. Натаниэль и Блейз, с самодовольными улыбками и легкой беспечностью, намешивали какой-то коктейль, который по их уверениям был «адски вкусным и смертельно опасным». Горячие ароматы пряностей, вина и легкой карамели смешивались с запахом чар, плывущих по залу, создавая атмосферу магического праздника. Кассиопея закатила глаза, но уголки её губ всё же дрогнули в сдержанной усмешке. — Знайте, если вы умрете от своего чудо-коктейля, я вас спасать даже не подумаю, — сказала Касс, не отрывая взгляда от брата, и сделала глоток вина. Жидкость обжигала горло, оставляя приятное тепло, которое словно укрепляло решимость. — Не беспокойся, сестренка, — лениво протянул Натаниэль, поднимая ведро с напитком, — это лучший коктейль, который только может быть. Напиток оказался на удивление терпким — густым, с лёгкой пряной ноткой, будто вино хранило в себе отблеск огня. Она посмотрела поверх края бокала, наблюдая, как Блейз, обретя внезапное вдохновение, начал добавлять еще больше разного алкоголя. Кассиопея отвернулась, глаза её скользили по танцующему залу. Музыка, яркие световые вспышки чар и смех переплетались в пульсирующую волну, заполняя пространство. Взрывной танцевальный ритм казался почти осязаемым, вибрируя под ногами, а парящие свечи оставляли длинные тени на стенах. В толпе Касс сразу заметила одиноко сидящую Гермиону Грейнджер — с бокалом в руках, взгляд сосредоточенный, слегка усталый, словно она всё ещё пыталась удерживать над собой контроль в хаосе. — Чего стоим скучаем? — раздалось с боку, мягким, слегка издевательским тоном. — Приглядываю, чтобы эти двое бедолаг не вылили весь алкоголь в свой «мега-вкусный» коктейль, Эрик, — махнула головой Кассиопея в сторону, где должны были находиться брат и Блейз. — Слушай, может хватит проводить время в библиотеке или пить, — протянул Эрик, лениво гладя её по плечу. — Там никого нет. Касс обернулась, но места, где стояли слизеринцы, уже не было. Она нахмурилась, потом снова перевела взгляд на танцпол — и замерла. Блейз стоял на столе, расставив руки, словно дирижёр оркестра, и крутился под вспышки магических огней. Его волосы растрёпаны, а глаза блестели от восторга. Рядом Натаниэль держал большое ведро с "чудо-коктейлем", оживленно разливая напиток среди тех, кто решился подойти и деловито что-то объяснял группе девушек, уверяя, что этот напиток способен “очистить душу и стереть воспоминания о неудачных свиданиях”. Толпа смеялась, подбадривая его. — Видимо, о них и шла речь, — засмеялся Кроухерст, обводя зал взглядом. — Плохой с вас надзиратель, Мисс Староста. — Мисс Староста не обязана нянчить взрослых идиотов, — холодно произнесла она, поднимая бокал и делая ещё один глоток. В толпе студенты смеялись, танцевали, подпрыгивали в ритме магической музыки, а белые волосы Касс мягко переливались в свете чар. Несмотря на всё это безумие, в её глазах блеснула лёгкая, почти непостижимая холодная улыбка — она знала, что даже в хаосе держит контроль. Кассиопея чуть качнула головой, в её взгляде промелькнула нежность — тонкая, почти невидимая. — Я ведь предупреждала, — вздохнула она, ставя бокал на стойку. Эрик усмехнулся, лениво облокачиваясь рядом. — Знаешь, ты бы сейчас идеально вписалась в образ заботливой, но разочарованной матери, — сказал он с притворным серьёзным видом. — Если ты сейчас намекнул, что я выгляжу старше, чем есть, — холодно протянула Кассиопея, — то можешь прощаться со своим языком. — Если ты лишишь меня языка, то десяток студенток будут точить на тебя зуб, — хохотнул Эрик. — Салазар, не посвящай меня в свои удивительные похождения. Кроухерст рассмеялся, поднял руки в жесте капитуляции. — Хорошо-хорошо. Просто… расслабься, Касс. Ты всё время будто на посту. Даже здесь. Она на секунду задумалась. Действительно, всё вокруг — веселье, огни, смех, музыка, запах вина и карамели — а она стоит будто по ту сторону стекла. Взгляд снова невольно упал на Грейнджер. Та всё ещё сидела одна, сжала бокал обеими руками, как будто он был её щитом. Волосы чуть растрепаны, взгляд усталый. — Вот, например, Грейнджер, — вдруг сказал Эрик, перехватывая направление её взгляда. — Кажется, ей кто-то срочно нужен, чтобы вытащить из одиночества. — Не я, — коротко бросила Кассиопея. — Почему? Боишься заразиться трудолюбием? Она тихо рассмеялась. — Скорее, боюсь умереть со скуки. Музыка сменилась на более мягкую — волны чар прокатились по залу, погружая всё пространство в золотисто-зелёное мерцание. На танцполе пары стали сближаться, кто-то просто качался в ритме, кто-то уже успел перейти к более откровенным объятиям. Кассиопея вздохнула, наблюдая за этим морем людей. — Иногда я думаю, что Хогвартс — это не школа, а тщательно замаскированный театр, — произнесла она задумчиво. — Каждый здесь играет роль. — А ты? — тихо спросил Эрик, глядя на неё. Она повернула голову, встретив его взгляд. В её глазах отражались огни чар и лёгкая тень усталости. — А я — просто актриса, которая иногда забывает текст. На губах Кроухерста мелькнула мягкая улыбка. — В таком случае, тебе стоит снова выйти на сцену. Кассиопея усмехнулась, забрала свой бокал и кивнула в сторону танцпола, где уже сверкали зелёные искры и ритм становился быстрее. — Пожалуй, ты прав, — сказала она, поправляя прядь белых волос, и направилась прямо в центр зала, оставляя за собой шлейф вина, духов и чего-то неуловимо опасного. Триаль двигалась сквозь толпу с тем самым хищным спокойствием, которое всегда выделяло её среди других. Музыка гремела, ритм бил прямо в грудь, факелы отбрасывали хаотичные отблески, делая её белые волосы похожими на живое серебро. На лице — лёгкая улыбка, на губах вкус вина, в глазах блеск чего-то опасного. Она почти добралась до эпицентра хаоса, где её брат и Блейз с победным видом продолжали своё подобие представления, когда путь ей внезапно преградила Гермиона. Грейнджер стояла прямо перед ней, сложив руки на груди — привычная поза, которая означала, что вот-вот начнётся лекция. — Вот об этом я и говорила, Триаль, — начала она, голос звенел от возмущения, перекрывая даже музыку. — Мало того, что вы нарушаете правила, так ещё и твои друзья решили превратить вполне приличное празднование в цирк! Кассиопея приподняла бровь, чуть склонив голову. От вина по венам растекалось лёгкое тепло, придавая нагловатую уверенность. Её губы изогнулись в улыбке, в которой сквозила ирония и опасное веселье. — Грейнджер, ты что-то слишком много мне внимания стала уделять, — произнесла она лениво, чуть растягивая слова, словно смакуя их. — Влюбилась, что ли? Воздух между ними будто заискрился. Гермиона вспыхнула — щёки порозовели, глаза расширились, губы дрогнули. — Мерлин, что за бред ты несёшь, Кассиопея! — выпалила она, отступив на полшага, но её голос выдал смущение. Позади слизеринки стоящий рядом высокий старшекурсник с бокалом в руке — не удержался и громко хохотнул. Кассиопея сделала шаг вперёд. Всего один — но между ней и Гермионой почти не осталось расстояния. Глаза Триаль блестели, в них играли насмешливые искры. Она медленно наклонила голову, будто кошка, приближающаяся к испуганной мыши. — Салазар, да успокойся ты, я не кусаюсь… — произнесла Касс мягко, с ленивым мурлыканьем в голосе. — Только если сама не попросишь. Она улыбнулась — по-настоящему, опасно, очаровательно. Кончиком языка скользнула по верхнему ряду зубов, и этот едва уловимый жест, под светом чар, выглядел почти гипнотически. Грейнджер отступила ещё на шаг, но взгляд отвести не смогла — то ли от возмущения, то ли от чего-то другого, чего сама не понимала. Кассиопея, казалось, наслаждалась этим вниманием. Её плечи расслаблены, движения — плавные, уверенные. Грохот раздался оглушительно, перекрыв даже музыку, и на секунду показалось, будто само здание содрогнулось. Гермиона и Кассиопея синхронно обернулись — будто зеркала, отражающие два разных мира. В центре зала, на глазах у всей толпы, стол, на котором буквально минуту назад Забини демонстрировал свои танцевальные таланты, жалобно застонал и с треском развалился пополам. Доски пошли трещинами, чарующие огни лампочек вспыхнули и погасли, а сам Блейз рухнул прямо в образовавшийся провал. На миг наступила тишина. А потом — взрыв смеха. Натаниэль стоял рядом, согнувшись пополам от хохота, едва удерживаясь на ногах. Теодор, сидевший на краю барной стойки, уже откровенно хохотал, закрыв лицо рукой. — Салазар… — выдохнула Кассиопея, прикрывая рот ладонью, чтобы не рассмеяться вслух. Но уголки её губ предательски дрогнули, превращая строгий вид старосты в откровенно довольную улыбку. Блейз, всё ещё лежащий среди обломков, приподнялся на локтях, растрёпанный, с безнадёжно испорченной рубашкой и тем самым наглым выражением, которое он носил даже в проигрыше. — Ну, — сказал он, кидая взгляд на своих фанатов, — кажется, это был мой звёздный час. Толпа взорвалась аплодисментами, кто-то пустил искры в воздух. Музыка вернулась, но уже тише — диджей явно пытался оценить масштаб разрушений. Кассиопея покачала головой, чувствуя, как усталость и смех борются внутри. Она подняла взгляд, но Гермионы уже не было. Кудрявая копна исчезла за тяжёлой дверью, ведущей в коридор. Мгновение спустя Кассиопея заметила другое — пустое место у стены, где ещё недавно стоял Драко. Она прищурилась. — Интересно… — произнесла она вполголоса, больше себе, чем кому-то. Что-то в этом исчезновении заставило её насторожиться. Слишком синхронно. Слишком… знакомо. Огни на танцполе снова зажглись, вино в бокалах вспыхнуло рубиновыми отблесками, смех вернулся в зал. Но Кассиопея уже не смеялась. Её взгляд скользил по толпе, внимательный, почти хищный. Всё вокруг продолжало веселиться — но для неё вечер будто сменил тональность.

***

Музыка текла мягко, будто пропитывая воздух сладкой усталостью. Танцпол напоминал медленно тающий сон — свет лился полосами, отражаясь от бокалов, блестящих волос и лениво движущихся тел. Вечеринка перешла в ту стадию, когда время перестаёт существовать, когда всё сливается в приятную неясность, где слышны только тихие смехи, глухие шаги и чьи-то шепоты в тени колонн. Кассиопея лежала на диване, удобно вытянувшись, как кошка на солнце. Бархатная обивка приятно холодила кожу через тонкую ткань её платья. Она вытянула ногу, лениво покачивая ею в воздухе, бокал с вином стоял рядом, поблёскивая в неверном свете свечей. Голова Кассиопеи покоилась на коленях Дафны, которая мягко расчёсывала её светлые пряди — белоснежные, почти сияющие. Каждое движение гребня было плавным, осторожным, будто Гринграсс боялась спугнуть хрупкий покой, накрывший зал. — Клянусь, Даф, у тебя золотые руки, — лениво протянула Триаль, прикрывая глаза. — Спасибо, миледи, — тихо рассмеялась та, — принимаю это как комплимент от самой привередливой из нас. Кассиопея хмыкнула, улыбнувшись уголками губ. — А куда, интересно, пропала Пэнс? — спросила Дафна, подняв голову и глядя в сторону танцпола, где музыка сменялась на более медленную. — Видимо, чертовка Паркинсон очаровала какого-то беднягу, — протянула Кассиопея, лениво поворачивая бокал в пальцах. — Сейчас, наверное, плетёт свои сети, как обычно. Дафна фыркнула, но ничего не ответила. На секунду обе девушки замолчали, просто наслаждаясь редким мгновением спокойствия. И тут кто-то подошёл. — Миледи, — прозвучал вкрадчивый голос, и из темноты выступил высокий парень с небрежной ухмылкой. Он слегка поклонился и протянул Дафне руку. — Не желаете потанцевать? Кассиопея приподнялась на локтях, глядя на подругу с добродушной усмешкой. — Беги, красотка. Твой принц пришёл, — произнесла она мягко, откидываясь назад. Дафна, едва сдерживая улыбку, аккуратно высвободилась, положив гребень на подушку, и исчезла в толпе под звуки новой мелодии. Кассиопея осталась одна. Музыка словно приглушилась, а шум вечеринки стал похож на отдалённый гул моря. Она снова закрыла глаза, отпуская мысли — лёгкие, как дым. — Подвинься, Триаль, — раздалось рядом, и на диван без лишних церемоний опустился Теодор. Его вес слегка прогнул подушки, вытеснив её на край. — Мне кажется, это тебе стоит подвинуться, Нотт, — с тем же спокойствием отозвалась она, не открывая глаз. — Мне кажется, у кого-то слишком длинные ноги, — заметил он, небрежно отодвигая их рукой. Кассиопея лениво приподняла голову, бросив на него взгляд из-под ресниц, и, ничуть не смущаясь, снова закинула ноги — прямо к нему на колени. — Вот теперь сиди и мучайся, — довольно произнесла она. Теодор усмехнулся, щёлкнул пальцами по её коленке. — Вот скажи мне, Касс, — начал он, разглядывая девушку, — как из той маленькой застенчивой девочки выросла такая змея? — А ты скажи мне, Тео, — парировала она, лениво улыбаясь, — как из милого мальчишки вырос такой заносчивый придурок? Он рассмеялся, откинув голову на спинку дивана. — Наверное, тебя слишком часто видел. Зараза заразна. — Тогда берегись, — прошептала она. — Я не из тех, кто лечится. На миг их взгляды пересеклись — в них мелькнула игра, вызов, что-то тёплое и опасное одновременно. А вокруг продолжался праздник: пульсирующий, живой, полный смеха и теней, которые кружили в такт музыке.

***

Музыка уже стала тише, растекаясь по комнате лёгкой дымкой, как аромат пролитого вина. Свет — тёплый, золотистый, словно сотканный из остатков праздника. Смех и разговоры перемешались с тихими шорохами, кто-то хохотал у бара, кто-то напевал в углу под чарующим заклинанием, заставляющим бокалы подпевать в такт. Кассиопея всё ещё лежала, не открывая глаз, будто прислушиваясь не столько к музыке, сколько к самому ритму комнаты. Где-то рядом лениво булькало огневиски в бокале Теодора. — Вы молодцы, — тихо произнесла она, почти сонно, — хорошо постарались над вечеринкой. Её голос прозвучал мягко, как шелест кружев, но в нём была нотка усталой искренности, редкой для неё. — Да ну, — усмехнулся Нотт, делая вид, что шокирован, — я услышал комплимент от самой Кассиопеи Триаль. Я польщён, не иначе. Слизеринка приподняла уголок губ, даже не открывая глаз, потом на ощупь нащупала подушку под головой и, не раздумывая, метнула её в сторону Теодора. Подушка ударила его в плечо с мягким, приглушённым звуком. — Вот про что я и говорила, — протянула она с ленивой усмешкой, — заносчивый придурок. — Признание за признание, — рассмеялся Теодор, поймав подушку и лениво крутя её в руках. В его смехе не было привычной колкости — лишь лёгкость, которой нечасто позволял себе Нотт. Кассиопея наконец открыла глаза, встретилась с его взглядом — и вдруг осознала, что усталость накатывает волной. Праздник, вино, музыка — всё смешалось в приятное забытье. — Всё, отвали от меня, — пробормотала она, поднимаясь и отряхивая платье, — я пошла спать. Au revoir, — лениво махнула рукой, даже не глядя. Она ушла, оставив за собой лёгкий запах духов — терпкий, с пряной ноткой жасмина. Тео посмотрел ей вслед, как будто хотел что-то сказать, но не стал. Лишь откинулся на спинку дивана, положив подушку за голову, и прикрыл глаза.

***

Кассиопея сонно, почти на ощупь, добралась до подземелий. Коридоры Слизерина, обычно наполненные шёпотом и шагами студентов, теперь казались глухо спящими. Лишь мягкое журчание воды за стенами напоминало — где-то рядом проплывают ленивые тени подводных существ. Девушка, покачиваясь от усталости и вина, добралась до входа в гостиную. Прошептала пароль — и змеевидная дверь скользнула в сторону, впуская её в полумрак. Здесь, внизу, воздух был плотным, влажным, пах морской солью и свечным воском. Несколько факелов лениво потрескивали у стен, освещая зелёные узоры гобеленов. Кассиопея едва не зевнула вслух, мечтая о том, как утонет в прохладных простынях своей кровати, как позволить телу провалиться в долгожданный сон. Но стоило ей открыть дверь своей комнаты — и сон мгновенно испарился. Перед ней предстала сцена, достойная греческой трагедии. На её постели — на её собственной кровати! — Паркинсон, обнажённая по пояс, восседала на ком-то, чьи руки явно не принадлежали приличию. Спина Пэнси блестела в свете лунного луча, пробившегося сквозь завесу чар, и, будь ситуация иной, Триаль, возможно, оценила бы эстетику момента. Но не этой ночью. — Салазар… — тихо выдохнула Кассиопея, не повышая голоса. — Видимо, сон на сегодня отменяется. Она аккуратно закрыла дверь, даже не дождавшись, пока парочка осознает, что их застукали. Внутри всё бурлило — не от ревности или злости, скорее от чистого раздражения, от невозможности просто отдохнуть. Шаги эхом разносились по пустым коридорам. Она шла, как тень, скользя вдоль стен. Луна, пробиваясь сквозь редкие щели, освещала её волосы — серебристые, чуть спутанные, будто сотканные из ночного света. Кассиопея сама себе напоминала призрака, что бродит по замку, не в силах найти покой. Она не знала, сколько времени прошло — минуты, может, час — пока не оказалась у знакомой двери. Заброшенный кабинет травологии. Никем не тронутый, покрытый пылью, но с окнами, выходящими прямо под серебристое небо. Дверь поддалась бесшумно. Внутри пахло старой землёй, сухими травами и воспоминаниями. Лунный свет ложился на пол мраморными полосами, на старые стеллажи, на запылившиеся горшки. Воздух был прохладен, чист, в нём слышался запах дождя и чего-то живого, давно забытого. Кассиопея подошла к окну и села прямо на широкий подоконник. Мрак за стеклом был плотным, густым, будто сам воздух спал. Она прикрыла глаза, втягивая носом прохладный ночной воздух. На мгновение весь Хогвартс замер. Больше не было ни шума, ни смеха, ни блеска вечеринок. Только она, тишина и холодное дыхание ночи. И в этой тишине Кассиопея впервые за долгое время позволила себе просто быть — без ролей, без взглядов, без маски холодной леди. Просто девушка, уставшая от вечной игры в силу и контроль.

***

Кассиопея резко распахнула глаза, будто кто-то вырвал её из полусна. Взгляд сразу утонул в ночной темноте за окном — густой, плотной, почти осязаемой. Время потеряло очертания: она не знала, сколько просидела так, с закрытыми глазами, позволяя ночи захватить. Мгновение — и что-то изменилось. Не звук, не движение в привычном смысле… скорее ощущение, будто сама тьма дрогнула. На поляне у Чёрного озера появилось едва заметное шевеление. Слишком плавное, чтобы быть ветром. Слишком осознанное, чтобы быть тенью. Там, у самой кромки воды, вырисовывался силуэт — нечто или некто, закутанное в плащ цвета ночного сумрака. Ткань не отражала свет, словно поглощала его, а по поверхности медленно тлели узоры — тонкие линии холодного свечения, которые невозможно было рассмотреть до конца с такого расстояния. Они будто текли, меняя форму, живя собственной волей. Кассиопея невольно сглотнула. Во рту стало вязко и сухо, а дыхание оборвалось на полувдохе. Она замерла, не смея даже моргнуть. Фигура сделала шаг — и скользнула вперёд прямо по воде. Не ломая гладь озера, не оставляя волн. Это было завораживающе и противоестественно одновременно, словно мир на секунду забыл о собственных законах. Кассиопея подалась вперёд и прижалась лбом к холодному стеклу. Лунный свет очертил её бледное отражение, но взгляд был прикован только к тени. Сердце билось где-то глубоко, приглушённо, будто боялось выдать её присутствие. И вдруг тень вздрогнула. Замерла. А затем медленно обернулась. Сквозь сумрак вспыхнули глаза — светящиеся, холодные, чужие. Не просто взгляд, а ощущение, будто её видят насквозь, будто кто-то заглянул прямо в самую глубину души Кассиопеи Триаль, перебирая её страхи, тайны и кровь. Она резко отшатнулась. Стекло скользнуло из-под ладоней, равновесие было потеряно — и Кассиопея неловко рухнула с подоконника. Запястье с глухим стуком ударилось о каменный пол, боль вспыхнула ослепительно. Воздух с шумом вырвался из груди. Сердце пропустило удар — а потом рвануло так, будто пыталось вырваться из клетки рёбер. Ночь за окном вновь стала неподвижной. Но ощущение взгляда не исчезло. Воздух словно сгустился, стал тяжёлым, вязким, и каждый вдох давался с усилием. Кассиопея лежала на холодном каменном полу, не сразу понимая, где находится. Сердце билось так громко, что казалось — его стук разносится по всему замку, отражаясь от стен заброшенного кабинета. Она медленно села, прижимая к себе ушибленное запястье. Боль была резкой, ясной — слишком реальной, чтобы списать увиденное на усталость или вино. — Это… не показалось, — прошептала она, и собственный голос прозвучал чуждо, словно принадлежал не ей. Кассиопея осторожно поднялась на ноги и снова подошла к окну. Лунный свет всё так же заливал подоконник, но поляна у Чёрного озера выглядела иначе — пустой, неподвижной, будто никогда и не было там ничего живого. Вода лежала зеркально гладкой, отражая звёзды и тёмный силуэт леса. Ни следа. Ни движения. Ни света. Она нахмурилась, вглядываясь до боли в глазах, словно могла силой воли вытащить из тьмы то, что увидела минуту назад. Но ночь молчала. Кассиопея медленно выдохнула и только сейчас осознала, что её ладони дрожат. Она сжала пальцы в кулак, заставляя себя успокоиться. Паника была недопустима — не для Триаль. — Соберись, — тихо сказала она себе. — Ты не маленькая девочка. И всё же ощущение не отпускало. Не страх — нет. Скорее, тревожное знание, что она стала свидетелем чего-то, чему не должна была. Словно её взгляд пересёк границу, за которую обычным людям заглядывать не позволено. Бедро обожгло. Кассиопея машинально скользнула рукой в небольшой карман платья, в котором хранила палочку. Пальцы нащупали вместе с древком знакомую шероховатую поверхность. И в тот же миг она замерла. Пергамент был тёплым. Не просто тёплым — почти горячим, будто впитал в себя чужое дыхание. Она медленно развернула его, стараясь не делать резких движений. Лунный свет упал на бежевую поверхность — и Кассиопея резко вдохнула. Там, где раньше не было ничего, теперь проступали тонкие линии. Сначала еле заметные, словно следы инея на стекле, затем всё отчётливее. Символы медленно проявлялись, будто их кто-то писал прямо сейчас, невидимым пером. Знаки были странными — не латинскими, не рунами, знакомыми по учебникам. Они изгибались, переплетались, словно живые. От них веяло древностью и силой, от которой по коже пробежал холод. — Что ты такое?.. — прошептала Кассиопея, не сводя глаз с пергамента, будто он был живым. В этот момент за окном по воде Чёрного озера прошла едва заметная рябь. Совсем лёгкая. Будто кто-то сделал шаг — и остановился. Кассиопея медленно подняла голову. Ночь за стеклом больше не казалась пустой. Всё произошло в одно мгновение — будто мир щёлкнул невидимым выключателем. Глаза Кассиопеи внезапно налились тяжестью, словно кто-то залил их расплавленным свинцом. Виски сдавило тупым давлением, голова стала невыносимо тяжёлой, а тело — чужим, неподатливым, словно больше не принадлежало ей. По коже пробежала мелкая дрожь, но это был не холод — нечто иное, глубинное, исходящее изнутри. Она не успела ни сделать шаг, ни вдохнуть, ни позвать на помощь. Пол стремительно рванулся навстречу, и в следующий миг Кассиопея рухнула на камень, потеряв сознание. Сознание вернулось обрывками. Не зрением — ощущениями. Холод. Чужой, мёртвый, пронизывающий. Кто-то — или что-то — коснулось её лба. Пальцы были костлявыми, сухими, лишёнными жизни, будто выточенными из старой кости. Прикосновение не оставляло следа тепла — наоборот, оно вытягивало его, высасывало, оставляя после себя пустоту. Затем — запястье. Ушибленное, пульсирующее болью. В тот же миг кожу обожгло так, словно к ней приложили раскалённый металл. Боль вспыхнула мгновенно, без предупреждения, хлёстко и беспощадно. Она рванулась по нервам вверх, ударила в голову, взорвалась за глазами. Кассиопее хотелось закричать. Хотелось выть, скулить, выгибаться от боли — но тело не подчинялось. Ни один мускул не дрогнул. Единственное, что она смогла — с силой сжать челюсти. Во рту мгновенно разлился металлический привкус: она прикусила язык, но даже эта боль тонула в основной, всепоглощающей. Тело было парализовано. Безвольное. Пустое. Из-под сомкнутых ресниц скатилась единственная слеза, холодная, тяжёлая. В тот же миг к щеке прижалось что-то гладкое и стеклянное — словно холодный кристалл или лезвие без острия. Контакт был коротким, почти невесомым. А затем — исчез. Боль оборвалась так же внезапно, как и появилась. Плотная тишина накрыла ее. Не осталось ни жара, ни холода — лишь опустошение. Будто из Кассиопеи разом вытянули всё: силы, магию, саму жизнь. Она лежала неподвижно, лишённая даже возможности открыть глаза. Сознание ещё теплилось где-то на краю, но тело было пустым сосудом. И ночь вокруг хранила молчание — такое, будто ничего не произошло вовсе.

"Ночь наступает, когда устаёт тело.

Ночь — для того, чтобы ты почувствовал всё остальное" —

Стивен Кинг.