Chapter VI. L'énigme est résolue.
17 января 2026 г., 08:42
Примечания:
Ну вот и новая глава, приятного прочтения!!
L'énigme est résolue.
"Ничего нет лучше ночной прогулки для решения загадок” —
Джоан Роулинг.
1990 год. 25 декабря. Шато Виллет. Шато Виллет спал. Сон его был глубоким и старинным — таким, каким спят только дома, пережившие не одно столетие и знавшие радости не хуже утрат. Толстые стены удерживали внутри тепло, а за окнами бесновался зимний ветер, срываясь в глухой вой и разбиваясь о витражи снежной пылью. Где-то далеко, в самом сердце поместья, мерно потрескивали дрова в камине, и этот звук был похож на дыхание — спокойное, размеренное, оберегающее. Только Кассиопея не спала. Сон никак не шел. Рождество было её любимым временем. Не потому, что в этот день дарили подарки — хотя и это радовало. И не потому, что поместье наполнялось гостями, десятками родственниками — наоборот, Кассиопея любила, когда в Рождество всё вокруг будто замирало. Она любила этот день за тишину, за мягкий свет свечей, за ощущение, что мир становится добрее и терпеливее, словно сам воздух напитывается заботой. В Рождество даже старые стены шептали сказки, а тьма за окнами казалась не пугающей, а укрывающей. Маленькая, босая, в длинной ночной рубашке цвета сливочного молока, она тихо выскользнула из своей комнаты и осторожно ступила на лестницу. Дерево было чуть теплым, но не холодным — поместье щедро делилось теплом. Ступни приятно пощипывало, и девочка едва заметно улыбнулась. Перила лестницы были украшены еловыми ветвями, перевитыми золотистой лентой. От них тянуло свежестью леса и смолой — запахом, который Кассиопея ассоциировала именно с Рождеством. Она провела пальцами по мягким иголкам, аккуратно, будто боялась нарушить волшебство, и ветви тихо зашуршали, словно отвечая ей шёпотом. Внизу, в гостиной, царило рождественское сияние. Огромная ель, почти касавшаяся потолка, стояла в углу зала около камина, но все равно притягивала к себе все внимание. Она была не просто украшена — она была очарована. Между ветвей медленно переливались крошечные огоньки, будто пойманные звёзды дышали в такт ночи. Стеклянные шары отражали свет камина, и в каждом из них Кассиопея видела своё отражение — маленькую девочку с растрёпанными светлыми волосами и широко раскрытыми глазами, полными ожидания. Под ёлкой лежали подарки. Их было много — большие и маленькие, аккуратно сложенные, в плотной бумаге с узорами, перевязанные лентами всех оттенков красного, зелёного и золота. Они выглядели торжественно, почти важно, словно знали, какую роль играют в эту ночь. Но Кассиопея не тронула их, лишь пробежала взглядом по красивым оберткам. Вдруг её внимание притянула маленькая коробочка, лежавшая сбоку, чуть в стороне от остальных, будто специально. Скромная, обёрнутая в тёмно-синий пергамент и перевязанная тонкой серебристой лентой. Она будто ждала именно её. Кассиопея опустилась на колени, поджав под себя ноги, и протянула руку. Пальцы дрогнули — от нетерпения, от странного, щекочущего чувства в груди. Сердце билось чуть быстрее. На крышке аккуратным, изящным почерком было выведено: "Для маленькой мадмуазель Кассиопеи Капеллы Триаль." Буквы мягко поблёскивали в свете огня, будто чернила были смешаны с каплей магии. Девочка прижала коробочку к груди. От неё исходило тепло — настоящее, живое. Такое тепло бывает только у вещей, созданных с любовью и заботой. Кассиопея на мгновение закрыла глаза, вдыхая запах хвои, воска и старого камня, и в этом мгновении было всё: дом, безопасность, Рождество и чувство, что мир — добр. Но маленькая коробочка действительно была будто не отсюда. Она не вписывалась в аккуратную, пёструю гору подарков — слишком скромная, слишком сдержанная, словно не желала привлекать к себе внимания. И всё же именно она первой попалась Кассиопее на глаза, будто кто-то нарочно положил её так, зная: любопытный взгляд девочки обязательно зацепится за эту чужеродную ноту среди праздничного изобилия. Тонкие девичьи пальцы дрогнули, когда она потянулась к ленте. Серебристая тесьма легко поддалась, почти охотно, и с тихим, едва слышным шорохом пергамент был убран в сторону. Под ним скрывалась аккуратная шкатулка глубокого изумрудного цвета. Её поверхность была прохладной и гладкой, а серебристый узор, оплетающий крышку, казался живым — линии переплетались, словно повторяя древний, забытый орнамент. В самом центре извивалась маленькая змейка, замершая в вечном движении. Кассиопея задержала дыхание. Шкатулка открылась мягко, без щелчка, словно ждала именно этого момента. Внутри лежали два предмета: сложенная записка и кольцо. Пергамент был плотным, тёплым на ощупь. Почерк — аккуратный, уверенный, но в нём чувствовалась нежность, будто каждую букву выводили с особой осторожностью. "Пока ты мала, тебе не угрожает опасность. Но как только Они узнают, какая в тебе заложена сила, Они будут преследовать тебя. Тебе не спрятаться от них. Это кольцо поможет тебе. Твоя Э. Р. Т." Сердце Кассиопеи пропустило удар. Слова были непонятны, пугающе взрослые, но даже в них чувствовалось нечто знакомое — забота. Не страх, не холодное предупреждение, а обещание защиты. Такое же тёплое, как свет камина, как мягкий запах хвои и воска, как само Рождество. Она осторожно взяла кольцо. Металл был тёплым, словно хранил в себе живое дыхание. Кассиопея медленно поворачивала его в пальцах, разглядывая. По внутренней стороне шли едва заметные, почти стертые временем руны — древние, незнакомые, но почему-то совсем не пугающие. Кольцо было слишком велико для детской руки, и девочка нахмурилась, но тут же заметила тонкую цепочку, аккуратно уложенную на дне шкатулки. Она надела её на шею вместе с кольцом. Кольцо коснулось кожи — и в тот же миг по телу разлилось тепло. Не резкое, не ослепляющее, а мягкое, укутывающее, словно невидимый плед. Будто поток тёплого воздуха прошёл сквозь неё, задержался в груди и разошёлся дальше, до самых кончиков пальцев. Кассиопея тихо выдохнула, сама не понимая почему — так дышат, когда становится спокойно. В гостиной по-прежнему потрескивали дрова, но к этому звуку вдруг примешалась тихая музыка. Где-то в глубине поместья заиграло пианино — медленно, осторожно, будто боясь нарушить сон дома. Мелодия была простой и нежной, такой, какую играют только ночью и только для тех, кто ещё верит в чудеса. За окнами усилилась метель. Снег кружился плотными спиралями, скрывая мир снаружи, делая поместье единственным островом света и тепла во всей этой белой тьме. Веки Кассиопеи налились тяжестью. Она даже не заметила, как опустилась прямо на ковёр у ёлки, прижимая ладонь к груди, туда, где под тонкой тканью ночной рубашки лежало кольцо. Тепло не исчезало — оно пульсировало тихо, уверенно, словно обещание. Рождество обнимало её. И маленькая Касс уснула — спокойно, глубоко, с тем самым чувством, которое она будет искать всю жизнь: ощущением дома, защиты и уверенности, что пока свет горит, мир действительно может быть добрым.***
Кассиопея проснулась у себя в комнате — в той самой, знакомой до каждой тени. Утренний свет осторожно пробирался сквозь тяжёлые портьеры, ложился бледными полосами на пол и стены. Всё было на своих местах: резная мебель, аккуратно сложенное одеяло, тишина, нарушаемая лишь далёким эхом шагов где-то в поместье. На мгновение ей показалось, что всё случившееся — лишь сон. Рождественский, тёплый, странно ясный. Будто она не вставала среди ночи, не спускалась босиком по лестнице, не сидела у ёлки, слушая дыхание дома и треск камина. Будто не было той шкатулки, записки, слов, смысл которых она тогда до конца не понимала. Она медленно приподнялась на локтях. Сердце билось ровно, спокойно — так, как бьётся, когда ничего дурного не произошло. И всё же… Кассиопея машинально коснулась маленькой ладонью груди, туда, где под тонкой тканью ночной рубашки что-то ощутимо лежало. Пальцы наткнулись на холодный металл, мгновенно согревшийся от прикосновения. Кольцо. Она замерла, не дыша. Сон не оставляет после себя тяжести на коже. Сон не умеет хранить тепло. В груди разлилось странное чувство — не страх, а тихое, глубокое понимание. То самое, которое невозможно объяснить словами, но которое остаётся с тобой навсегда. Значит, это было не просто Рождество. Не просто ночь. И не просто сон. Кассиопея сжала кольцо в пальцах, и ей вдруг показалось, что где-то далеко, за стенами поместья, ветер на мгновение стих — словно мир прислушивался.***
Утро в Хогвартсе после вечеринки началось… в обед. В замке будто пропала половина, а то и большая часть студентов: коридоры были непривычно тихие, только младшекурсники куда-то вечно спешили, радуясь выходному, портреты дремали, не спеша отпускать колкости, а даже лестницы сегодня вели себя удивительно смирно. Где-то в глубине подземелий лениво тикали часы, отсчитывая время, которое большинство студентов благополучно проспали. Кассиопея потянулась, сладко и глубоко зевая, будто пыталась вытянуть из тела остатки сна. Вместо ледяного камня и жесткого пола заброшенного кабинета травологии она почувствовала под пальцами мягкую, знакомую до мельчайшей складки обивку дивана. Гостиная Слизерина. Она узнала этот диван мгновенно — тёмно-зелёный, слегка потертый по краям, с упрямо продавленной спинкой. Такой невозможно перепутать: на нём переживали провалы на экзаменах, заговоры, поцелуи, бессонные ночи и последствия неудачных экспериментов с алкоголем. Вчерашняя ночь отозвалась неприятным эхом. В запястье кольнуло — не сильно, но достаточно, чтобы напомнить: что бы там ни было, это не сон. Кассиопея поморщилась и приоткрыла глаза. Картина складывалась… занятная. Она лежала на диване, накрытая пледом — явно чьей-то заботливой рукой, — всё ещё в вечернем платье. Ткань была слегка помята, подол и так несильно длинный задрался до неприличия высоко, оголяя бедро девушки, а от безупречной укладки не осталось и следа. Белоснежные волосы растрепались, спутались, выбились из причёски и теперь жили своей собственной, весьма независимой жизнью. Кассиопея приподняла прядь, внимательно рассмотрела её и хмыкнула. — Если бы я проспала ещё часов пять, тут можно было бы официально регистрировать птичье гнездо, — пробормотала она себе под нос, уголки губ дрогнули в кривой, сонной усмешке. Ее, пожалуй, должно бы больше волновать, как именно она здесь оказалась. Кто её нашёл. Кто притащил. Кто решил, что плед — хорошая идея. Но вместо тревоги внутри было странное, ленивое спокойствие. Разберётся. Потом. Рука машинально скользнула к потайному карману в платье. Движение было быстрым, почти рефлекторным — привычка, выработанная годами. Палочка. На месте. Пальцы сомкнулись ещё раз. Пергамент. Тоже здесь. Кассиопея осторожно достала свернутый лист и развернула его, ожидая увидеть привычную пустоту. Но вместо чистого, издевательски невинного пергамента перед её глазами расползлись строки. Текст. Чужой. Неровный. Будто написанный не рукой, а выведенный самой магией — чернила местами словно уходили вглубь бумаги, переливались, меняли оттенок в зависимости от угла света. Символы не походили ни на латиницу, ни на руны, ни на что из того, что она видела раньше. Кассиопея медленно выдохнула. — Салазар… — пробормотала она, раздражённо потирая глаза. — Какой это вообще язык? Пергамент, разумеется, не ответил. Мысль о библиотеке навалилась тяжёлым, но неизбежным грузом. Десятки часов. А может, дни. Пыльные тома, древние каталоги, запретные секции, недовольные взгляды мадам Пинс. Складывалось ощущение, что все издеваются над ней намеренно. И не дай Салазар, если это окажется чей-то дурацкой шуткой. В этот момент картина, скрывавшая проход в гостиную, тихо отъехала в сторону, впуская внутрь очередного слизеринца. Скрип дерева прозвучал неожиданно громко в утренней тишине. Картина мягко вернулась на место, отсекая коридор, и в гостиной вновь воцарилась ленивая тишина. Кассиопея среагировала мгновенно. Пергамент исчез в кармане, лицо приняло лениво-невинное выражение, а сама она снова откинулась на спинку дивана, будто всё утро только и делала, что мирно спала. Она успела принять самый непринуждённый вид, на который была способна в помятом вечернем платье и с растрёпанными волосами, когда в кресло напротив с показной небрежностью буквально рухнул Драко Малфой. — О, Касс, — протянул он, приподнимая бровь, — а ты что тут делаешь? Его голос звучал подозрительно бодро для человека, пережившего ту же ночь. — И тебе доброе утро, — лениво отозвалась она, обводя взглядом диван, плед и собственный внешний вид. — Как видишь… сплю. Драко фыркнул и вытянул ноги, устраиваясь удобнее. — Вообще-то уже почти полвторого дня. Кассиопея хотела рассмеяться — язвительно, легко, как обычно. Но её взгляд машинально скользнул к часам над камином. Стрелки безжалостно указывали на правду. Смех застрял где-то на полпути и вылился в кашель. — Тогда доброго дня, — она качнула головой, словно смиряясь с фактом, что утро официально проиграно. — Кстати… ты где ночевал, выглядишь слишком бодрым и слишком хорошо для человека, который ночевал не в спальне? Вопрос был брошен будто между делом, почти невинно. Кассиопея даже зевнула для убедительности, но взгляд её был слишком внимательным — цепким, изучающим. Малфой усмехнулся, окинув её медленным, откровенно насмешливым взглядом — от растрёпанных белых прядей до босых ступней, выглядывающих из-под пледа. — Мисс надзиратель, — протянул он, смакуя каждое слово, — вы сейчас выглядите довольно… комично для допроса. Не боишься, что кто-нибудь зайдёт и увидит старосту Слизерина в таком виде? Он сделал паузу, явно наслаждаясь эффектом. — Подорвет авторитет, знаешь ли. Кассиопея медленно закатила глаза — так, как умела только она, с безупречной смесью усталости и раздражения. — Ну, — протянула она спокойно, — у нас всегда есть варианты. Либо убиваем свидетелей, либо лишаем их памяти. Она повернулась к нему, прищурившись, и на её губах появилась ленивая, почти хищная улыбка. — Так что выбирай аккуратнее, кузен. В камине тихо треснули дрова, зелёный свет от воды за окнами дрогнул на стенах. Но Малфой знал её слишком хорошо, чтобы поверить в это до конца. Шаги раздались почти одновременно — ленивые, неровные, будто их обладатели ещё не до конца договорились с реальностью. Со стороны спален в гостиную спустились Натаниэль и Теодор, продолжая о чём-то вполголоса переговариваться. Драко и Кассиопея притихли, наблюдая за ними со стороны. Вид у обоих был характерный: повседневная одежда — явно надетая на автопилоте, без капли вкуса и тщательности, волосы взъерошены, лица бледноваты. Они выглядели потрёпанными, но всё же куда более собранными, чем Кассиопея, и определённо менее безупречными, чем Малфой, который, казалось, умудрился даже похмелье носить как элемент стиля. — Вот и первые жертвы пожаловали, — сладко улыбнулась Кассиопея, не утруждая себя тем, чтобы приподняться с дивана. Малфой резко выпрямился. Вся насмешка с его лица исчезла, голос стал неожиданно серьёзным и тихим — настолько, что в нём появилось нечто пугающе официальное. — Мистер Нотт. Мистер Триаль, — произнёс он, сложив пальцы домиком, — смерть или обливиэйт? Эффект был мгновенным. Натаниэль и Теодор вздрогнули, словно их окатили ледяной водой, и почти синхронно выругались — каждый по-своему, но с одинаковой искренностью. — Твою мать, Малфой, — хрипло отозвался Натаниэль, потирая висок, — я бы в тебя сейчас кинул что-нибудь очень тяжёлое, лишь бы ты заткнулся. — Лучше сразу авадой, — мрачно добавил Нотт, щурясь так, будто свет в гостиной был персональным оскорблением. Кассиопея, наблюдавшая за этим спектаклем с откровенным удовольствием, чуть наклонила голову. — А где вы своего еще одного друга потеряли? — как бы между прочим спросила она. В ту же секунду на неё уставились две пары глаз — удивлённых, слишком внимательных и подозрительно одинаковых в выражении. Повисла короткая, неловкая пауза. Натаниэль медленно перевёл взгляд с сестры на её платье, на плед, на растрёпанные волосы, потом обратно — и его губы дрогнули в ленивой, почти ласковой усмешке. — Chérie, — протянул он с подчёркнутой вежливостью, — ты по каким лесам бродила этой ночью? Теодор фыркнул — и этого оказалось достаточно. Они оба рассмеялись. Громко, беззастенчиво, совершенно по-идиотски — так смеются люди, которым плохо, но смешно именно от этого. Будто перед ними не Кассиопея Триаль, а редкий цирковой номер. Кассиопея закатила глаза. Глубоко вдохнула. А потом резко поднялась с дивана, плед соскользнул на пол, и она выпрямилась во весь рост — растрёпанная. Она делает вид, что злится и не намерена терпеть это дальше. — Пошли нахер, — отчётливо сказала она. — Оба. Она развернулась и направилась в сторону спален, показывая компашке придурков, которых она называла друзьями, средний палец, чеканя шаги так, будто каждый из них был отдельным проклятием. За спиной ещё слышались смешки, но она их уже не слушала. Поднимаясь, она вспомнила — слишком ясно — Пэнси и её таинственного кавалера, и потому действовала осторожно, почти ритуально. Кассиопея скользнула к спальне так тихо, будто сама стала частью тени. Дверь поддалась не сразу — старая, тяжёлая, она едва слышно вздохнула, и девушка замерла, прислушиваясь. Тишина. Лишь ровное дыхание. Палочка легла в ладонь привычно, как продолжение руки. Кассиопея приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь, и шёпотом, почти беззвучно, произнесла: — Акцио, одежда. Магия не отозвалась. Ни слабого рывка, ни знакомого покалывания в пальцах — ничего. Пустота, словно заклинание растворилось в воздухе, не найдя за что зацепиться. — Блядство, — выдохнула она одними губами. Пришлось идти самой. Комната утопала в полумраке. Тяжёлые зелёные портьеры были задёрнуты не до конца, и сквозь узкую щель пробивался тусклый сероватый свет — отражение подводного озера, вечного и безмолвного. Тени ложились на стены, на шкафы, на спинки кроватей, превращая привычное пространство в нечто чужое и зыбкое. Кассиопея ступала осторожно, босыми ногами чувствуя холод каменного пола. Каждый шаг казался слишком громким, каждый вдох — слишком резким. Она уже почти добралась до шкафа, когда взгляд невольно скользнул в сторону её кровати. И она замерла. На её постели, укутанные одеялом, лежали двое. Пэнси — растрёпанная, с разметавшимися по подушке тёмными волосами, спала, уткнувшись лицом куда-то в плечо лежащего рядом парня. И этим парнем был вовсе не безликий кто-то. Блейз Забини. Даже в полумраке его было невозможно спутать ни с кем: смуглая кожа, расслабленные черты лица, чуть приоткрытые губы. Он спал спокойно, глубоко, одной рукой машинально удерживая край одеяла, будто боялся, что его отнимут. Кассиопея тихо прикрыла глаза. — Чудесно, — беззвучно прошептала она, больше себе, чем ситуации. Зрелище было… неожиданным, но не шокирующим. Скорее, странно будничным, ожидаемым. Она отвернулась, решив не разглядывать дольше, чем нужно. Подойдя к шкафу, Кассиопея быстро и бесшумно достала свои вещи, стараясь не задеть створки. Ткань мягко скользнула по пальцам. То что нужно. Собрав одежду, она так же тихо развернулась и направилась к выходу. Перед тем как закрыть дверь, Кассиопея ещё раз мельком взглянула на кровать. Пэнси что-то пробормотала во сне и сильнее прижалась к Забини. Кассиопея усмехнулась — криво, устало, но без злости. Дверь закрылась за ней почти бесшумно. Кассиопея выскользнула в коридор и тихо прикрыла за собой дверь, будто запечатывала внутри не просто сонных слизеринцев, а целый фрагмент ночи, который не желал быть осмысленным. Каменный пол под ногами был холоден и безразличен — резкий контраст после душной гостиной и мягкого дивана. Коридор встретил её прохладой и одиночеством. Девушка глубоко вдохнула и, прижав к груди свёрнутые вещи, направилась в сторону душевых. Ей срочно нужно было смыть с себя эту ночь. Душевая встретила её приглушённым светом магических ламп и запахом влажного камня. Здесь всегда было иначе: гулко, пусто, будто это место существовало вне времени и школьной суеты. Кассиопея закрыла за собой дверь, оперлась ладонями о раковину и на мгновение просто замерла, глядя на своё отражение. Зеркало показывало лишь девушку с растрёпанными светлыми волосами, тенями под глазами и слишком внимательным взглядом. В этом взгляде было что-то настороженное, словно ночь до конца так и не отпустила её. Что со мной происходит? Она медленно стянула с себя платье, бросив его на пол, и осторожно повернула кран. Вода зашумела, сначала холодная, затем постепенно тёплая, обволакивающая. Когда первые капли коснулись кожи, Кассиопея тихо выдохнула — напряжение, скопившееся в плечах и спине, начало понемногу отпускать. Тёплые струи стекали по волосам, по шее, по запястью — и там она едва заметно поморщилась. Боль была слабой, но настойчивой, словно напоминание. Девушка повернула руку, разглядывая кожу: рваный порез красовался на запястье. Как она могла его не заметить? Кассиопея закрыла глаза. Перед внутренним взором вспыхнули обрывки: лунный свет, чёрная гладь воды, ощущение чужого взгляда — и боль, странная, глубинная. Она машинально коснулась груди, туда, где под тканью до этого скрывалось кольцо, теперь оно своим тепло грело безымянный палец на левой руке. — Соберись, Триаль, — тихо пробормотала она, позволяя воде смыть остатки сна и растерянности. Душ закончился слишком быстро — или, наоборот, длился дольше, чем она думала. Когда Кассиопея вытерлась и надела чистую одежду, в голове стало яснее, но вопросы никуда не делись. Они просто выстроились аккуратной очередью, терпеливо ожидая своего часа. Горячая вода смыла липкую усталость, остатки чужих чар и ночного холода, будто стирая с кожи следы тревоги. Запястье всё ещё отзывалось тупой болью, но уже терпимой — скорее напоминанием, чем угрозой. На этот раз магия отозвалась. И волосы аккуратными локонами спадали с плеч на спину, бордовый свитер, подаренный Фло, приятно грел, а обычные коричневые джинсы отлично дополняли такой незамысловатый образ. Увидел бы ее отец или бабушка, ей бы пришлось выслушать пламенную речь, как нужно одеваться в обществе. Но Кассиопея чувствовала себя собраннее, живее, почти… нормально. Спускаясь обратно в гостиную Слизерина, она уловила шум ещё из коридора. Помещение, ещё час назад сонное и ленивое, теперь наполнялось голосами, шагами, смехом и недовольным ворчанием. Кто-то спорил, кто-то искал потерянные вещи, кто-то громко жаловался на жизнь, похмелье и последствия вечеринки. Воздух был густым — от дыма, кофе и усталого веселья. И сквозь этот гул, как удар хлыста, прорезался знакомый голос. — Да где же, мать вашу, Триаль и Паркинсон, когда они так нужны?! Кассиопея невольно замедлила шаг. Голос Дафны звучал именно так, как и должен был звучать в данный момент: возмущённо, резко и с тем особым оттенком праведного негодования, который появлялся у Гринграсс только тогда, когда её планы рушились, а терпение заканчивалось. Кассиопея вышла в гостиную — и картина развернулась перед ней целиком. Светлые волосы были собраны кое-как, взгляд метался, а губы сжаты в тонкую линию. Дафна металась по комнате, словно хищник в клетке: шаг туда, шаг обратно, руки то скрещивались на груди, то взлетали в воздух в отчаянных жестах. На подоконнике, вальяжно устроившись, сидел Теодор Нотт, которого откровенно забавляла эта картина, пока остальные старались игнорировать громкую Гринграсс. Окно было приоткрыто, и холодный подземный воздух лениво играл с дымом сигареты. Тео выглядел уже гораздо бодрее. Он стряхнул пепел, даже не глядя вниз, и усмехнулся, замечая Триаль около входа: — Мисс Надзиратель, пошла, видимо, приводить себя в порядок. Дафна резко остановилась и повернулась к нему. — Тео, ты вообще почему тут? — голос её стал ледяным. — Шёл бы с остальными в Большой зал, поел бы, пришёл бы в себя. Нотт театрально вскинул брови, прижав ладонь к груди. — Ты не хочешь меня видеть, Дафна? — протянул он с наигранной скорбью. — Ты разбила мне сердце. — Ну каков актёр, — фыркнула она, уже отворачиваясь. И тут её взгляд зацепился за Кассиопею. Всё произошло стремительно. Лицо Дафны мгновенно изменилось — раздражение сменилось облегчением, а затем новым всплеском эмоций. Она сделала два шага вперёд и схватила Триаль за руку, будто боялась, что та сейчас снова исчезнет. — Касс! — почти возмущённо воскликнула она. — Вы с Пэнси решили меня бросить?! Кассиопея едва успела открыть рот, как Дафна уже продолжала, не делая пауз между словами: — Пэнси спит до сих пор, от тебя ни слуху ни духу! А мне тут столько всего надо рассказать! И ещё эти парни-идиоты решили мне нервы подкручивать! Я их отправила обедать, а этот, —она тыкнула в Нотта пальцем, — не уходит! Она резко подхватила Кассиопею под руку, прижимаясь почти по-сестрински, и, не давая той ни секунды на осмысление, решительно потянула прочь из гостиной. — Пойдём. Немедленно. Пока я окончательно не сорвалась. Кассиопея бросила короткий взгляд назад. Нотт, всё ещё сидящий на подоконнике, проводил их ленивой улыбкой и, как только картина за ними задвинулась, щелчком отправил сигарету в открытое окно и, спрыгнув с подоконника, направился по совету Мисс Гринграсс обедать.***
Они шли под руку, медленно, без спешки, позволяя утру развернуться вокруг них. Коридор, ведущий к Большому залу, был наполнен жизнью — ещё не взрослой, не знавшей ночных излишеств и утренних последствий. Младшекурсники сновали туда-сюда, переговаривались вполголоса, смеялись слишком звонко и слишком искренне. В их движениях не было той усталой лености, что читалась в шагах старших, ни скрытых взглядов, ни полутонов — только свободный выходной день и полное неведение о том, какими бывают настоящие вечеринки. Кассиопея скользила взглядом по лицам детей, и в этом было что-то странно умиротворяющее. В их смехе не было подтекста, в взглядах — расчёта. Совсем другой мир. Дафна, в отличие от неё, была слишком поглощена собой и событиями ночи, чтобы замечать что-то ещё. — Помнишь того парня? — начала она, резко, без вступлений, чуть наклоняясь к Кассиопее, будто опасаясь, что их могут подслушать. Кассиопея приподняла бровь, бросив на подругу насмешливый взгляд. — Того, который увёл тебя у меня? Дафна фыркнула. — Да-да, он. Мы потанцевали с ним, — она сделала неопределённый жест рукой, — и он такой: “пошли погуляем”. Ну я подумала — ладно, почему бы и нет. А этот наглец, представляешь, начал ко мне приставать прямо в коридоре! Она резко остановилась, заставив и Кассиопею замедлить шаг, и возмущённо посмотрела на неё, будто та была судьёй. — Нет, я, конечно, была не против, — поспешно добавила Дафна, чуть понизив голос, — и он вроде симпатичный… но не в холодном же коридоре! Кассиопея не сдержала смешка. — Даф, если честно, я до сих пор не понимаю твоего негодования, — лениво протянула она. — Сказала бы, что хочешь в спальне. Дафна резко выдохнула, будто только этого и ждала. — Так я и сказала! — почти возмущённо. — А он мне в ответ: “в спальне скучно”. Она всплеснула руками, едва не задев проходившего мимо второкурсника, который тут же шарахнулся в сторону. — Ну я ему и наговорила там всякого, — продолжила она уже тише, но с отчётливым удовольствием. — Что он идиот. И что никакая девушка с ним спать не будет. Кассиопея тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью. — Ты разрушила человеку самооценку за одну ночь. — Он сам виноват, — фыркнула Дафна, вновь беря её под руку. — В следующий раз будет знать, как выбирать место для… уединения. Они медленно прошли через арку и оказались в Большом зале. Дверь тихо захлопнулась за ними, и мягкий свет осеннего дня, лениво скользящий по витражным окнам, залил длинные ряды столов. Воздух был густым от ароматов свежеприготовленного обеда — горячих булочек, специй и густого тыквенного пунша, уже налитого в чаши студентов. Кассиопея и Дафна направились к своему столу, привычно лавируя между учениками, умело обходя младшекурсников, которые лениво бродили по залу, пытаясь убить время в выходной день. За столом уже почти все заняли свои места, за исключением их и Пэнси, которая всё ещё сладко спала. — Нотт, ты как оказался тут быстрее нас? — поинтересовалась Дафна, наливая себе густой, ароматный тыквенный пунш. — Вы просто слишком медленно ходите, — ответил Теодор, лениво улыбаясь, словно это был факт, не подлежащий обсуждению. Гринграсс с раздражением закатила глаза и цокнула: — Грубиян. Кассиопея тем временем медленно оглядывала зал. Студентов было немного, но к ее собственному не удивлению за столом гриффиндора сидело гораздо больше учеников, чем за всеми остальными, и почти все они выглядели расслабленными. Малфой же, усевшись прямо напротив Грейнджер, неподвижно сверлил её взглядом, будто проверял, выдержит ли она его пристальный взгляд в свою спину. Нат, Тео и Блейз оживлённо переговаривались, шепотом обсуждая вечеринку или тихо смеясь. Дверь вновь тихо открылась, и на стол слизеринцев присела Паркинсон. Она сияла свежестью, с гладкими волосами, аккуратно уложенными прядями и слегка румяными щеками. — Чего такая счастливая, Пэнс? — с игривым интересом спросила Кассиопея. — Просто поняла, что я выспалась и чувствую себя лучше всех вас вместе взятых, — ответила Паркинсон, лениво опираясь локтями на стол, будто ничего не произошло. — Вот только не надо хвастаться, — обиделся Нат. — Ты не выпила столько, чтобы так заявлять. — Вы ещё языки друг другу покажите, — добавил Малфой, отрываясь от испепеления Грейнджер. Триаль и Паркинсон синхронно повернули головы и показали ему языки. Теодор и Забини, сидевшие неподалёку, весело хихикнули, а Кассиопея едва заметно улыбнулась. Дафна, сияя от недавнего воспоминания о ночном приключении, начала рассказывать Пэнси о своём вчерашнем кавалере, сопровождая рассказ жестами и мимикой, в то время как Триаль, слегка склонив голову на руку, наблюдала за девушками и остальными студентами. К большому счастью студентов на улице дождь наконец-то сменился осенним солнцем. Свет продолжал мягко заливать зал, создавая спокойную, уютную атмосферу обычного выходного дня — дня, когда можно было забыть о школьной спешке и просто наслаждаться присутствием друг друга. — Кстати, у нас завтра первая тренировка по квиддичу в этом году, приходите, посмотрите на нас, — лениво протянул Блейз, опираясь локтем о стол, и допивая чай, так что лёгкий пар от кружки поднимался в воздух, завораживая теплом и запахом травяного настоя. — Мы придём, — тут же откликнулась Пэнси, оглядываясь на Триаль и Дафну, словно подтверждая за всех остальных девушек. — Я не смогу, у меня планы на завтра, — пожала плечами Кассиопея, ловя на себе едва заметный, но убийственный взгляд Паркинсон, сверкавшей из-под ресниц. — Брось, Триаль, твои книжки от тебя никуда не сбегут. Ты всё больше и больше превращаешься в Грейнджер, — пошутил Нотт, скользя взглядом по лицам друзей, будто оценивая реакцию каждого. — Да лучше так, чем сидеть и наблюдать за каким-то идиотами, pardon, одним идиотом и остальными оболтусами, — с холодной усмешкой парировала Кассиопея, слегка скрестив руки на груди. Её глаза блеснули раздражением. Теодор, сидевший рядом, с заметным раздражением нахмурился: — Эй, Триаль, не будь такой категоричной. Квиддич — это не просто спорт. Это командная игра, стратегия, ловкость, реакция… — Стратегия? — переспросила Кассиопея, резко повернувшись к нему, её голос был тихим, но каждый звук резал воздух. — Ловкость? Парни и девушки, которые гоняются за мячом, дерутся за очки, рискуют сломать себе шею и при этом считают это достижением… и ты называешь это спортом? Это просто идиотизм, Нотт. — Я бы сказал, что ты сама иногда действуешь по идиотскому принципу, — парировал Теодор, сжав кулаки, чтобы не ударить стол, — только разница в том, что квиддич — это хотя бы зрелищно. — Зрелищно? — Кассиопея подняла бровь и скрестила руки. — Ты серьёзно называешь полет за мячом зрелищем? Или когда кто-то падает с метлы, это приносит удовольствие всем остальным? Нет, Теодор. Это просто шум, фанфары и пустое времяпрепровождение. — Слушай, Касс, — Теодор немного нахмурился, наклоняясь вперед, — ты сама сейчас раздула конфликт на пустом месте, называя спортсменом идиотами. Твое субъективное мнение не делает их идиотами. — Может вы и не идиоты, — усмехнулась Кассиопея, слегка скривив губы, — но, поверь, кто играет только ради забавы и хвастовства, они как раз идеально подходят под это определение. Над столом повисло лёгкое напряжение. Теодор вздохнул, отпустив кулак, а Кассиопея встала, развернулась и вышла из Большого зала, не спеша, будто каждый её шаг тянулся медленно, по законам собственного ритма. Да, она считала квиддич идиотским. Абсолютно бессмысленным и травмоопасным. Особенно когда она вспоминала Ниэля: на втором курсе, глаза горят азартом, первый раз участвует в соревнованиях, мчится по воздуху, летает за квоффлом, но заколдованный мяч-вышибала, гоняющийся за Поттером, делает своё дело — и Ниэль падает. Сломанная нога, рука, ключица… и как будто весь смысл игры улетает вместе с криком страха. Просто идиотизм. Кассиопея сама умела летать на метле, но это не приносило ей радости. Лишь страх и лишние переживания. Её умение не делало полёт безопасным: ветер, заколдованные мячи, неумелые соперники — всё это могло обернуться бедой. Если бы существовало что-то надёжнее, она бы с радостью поднялась в воздух, но пока перед ней была только метла. Две ноги на земле казались куда более разумным выбором. Сейчас её мысли были заняты не спортом, не бессмысленной руганью с Теодором и не тем, как её воспринимают однокурсники. В кармане лежала записка. Она ощущала её тяжесть, почти вибрирующую, как будто бумага впитала часть тревоги, которая не давала Кассиопее покоя. И потом — существо. Тот силуэт, что скользил по озеру, светящиеся глаза в темноте, холод, который пробежал по спине, когда оно коснулось её воображения. Всё это повторялось перед глазами вновь, даже при дневном свете, заставляя сердце слегка дрожать.***
Кассиопея уже битый час сидела за дальним столом библиотеки, окружённая целой крепостью из книг. Тяжёлые фолианты с потемневшими корешками были разложены перед ней в беспорядке, словно она вела немой бой с самим знанием. Некоторые лежали раскрытыми, придавленные пергаментами с заметками, другие — сложены стопками, готовые в любой момент рухнуть и выдать её раздражение громким грохотом. Воздух в библиотеке был плотным, пропитанным запахом пыли, старых страниц и чернил. Где-то в глубине зала тихо перелистывали страницы другие студенты, перья поскрипывали, но для Кассиопеи весь этот мир словно растворился — остались только строки, символы и её нарастающее бессилие. Она вновь развернула проклятый пергамент. Знаки на нём упрямо смотрели на неё, насмешливо и холодно. Они не напоминали ни руны, ни древнебританские символы, ни даже те искривлённые письмена, что она встречала в библиотеке у бабушки. Слишком плавные, слишком чужие. Будто язык не принадлежал ни одной известной эпохе. Пальцы машинально пробежались по строчкам очередного тома — «Архаические формы письмен магических рас». Ничего. Ни намёка. Кассиопея захлопнула книгу резче, чем следовало, отчего пыль лениво поднялась в воздухе. Её взгляд скользнул к другому фолианту, затем к третьему. Уже изучены: древние заклятия сокрытия, забытые алфавиты доосновательных эпох, полузабытые письмена, приписываемые существам за гранью человеческого понимания. И всё впустую. Запястье неприятно ныло, напоминая о ночном падении, и это только усиливало раздражение. Кассиопея откинулась на спинку стула, медленно выдыхая, будто пыталась вытолкнуть из груди собственное упрямство. Голова гудела, мысли путались, а злость копилась густо и липко. Где-то внутри вспыхнуло желание просто — и очень по-человечески — удариться лбом о стол. Один раз. Ну, может, два. — Ну какой идиот это придумал… — прошипела она сквозь зубы, наклоняясь вперёд и зарываясь пальцами в белоснежные пряди. — Почему нельзя было написать хотя бы на старофранцузском? Или латыни… да хоть на эльфийском, проклятье. Она перевела взгляд на ещё одну страницу, где были приведены зарисовки существ, похожих по описанию. Силуэты. Глаза. Тени. Ни одно описание не совпадало полностью с тем, что она видела у Чёрного озера. Всё было почти — но не совсем. И это пугало больше всего. Кассиопея почувствовала, как внутри поднимается знакомое чувство — смесь злости и вызова. Её бесило не то, что она не понимала. Её бесило, что кто-то знал и намеренно оставил её в неведении. Записка, пергамент, существо — всё это было частью одной цепи, и она была уверена: ответ где-то рядом. Просто спрятан слишком хорошо. Она выпрямилась, медленно закрыла книгу и вновь взяла пергамент в руки, внимательно, почти бережно. — Ладно, — тихо сказала она, словно обращаясь к самому тексту. — Ты хотел, чтобы тебя искали. Значит, найдём. И в этом спокойном, упрямом тоне уже не было злости — только холодная решимость слизеринки, которая не привыкла сдаваться. Кассиопея едва успела перевести дыхание, когда с грохотом кто-то плюхнулся на скамью напротив. Девушке сразу хотелось зарычать, словно маленький зверь, которому нарушили покой, и провести когтями по новопришедшему. Но взгляд поднялся — и она столкнулась с сияющими глазами Эрика. Его характерная лёгкая улыбка и уверенная поза мгновенно сбили с места злость. —Мисс Староста, — произнёс он с притворной скорбью, — я, конечно, тоже очень по вам скучал, но не надо так смотреть на меня, будто хотите меня убить. Кассиопея медленно выдохнула, ещё ощущая лёгкую раздражённость. —Ты мне помешал, — холодно ответила она, убирая волосы с лица. —Я старался, — пожал плечами Эрик, осматривая аккуратно разложенные книги и пергаменты на столе. — Чем занята? Его глаза блуждали по древним фолиантам, раскрашенным пылью веков, по пергаменту с непонятными символами, словно каждый штрих был для него тайной, готовой раскрыться. —Так… так что тут у нас? — продолжал он, осторожно поднимая пергамент с надписью. — Над чем ты ломаешь свою прекрасную голову? Он вертел бумажку в руках, поворачивая её к свету лампы, словно пытался вытащить из символов смысл физическим усилием. —Я уже битый час пытаюсь это перевести, какой-то бред, — сдалась Кассиопея, раздражённо хлопнув ладонью по столу, заставляя пыль немного закружиться в мягком свету библиотеки. —А может дело не в языке, а именно в способе его прочтения, — сказал Эрик, внезапно замолчав, будто вслух размышлял. В голове Триаль закрутились шестерёнки с невероятной скоростью. Сердце забилось быстрее. Она вспыхнула догадкой, и одновременно поняла, как же могла до этого не додуматься сама. Не раздумывая, Кассиопея подскочила, ловко выхватывая пергамент из рук когтевранца. В движении было что-то неуловимо целеустремлённое, почти паническое, но при этом грациозное. И вдруг, почти не замечая, губы девушки коснулись щеки Эрика на мгновение — короткий, почти случайный контакт, теплый, но мгновенно исчезнувший. Она моментально отстранилась, её глаза сверкнули. —Кроухерст, ты лучший, — выдохнула она, подхватывая недочитанную книгу. — Спасибо большое! С меня любое желание. Можешь убрать книги на место, спасибо! Она уже растворялась в проходе библиотеки, оставляя за собой лёгкое ощущение тепла и лёгкого хаоса, след от которого будто замерз в воздухе. Эрик остался на скамье, слегка улыбаясь, наблюдая, как фигура Триаль исчезает среди полок, и в комнате вновь воцарилась тихая, спокойная тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц и мягким скрипом старого пола. Кассиопея бежала по коридорам Хогвартса, почти не касаясь пола. Каменные плиты отзывались глухим эхом под быстрыми шагами, факелы по стенам мелькали размытыми огненными пятнами, а воздух казался плотным, будто сопротивлялся её стремительности. Ей срочно нужно было в гостиную. Прямо сейчас. Немедленно. Мысль, брошенная когтевранцем, впилась в сознание, не давая покоя, разрастаясь, обрастая возможностями. — Как же я сама не догадалась… — снова и снова проносилось в голове слизеринки. Она не замечала ни студентов, ни поворотов, ни портретов, лениво наблюдавших за её бегом. Мир сузился до одной-единственной идеи, и всё остальное перестало существовать. Именно поэтому она не увидела девушку, вынырнувшую из-за поворота. Столкновение было резким и глухим. Книги вырвались из рук обеих и с шумом разлетелись по коридору, страницы захлопали, будто вспугнутые птицы. Кассиопея ойкнула и неуклюже приземлилась на руку — резкая боль тут же отозвалась в запястье, заставив её поморщиться и инстинктивно прижать его к груди. — Триаль, ты можешь хоть иногда смотреть по сторонам и не думать, что все вокруг расступятся перед тобой? Голос прозвучал прямо над ней — знакомый, чуть раздражённый, до боли узнаваемый. Даже не поднимая головы, Кассиопея поняла, кто перед ней. Она всегда узнавала её. Гермиона уже поднялась, деловито отряхивая одежду, будто подобные столкновения были лишь досадной мелочью. На ней были обычные джинсы и полосатый свитер — розово-жёлтый, слишком яркий для серых коридоров замка, но удивительно подходящий ей самой. Кассиопея замерла на секунду. Обычно слова находились сами — колкие, острые, отточенные. Но сейчас внутри было слишком много мыслей, слишком много спешки, и ни одной лишней эмоции. Она молча поднялась, присела, собирая разбросанные книги — свои и чужие, не разбирая названий, не глядя на обложки. Боль в запястье тянула, но она будто отодвинула её на второй план. — Прости, Грейнджер, — бросила блондинка сухо, почти на автомате, даже не оборачиваясь. И, уже снова устремляясь вперёд по коридору, Кассиопея мысленно возвращалась к главному — к пергаменту, к тайне, к способу прочтения. Всё остальное в этот момент теряло значение.***
Гостиная Слизерина в этот час была на удивление оживлённой. Низкий, приглушённый свет зелёных ламп мягко ложился на стены, отражаясь в чёрном мраморе и серебристых прожилках камня. Воздух был наполнен тихим гулом голосов, негромким смехом и характерным стуком фигур на шахматной доске. Кто-то играл в магические шахматы, сопровождая каждый ход ехидными комментариями, кто-то, раскинувшись на диванах, лениво обсуждал выходной, а за дальним столом несколько младшекурсников склонились над домашними заданиями, переговариваясь шёпотом. Сейчас гостиная слизерина больше напоминала уютные семейные посиделки, чем логово амбициозных интриганов. Теодор развалился в кресле у камина, закинув ноги на подлокотник, и читал какую-то толстую книгу в потёртой тёмной обложке. Он перелистывал страницы одну за другой, не спеша, будто намеренно растягивал удовольствие. По выражению лица было ясно — окружающий мир для него сейчас попросту не существовал. У окна, за небольшим столом, Дафна и Пэнси склонились друг к другу, тихо щебеча о чём-то своём. Иногда одна из них прикрывала рот ладонью, и обе разражались приглушённым смехом, бросая быстрые взгляды по сторонам, словно делились тайной, которую не стоило слышать никому больше. Малфой же вытянулся во весь рост на диване, демонстративно занимая почти всё пространство. Он лениво пихал ногой сидевшего рядом Забини, явно пытаясь вытеснить того. — Что-то Нат долго, — протянул Драко, в очередной раз толкнув Блейза в бок. — Главное, чтобы он на Филча не нарвался или кого-нибудь из преподавателей, — флегматично отозвался Забини, даже не глядя на Малфоя. — Да ладно тебе, — хмыкнул Драко, закинув руки за голову. — Наш Нат умеет быть незаметным. Особенно когда хочет. — Вот именно, когда хочет, — усмехнулся Блейз. — А после такой ночи я бы на его месте вообще не хотел встречаться ни с кем живым. — Зато у Филча сегодня был бы праздник, — лениво добавил Теодор, не отрываясь от книги. — Представляю его лицо, если бы он поймал кого-нибудь из нас. В ту же секунду портрет сдвинулся в сторону, Малфой и Забини тут же замолчали, думая, что наконец-то пришел Триаль, но в гостиную буквально влетел ураган по имени Кассиопея Триаль. Они почти угадали. Свитер сполз с одного плеча, оголяя бледную кожу, будто она даже не заметила этого по дороге. Волосы, которые ещё несколько часов назад напоминали нечто похожее на причёску, теперь были собраны в небрежный пучок — из него предательски торчала палочка, удерживаемая, кажется, одной лишь магией и упрямством хозяйки. Щёки её слегка порозовели — то ли от быстрого бега по коридорам, то ли от переполнявших мыслей, — а взгляд был сосредоточенным, острым, будто она уже находилась где-то далеко от этой комнаты. Она не поздоровалась. Не огляделась. Просто стремительно прошла внутрь, оставляя за собой ощущение движения, будто воздух в гостиной на мгновение сдвинулся следом за ней. — Если младшая тут, то старший скоро тоже прибежит со спасительным напитком, — довольно пропел Блейз, лениво спихивая ноги Малфоя с дивана, чтобы освободить себе место. — Эй, — возмутился Драко, — я вообще-то лежал! — Лежал ты слишком широко, — флегматично отозвался Забини, усаживаясь удобнее. Теодор, не поднимая головы от книги, будто бы между делом бросил вслед Триаль: — Лучше бы ты так на дежурство бежала. Он даже не предполагал, что слова долетят до неё сквозь шум гостиной, шорохи и собственную сосредоточенность. Но, как оказалось, он её сильно недооценил. Кассиопея остановилась резко, почти на полушаге. Медленно повернула голову. Её взгляд впился в Теодора — холодный, яростный, такой, будто перед ней стоял не какой-никакой друг и однокурсник, а сам Воландеморт. На долю секунды зелень её глаз вспыхнула неестественным светом, словно в них отразилось пламя. Свеча рядом с Ноттом вспыхнула. Не дрогнула — именно вспыхнула, выстрелив языком огня вверх. Пламя лизнуло край книги в руках Теодора, и та тут же занялась, страницы мгновенно загорелись по краям. — Чёрт! — вырвалось у кого-то. Но Нотт среагировал быстрее, чем кто-либо успел осознать происходящее. Без палочки, резким движением руки он погасил огонь — книга потухла почти сразу, оставив после себя лишь запах гари и тонкий слой пепла, осыпавшийся ему на футболку. Теодор вскочил с кресла, стряхивая с себя пепел и сжимая пострадавший том. — Совсем уже с катушек слетела?! Кассиопея уже шла дальше, плечи напряжены, шаг быстрый. Она не обернулась. Лишь на мгновение сжала пальцы в кулак — так сильно, что побелели костяшки. В гостиной все вновь оживились. — Ну… — протянул Блейз, первым нарушая тишину. — Чисто теоретически ты сам виноват. Картина вновь отодвинулась, впуская слегка растрепанного Натаниэля с бутылкой живительной жидкости. — А вечер перестает быть томный, — тихо присвистнул Драко. Где-то наверху дверь в спальню с глухим стуком ударилась о косяк. Кассиопея даже не попыталась закрыть её тише — сейчас ей было не до этого. Сердце всё ещё колотилось после пробежки по коридорам и вспышки злости в гостиной, дыхание сбивалось, грудь поднималась слишком быстро. Она сделала несколько шагов вперёд и почти рухнула на колени у своей прикроватной тумбочки, откладывая книги на пол и рывком выдвигая ящик. — Где же ты… — сквозь зубы пробормотала она. Подарок Дафны на прошлое Рождество. Она помнила его до мелочей: маленькое зеркальце, удобное, почти карманное, с тонким резным узором по краю — витиеватые линии переплетались между собой, образуя что-то похожее на старинный символ защиты. Тогда Дафна рассказала, что нашла его в лавке с безделушками во Франции во время отдыха с семьей. Она начала вытаскивать всё подряд. Перья, перевязанные лентой. Стопка старых пергаментов с заметками. Часы, подаренные братом. Заколки. Маленький флакон с засохшими остатками зелья. Всё это с глухими звуками падало на постель, пока тумбочка стремительно пустела. — Чёрт… — выдохнула она, уже начиная злиться. И наконец — холодное стекло коснулось пальцев. Кассиопея замерла на секунду, а потом резко вытащила находку. Зеркальце лежало в ладони, приятно тяжёлое, с серебристым ободом. Узоры на нём при ближайшем рассмотрении казались ещё тоньше, будто вырезанными не руками, а чем-то более терпеливым и древним. — Есть, — почти победно прошептала она. Не теряя ни секунды, Триаль поднялась, уселась за письменный стол и разложила перед собой всё необходимое: чистый пергамент, записку и зеркальце. Свеча вспыхнула пламенем, освещая рабочее место. Она аккуратно расправила лист и разгладила его ладонью, словно тот мог сопротивляться, а затем медленно поднесла зеркало к тексту. Первую секунду не произошло ничего. Она нахмурилась, меняя угол, чуть наклоняя стекло, ловя свет из окна и от свечи. — Ну вот же оно… давай, — раздражённо прошептала Кассиопея, прищуриваясь. И вдруг отражение дрогнуло. Буквы, которые на самом пергаменте выглядели бессмысленным нагромождением символов, в зеркале начали выстраиваться иначе. Линии смещались, знаки накладывались друг на друга, и из хаоса проступал порядок. Не сразу — осторожно, словно текст не хотел открываться первому встречному. Кассиопея замерла, задержав дыхание. А затем резко потянулась к перу. Она начала переписывать — быстро, но предельно аккуратно. Буква за буквой, не позволяя себе ни малейшей ошибки. Чернила ложились на чистый пергамент уверенными штрихами, рука двигалась автоматически, будто память сама вела её. В комнате было слышно только царапанье пера и её тихое, сосредоточенное дыхание. Строка за строкой. Смысл начал складываться. — Латынь… — пробормотала она себе под нос, — старофранцузский… Она остановилась, перечитала одно из слов, нахмурилась сильнее. — Нет… это уже не он. Кассиопея откинулась на спинку стула, вглядываясь в переписанный текст, сердце снова ускорило ритм — но теперь не от злости, а от предвкушения. — Древненемецкий?.. — тихо произнесла она, не до конца уверенная. Слишком характерные корни. Слишком старые формы. Это был не чистый язык, а намеренно созданная смесь — шифр, рассчитанный на того, кто умеет видеть больше одного слоя. Она медленно улыбнулась — устало, но удовлетворённо. — Ладно, — выдохнула Кассиопея. — Теперь поговорим всерьёз. Кассиопея вновь схватила пергамент — на этот раз уже не раздумывая, не сомневаясь ни на секунду. Лист был тёплым от её ладоней, словно впитал в себя спешку и нетерпение. Она резко поднялась, едва не задев стул, и вылетела из спальни, почти не заботясь о том, как выглядит и кто её увидит. В гостиной Слизерина по-прежнему стоял шум. Разговоры, смех, приглушённые голоса, звон стекла — всё сливалось в ленивый, уютный гул, совершенно не соответствующий состоянию Кассиопеи. Сейчас это место казалось ей слишком тесным, слишком медленным, будто само пространство сопротивлялось её порыву. Она прошла мимо, не сбавляя шага. Нотт сидел на диване вместе с остальными парнями — Малфоем, Забини и, кажется, Натаниэлем. Они устроились тесным кружком, почти заговорщически, разливая по стаканам янтарный огневиски. Пламя от свечей отражалось в стекле, делая напиток похожим на жидкое золото. Кассиопея скользнула по ним взглядом — и задержалась на Теодоре. Её глаза стали холодными, острыми, презрительными. Ни злости, ни вспышки — только безмолвное обещание, что разговор ещё не окончен. Нотт поднял взгляд как раз вовремя, чтобы это заметить, но ничего не сказал. Только слегка приподнял бровь, будто хотел что-то бросить ей вслед. Она уже усмехнулась — криво, почти безрадостно и отвернулась. Картина, скрывающая вход в гостиную, отодвинулась, пропуская её без лишних вопросов. И прежде чем полотно вернулось на место, Кассиопея Триаль уже исчезла за ним — стремительная, сосредоточенная, с пергаментом в руке и одной-единственной целью в голове. Библиотека ждала. А вместе с ней — ответы, которые больше не собирались прятаться. Вечер в библиотеке медленно перетекал в ночь. Лампы над столами отбрасывали мягкий, но тусклый свет на ряды пыльных книг, а тишина, прерываемая лишь редким шуршанием страниц или скрипом старых кресел, давала ощущение, что весь мир замер. Кассиопея сидела за столом в самом дальнем углу — там, где редко кто заглядывал. Она обхватила ладонями пергамент и почти не дышала, полностью погружённая в текст. Словно каждая буква была живой, дышащей сущностью, требующей внимания, понимания и точного прочтения. Она пыталась соединить слова в осмысленные фразы, медленно подбирая ключи к древним языкам, смешанным на пергаменте: латинскому, старофранцузскому и чему-то, что напоминало древненемецкий. Каждое предложение сначала казалось бессвязным, словно хаотично разбросанные кусочки мозаики. Но Кассиопея не сдавалась. Её взгляд скользил по строкам, пальцы постукивали по столу, а губы сами шептали слова, пытаясь «почувствовать» их ритм и смысл. Часы незаметно пробили полночь, когда внезапно всё стало ясно. Каждое слово, каждая фраза, каждый символ встали на свои места, словно невидимая рука сложила пазл. Перо в руках Триаль чуть дрогнуло, когда она перечитала текст, окончательно осознавая его смысл: «Когда круг луны сомкнётся в полноте, и буря подойдёт к самым стенам, когда часы отсчитают последний удар полуночи, и наследница рода древним клинком окропит пламя собственной кровью на земле, где когда-то был бой, — тогда приподнимется завеса, и сокрытая истина позволит себя увидеть». Сердце Кассиопеи замерло. Это было словно заклинание, одновременно пугающее и манящее. Предостережение? Побуждение к действию? Слова будто дышали, пульсировали, а воздух вокруг казался плотнее, тяжелее, насыщенным магией и тайной. Она нервно провела пальцами по переносице, перечитывая текст уже в сотый раз за последние двадцать минут, как будто каждый раз могла поймать новый нюанс, новый ключ. В глазах мелькнул холодный свет решимости — и одновременно легкое беспокойство. Библиотека оставалась пустой, книги молчали, лампы едва освещали столы. Но в тишине и покое, среди тысяч страниц, Кассиопея ощущала, что это открытие изменило всё. Завеса тайны приподнялась — и теперь оставалось только решиться. Кассиопея бросила взгляд на часы над библиотечным входом — стрелки давно перевалили за полночь. В этот миг усталость, до того сдерживаемая упрямством и азартом, накатила разом, тяжёлой волной. Девушка зевнула, прикрыв рот ладонью, и на секунду позволила себе прислониться к холодному стеллажу. Глаза жгло, в висках неприятно пульсировало, а тело настойчиво напоминало, что оно вовсе не железное. Прекрасно. Самое время. Теперь предстояло самое неприятное — добраться до гостиной Слизерина, не угодив при этом в цепкие лапы Филча. Мысль о его торжествующей ухмылке и ехидном бормотании заставила Кассиопею поморщиться. Нарушительница после полуночи — подарок для него, а она вовсе не собиралась становиться чьим-то развлечением. Она осторожно двинулась по коридору, освещая путь слабым светом люмоса. Свет от палочки скользил по каменным плитам, выхватывая из темноты очертания ниш, доспехов и гобеленов. Шаги Кассиопеи были почти неслышны — она ступала мягко, инстинктивно, будто сама стала частью этой ночи. Тишина Хогвартса обволакивала. Она была плотной, глубокой, почти осязаемой. В ней не было дневного шума, голосов и смеха — лишь редкое потрескивание факелов и далёкое эхо ветра в башнях. Кассиопея любила замок именно таким: тихим, пугающим, таинственным, когда он словно сбрасывал маску школы и становился древним, живым существом, хранящим сотни секретов. Именно поэтому скрип шагов за спиной прозвучал особенно отчётливо. Девушка замерла. Скрипучий, неровный звук — слишком знакомый, чтобы спутать его с чем-то другим. Сердце резко ухнуло куда-то вниз. О, Салазар… Мысль мелькнула быстрее, чем она успела её осознать. В тот же миг Кассиопея погасила свет, и коридор утонул во мраке. Она сжала палочку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Дыхание стало неровным, вырывалось короткими, сдержанными выдохами. Темнота накрыла её с головой. Кассиопея ненавидела её. Логически она понимала, что темнота не враг. Но где-то глубоко, на уровне инстинкта, жила эта нелепая, детская тревога: страх пустоты, в которой можно потеряться, страх того, что ты не видишь, но что может видеть тебя. И тогда раздался кошачий визг. Резкий, возмущённый, пронзительный. Кассиопея едва не вскрикнула сама — нога, видимо, задела чей-то хвост. В ту же секунду воздух прорезал знакомый, скрипучий голос: — Кто там, миссис Норрис? Ужас мгновенно сменился паникой. Не раздумывая ни секунды, Кассиопея метнулась в первую попавшуюся арку. Камень больно ударил по плечу, когда она влетела внутрь, но девушка лишь стиснула зубы. Проход уходил вверх — узкая лестница, ведущая к Астрономической башне. Где-то позади Филч недовольно заворчал: — Вот же негодники… совсем страх потеряли… Его шаги звучали совсем близко. Слишком близко. Кассиопея сделала пару шагов по лестнице и прижалась к стене, затаив дыхание. Сердце колотилось так, что казалось — его услышат. Она считала удары, стараясь успокоиться, но он всё ещё не уходил. Где-то внизу слышалось недовольное бурчание, шорохи, скрип — словно сам замок не хотел отпускать её. Кассиопея медленно, почти бесшумно продолжила подниматься по лестнице. Ступени тянулись вверх бесконечной спиралью, исчезая во тьме. Каждая казалась выше предыдущей, каждая отдавалась в ногах усталой тяжестью. И всё же она шла. Она буквально вывалилась наверх, споткнувшись о последнюю ступеньку, и едва удержалась на ногах, ухватившись за холодный камень перил. Колени неприятно дрогнули, дыхание сбилось, а в груди всё ещё гулко отдавался бешеный бег сердца. — Чёрт… — прошептала Кассиопея почти беззвучно, больше губами, чем голосом. И в тот же миг она подавила крик. Руки сами взлетели к лицу, зажимая рот, когда за спиной, из темноты, раздался спокойный, чуть насмешливый голос: — Ай-яй-яй, Мисс Староста, нарушаете правила? Мир словно на секунду застыл. Кассиопея замерла, широко распахнув глаза, и только потом медленно, очень медленно выдохнула. Воздух вышел из лёгких с дрожью, будто она удерживала его вечность. Сердце всё ещё колотилось, но теперь — не от страха, а от злости. Она провела рукой по волосам, приводя в порядок выбившиеся пряди, и только после этого обернулась. На полу, у самой колонны, в тени, сидел Теодор Нотт. Он устроился небрежно, спиной опираясь о камень, вытянув одну ногу и согнув другую в колене. Между пальцев тлела сигарета, и её красный огонёк был единственным живым цветом в холодном лунном свете. Дым медленно поднимался вверх, растворяясь под сводами башни, смешиваясь с ночным воздухом. Лунный свет падал на его лицо вскользь, выхватывая острые черты, тень под скулами и прищуренный взгляд. Он выглядел слишком спокойным для человека, который, по идее, тоже не должен был здесь находиться после полуночи. — Ты меня напугал, — тихо сказала Кассиопея, наконец опуская руки. Голос её был хрипловатым, но ровным. — Не верю, — лениво отозвался Нотт, затягиваясь. — Ты выглядела так, будто собиралась либо убить кого-то, либо сброситься с башни. Я решил вмешаться. Она бросила на него недовольный взгляд и прошла дальше, останавливаясь у края площадки. Отсюда открывался вид на тёмные очертания Хогвартса и далёкий блеск Чёрного озера. Ветер был холодным, резким, он тут же пробрался под свитер, но это ощущение странным образом успокаивало. — Что ты тут делаешь, Нотт? — спросила она, не оборачиваясь. — Сижу, — он пожал плечами. — Думаю. Курю. Избегаю Филча. Всё сразу. Кассиопея фыркнула. — Удивительно, может, ты ещё и лекцию захочешь мне прочитать. — Могу, — хмыкнул он. — Но ты и так выглядишь так, будто ночь тебя уже отчитала. Она бросила на него короткий взгляд через плечо. В этом полумраке, под открытым небом, он казался частью этой ночи — такой же тёмной, спокойной и опасно внимательной. — Ты следил за мной? — холодно спросила она. Нотт чуть приподнял бровь. — Если бы следил, ты бы не так эффектно ввалилась наверх, — ответил он. — Я был тут раньше. Ты просто… шумно появилась. Кассиопея скривилась, но ничего не ответила. Вместо этого она подошла к каменной ограде и положила ладони на холодный камень. — Ты выглядишь так, будто тебе не помешало бы быть где-нибудь в другом месте, — спустя паузу сказал Нотт уже без насмешки. Она на мгновение прикрыла глаза. — Поверь, я бы тоже этого хотела. Ветер усилился, развевая дым сигареты и её волосы. Ночь вокруг была живой, дышащей, и Астрономическая башня казалась слишком открытой, слишком честной для разговоров. — Филч бродит внизу, — добавила Кассиопея. — Так что если ты не хочешь бегать по замку, советую подождать. Нотт усмехнулся краем губ, кивая. — Это значит, я застряла здесь… с тобой. — Не самый худший исход, — отозвался он, стряхивая пепел. — Могло быть и хуже. Она посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом. — Например? — Например, ты могла бы остаться здесь с Уизли или Маклаггеном, — спокойно сказал Нотт. Кассиопея ничего не ответила. Они сидели друг напротив друга, разделённые лишь полосой холодного камня и тонкой нитью дыма, лениво тянущейся к небу. Тишина между ними не давила — наоборот, она была странно уютной, почти доверительной. Такой тишиной делятся только те, кто не нуждается в лишних словах. Мысли в голове Кассиопеи путались, накатывали волнами, сталкивались, растворялись одна в другой, оставляя после себя усталость и глухое эхо тревоги. — Дай сигарету, Нотт, — хрипло сказала она, не глядя на него. Он повернул голову, прищурился, оценивающе скользнул по её лицу взглядом и вопросительно выгнул бровь. — Если твой ненаглядный братец узнает, что я научил его младшую сестру курить, — протянул он лениво, — он в меня аваду кинет быстрее, чем ты успеешь объясниться. Кассиопея усмехнулась уголком губ, но в этом движении не было веселья. — Я уже не маленькая девочка, так что не надо меня учить, — она сделала паузу, будто подбирая слова, и добавила тише: — Просто дай сигарету… пожалуйста, Нотт. На секунду он замолчал. Затем хмыкнул и усмехнулся — мягко, почти беззлобно. — Большие девочки, знаешь ли, обычно не боятся темноты, как в детстве. Он протянул ей сигарету. Пальцы их на мгновение соприкоснулись — коротко, почти случайно. Кассиопея закатила глаза, принимая её. Глаза сверкнули, и пламя вспыхнуло, отразившись в её глазах, и с первой же затяжкой мир словно стал чуть тише. Дым заполнил лёгкие, мысли притупились, тревога отступила на шаг. Вкус табака осел на языке, и Кассиопея позволила себе прикрыть глаза, выдыхая медленно, ровно. — Как ты это сделала? — спросил Теодор будто между делом, глядя куда-то мимо неё, в ночь. — Свеча и сигарета… Я, конечно, допускаю, что ты прекрасно владеешь беспалочковой магией. Но твои глаза… они горели зелёным. Она выдохнула дым и вдруг рассмеялась — тихо, глухо, почти беззвучно. Смех вырвался неожиданно, как защитная реакция. Кассиопея запрокинула голову, позволяя ветру растрепать волосы, а потом снова опустила её, и светлые пряди упали ей на лицо, скрывая выражение глаз. — Это то, — сказала она наконец, всё ещё улыбаясь, но уже без смеха, — что вся моя любимая семья считает великим даром. Она сделала ещё одну затяжку, задержала дым и медленно выпустила его в холодный воздух. — А я… — голос стал тише, почти шёпотом, — считаю это великим проклятием. Откровение вырвалось само по себе. Кассиопея прикрыла глаза. Сигарета медленно тлела между пальцами, оставляя на коже тёплое, почти успокаивающее жжение. Ветер с башни трепал дым, унося его в ночь, и на мгновение казалось, что вместе с ним растворяются и мысли. Теодор молчал — редкая для него вещь. Он не торопил тишину, позволял ей быть. — Знаешь… — наконец произнёс он, не глядя на неё. — Я понял одну вещь. С тобой можно нормально поговорить без криков и обмена любезностями только тогда, когда ты устала. Кассиопея едва заметно усмехнулась, не открывая глаз. — Или ты просто можешь иногда меня не бесить, — равнодушно пожала она плечами. Он хмыкнул — коротко, почти одобрительно. Ответ его не задел. Возможно, потому что был честным. Они никогда не были близки. Не друзья, не враги — что-то между, зыбкое и неопределённое. Их свела не симпатия и не выбор, а общая компания: Теодор — близкий друг её брата и кузена, неизбежная фигура рядом, к которой она привыкла, но так и не удосужилась разглядеть по-настоящему. Кассиопея сделала последнюю затяжку и позволила сигарете догореть, раздавив окурок о камень. В этот момент мысли, до того кружащиеся беспорядочным роем, вдруг потянули её назад — туда, где всё было проще и одновременно сложнее. Маленькой Кассиопеи приходилось учиться больше, магия ей давалась гораздо сложнее, чем остальным. Пока другие носились по коридорам, смеялись и искали приключения, она предпочитала тишину библиотеки, шорох страниц и аккуратные движения палочки во время практики. Магия для неё была не игрой — она была языком, который Кассиопея стремилась понять до последнего знака и интонации, хотя очень редко это получалось с первого раза. Натаниэль же был её полной противоположностью. Шумный, живой, с заразительным смехом и вечным кругом людей вокруг — душа любой компании. Его знали все уже с первых недель обучения, и казалось, он чувствовал себя в Хогвартсе так же естественно, как в собственном доме. Таким же образом выделялись и Нотт, Малфой и Забини — тот самый серебряный квартет, который стал причиной множества происшествий, нарушений и громких разговоров в учительской. Дафна, Пэнси и Кассиопея оказались соседками по комнате. Девочки стали для Касс первыми подругами в Хогвартсе. Ей было непросто довериться: привычка держать дистанцию и всё контролировать шла с ней рука об руку с самого детства. Но годы сделали своё дело. Совместно пролитые слёзы, ночные разговоры шёпотом, сплетни, страхи, смех до боли в животе и бессонные ночи перед экзаменами связали их куда крепче любых клятв. С возрастом Кассиопея начала меняться — незаметно для себя, но ощутимо для окружающих. Она стала чаще оставаться с друзьями, позволять себе быть не только ответственной и собранной, но и живой. И факультет это заметил. Постепенно в ней перестали видеть отстраненную девушку с ответами на все вопросы. Она стала авторитетом. Той, к кому шли за советом, защитой, поддержкой. Старшей сестрой — строгой, но справедливой. А когда её назначили старостой, даже в самых скептически настроенных взглядах появилось уважение. Голос Нотта вырвал её из собственных мыслей — резкий, приземлённый, слишком реальный. — Приходи завтра посмотреть на тренировку, — произнёс он. — Ради брата и Драко. Ты за лето сильно отдалилась от них. Спокойствие, в котором Кассиопея только что находилась, рассыпалось в одно мгновение — словно по щелчку пальцев. — Нотт, вот скажи, тебе заняться нечем или ты просто любишь копаться в чужих жизнях? — холодно отозвалась она. — Ничего не изменилось. Все по-прежнему, — будто убеждая саму себя, ответила Триаль. Теодор поднялся, хмыкнув так, будто и не ожидал от неё иной реакции. В этом звуке не было насмешки — лишь усталое понимание. — Конечно, именно поэтому тебя не было ни на одной совместной встрече этим летом. Мне нет никакого дела до тебя и до того, что ты предпочитаешь общению с реальными людьми разговоры с самой собой, — сказал он ровно. — Но мне не всё равно на моих друзей. И если ты сама разрушишь отношения с ними, это будут только твои проблемы. Не мои, не Пэнси или Драко. Только твои. Он говорил спокойно, почти снисходительно — как говорят с теми, кто упорно не желает слышать. Сказав последнее, Теодор развернулся, явно собираясь уйти. И именно в этот момент что-то внутри неё надломилось. По щеке Кассиопеи предательски скатилась слеза. В груди сжалось так сильно, что стало больно дышать. Хотелось кричать — и она не сдержалась. — Хватит! — голос сорвался. — Хватит учить меня жизни и читать мне лекции! Ты не имеешь права меня судить, Нотт. Ты понятия не имеешь, почему я так делаю! Он обернулся. — Как и ты не имеешь права судить меня, — ответил он уже тише. Его голос оставался внешне спокойным, но в нём скользнули острые, раздражённые ноты. Теодор понял: продолжать — бессмысленно. Не сказав больше ни слова, он отвернулся и пошёл прочь, его шаги быстро растворились в лестничном пролёте. Кассиопея смотрела ему вслед, пока звук шагов окончательно не исчез. И только тогда слёзы хлынули сами собой — без попыток остановить, без стыда и контроля. Холодный ветер ударил в лицо, растрепал выбившиеся пряди, пробрался под свитер. Девушке хотелось одного — исчезнуть. Испариться. Стать невидимой, чтобы больше никто и никогда не смог её увидеть.***
Следующий день выдался серым и тяжёлым. Над Хогвартсом вновь медленно кружили тучи, плотные и низкие, словно замышлявшие вот-вот пролиться дождём. Воздух был влажным, насыщенным предчувствием непогоды. Кассиопея сидела в коридоре на широком каменном подоконнике. В руках она держала потёртый блокнот, страницы которого давно уже хранили не только рисунки, но и её мысли. Кончик карандаша уверенно скользил по бумаге — девушка кропотливо выводила линии, не замечая ничего вокруг. Воскресенье было ещё тише, чем суббота. Большинство студентов либо готовились к завтрашним занятиям, либо гуляли по территории замка, наслаждаясь редким спокойствием. Неожиданно рядом раздался голос, и Кассиопея вздрогнула, едва не выронив блокнот. — Привет, Кассиопея, — радостно произнёс подошедший парнишка. — Ты рисуешь? Я видел со стороны… — он на секунду замялся, будто только сейчас осознав свои слова. — Ой, прости, пожалуйста, это, наверное, было неправильно. — И тебе привет, Касс, — мягко улыбнулась Триаль. — Всё в порядке, не волнуйся. Она подвинулась, освобождая место, и первокурсник с явным воодушевлением сел рядом. — Да, я рисую, — продолжила она. — Это помогает отвлечься от ненужных мыслей. — А можно посмотреть? — чуть подумав, спросил мальчишка. Кассиопея даже не раздумывала. Она протянула ему блокнот, и тот с живым интересом начал перелистывать страницы, разглядывая каждый рисунок и задавая вопросы один за другим. — А что это за место? — он ткнул пальцем в аккуратный пейзаж: раскидистая ива у озера, а под деревом, свернувшись клубком, спал лис. — Там я любила прятаться в детстве от взрослых, — тихо сказала она, улыбаясь воспоминаниям. — О нём никто не знал, — слово "почти" сразу же проскользнуло в голове. Она на мгновение замолчала, словно вновь оказалась там — вдали от родителей, бабушки и нянь. — Видишь этого лиса? Это мой друг. Я назвала его Оникс, когда он был ещё совсем маленьким. Кассиопея с теплотой рассказала Кассиэлю историю их знакомства — о том, как осторожный зверёк стал её первым настоящим другом. — Касс, а ты знала, что сейчас будет тренировка по квиддичу у Слизерина? — вдруг спросил он. Девушка кивнула. — Я очень хотел посмотреть, но второкурсники сказали, что меня никто не пустит… Одиннадцатилетний мальчишка удивительно напоминал ей маленького Натаниэля — тем же блеском в глазах, тем же искренним восторгом. Кассиопея ловко спрыгнула с подоконника и убрала блокнот в сумку. — Пошли, — сказала она, махнув рукой. — Со мной тебя пустят.***
На поле уже вовсю шла тренировка гриффиндорцев. Над стадионом разносились свистки и крики — кто-то подбадривал, кто-то ругался, кто-то едва удерживался на метле. Следующими по расписанию должны были выходить слизеринцы, но пока трибуны оставались полупустыми. Кассиопея оглядела трибуны. Вон, на четвёртом ряду — Грейнджер, сосредоточенно следящая за полётом. Чуть выше, целой стайкой, сидели девочки во главе с Лавандой Браун. Ещё с десяток студентов расположились кто где. А на самом первом ряду, почти у самой кромки поля, уже сидели Пэнси и Дафна. — Пошли за мной, — негромко сказала Триаль и махнула рукой. Кассиэль послушно пошёл следом, осторожно спускаясь ниже по ступеням. Сидевшие слизеринки оживлённо обсуждали происходящее на поле: как Уизли едва не свалился с метлы и как Поттер, по их общему мнению, совершенно не годится на роль капитана. Кассиопея прошла мимо, будто не замечая внимательных взглядов подруг, и села рядом с Дафной. Она легко хлопнула ладонью по свободному месту, предлагая первокурснику сесть. Касс устроился чуть дальше, аккуратно, чтобы не мешать старшим. — Ты же не собиралась приходить, — с прищуром заметила Паркинсон. — Ну, как видите, я здесь, — спокойно ответила Кассиопея. — Касс хотел посмотреть на тренировку. — А ты, я смотрю, в мамочки заделалась, — шепнула Дафна, наклоняясь к ней. Кассиопея фыркнула и закатила глаза. — Просто захотелось помочь ему. — Ну хорошо, — прошипела Гринграсс, — тогда почему ты пришла в спальню в третьем часу ночи. — Как и Нотт, — будто бы невзначай добавила Пэнси, не отрывая взгляда от поля. — А ты откуда знаешь такие подробности? — тут же переключилась Дафна. — Блейз сказал за завтраком, пока вы все спали, — пожала плечами Паркинсон. — Я спросила, где все. Он и сказал, что Нат и Драко сейчас придут, а Нотт спит, потому что пришёл посреди ночи. Она на секунду повернулась к Кассиопее, прищурившись: — Так чем вы занимались, мисс Триаль, с мистером Ноттом? — Понятия не имею, чем Нотт мог заниматься среди ночи, — спокойно ответила Кассиопея. — Я просто зачиталась в библиотеке и уснула. А когда пошла обратно, наткнулась на Филча и пришлось пережидать, пока он уйдёт, на Астрономической башне. Она пожала плечами, вновь переводя взгляд на поле, где гриффиндорцы продолжали свою сумбурную тренировку, словно разговор больше не заслуживал её внимания. — М-да, кто вообще мог взять Поттера на роль капитана, — подытожила Кассиопея, наблюдая, как в очередной раз кричит вовсе не он, а младшая Уизли. — Он даже управиться с ними не может. Как по мне, Джинни бы подошла на эту роль куда лучше. — Золотой мальчик, что с него взять, — хмыкнула Паркинсон, лениво улыбаясь. — Так-так… а вот и наша команда, — протянула Дафна, прищурившись. На поле выходили слизеринцы — уверенные, собранные, в зелёно-серебряной форме. Поттеру это явно не понравилось: он напрягся, резко опустился ниже и махнул рукой, давая знак своим. — Тик-так, Поттер, время вышло. Теперь поле наше, — играючи бросил Нотт, подходя ближе. — На сегодня закончили! — крикнул Гарри. Но его не послушали. Джинни снова прикрикнула на команду, и гриффиндорцы нехотя начали спускаться на землю. — Поттер, какой идиот вообще сделал тебя капитаном? — усмехнулся Драко, подходя к гриффиндорцу вплотную. Слизеринцы дружно поддержали его смешками и одобрительными репликами. — Как по мне, малышка Уизли справляется куда лучше, — добавил Натаниэль, получив в ответ убийственный взгляд сразу от двоих Уизли и Поттера. — Закрой свой рот, выродок пожирателя, — выплюнул Рон, вспыхнув куда быстрее самого Поттера. Воздух над полем будто сгустился. — Посмотрим на игре, кто лучший капитан, — холодно усмехнулся Гарри. Он прошёл мимо и на прощание нарочно толкнул Малфоя плечом. Тот даже не качнулся, сжав зубы. Ещё секунда — и они сцепились бы, как кошки с собаками: злые, взведённые, готовые рваться в бой. Но пока лишь взгляды сталкивались, острые и тяжёлые, словно предвещая, что настоящая буря ещё впереди. Поле медленно пустело от гриффиндорцев, но напряжение не уходило — оно, напротив, сгущалось, словно низкие тучи над башнями Хогвартса. Осенний воздух был тяжелым, влажным, пах травой и металлом — запахом мётел, кожаных перчаток и едва уловимой магии. Слизеринцы взлетали спокойно, без суеты. Нотт шёл первым. Он не улыбался. Капитанская повязка сидела на его рукаве ровно, будто была там всегда. В движениях — ни лишней резкости, ни показной бравады. Только собранность и холодная концентрация. Он мельком окинул поле взглядом, отмечая всё сразу: ветер, высоту облаков, расположение колец, состояние травы. Теодор не любил квиддич как зрелище — он любил его как расчёт. — Пока разомнемся, потом новички подойдут, — коротко бросил он. Драко взлетел почти одновременно с Теодором, но держался чуть в стороне. Его метла отзывалась на каждое движение безупречно — он будто не летел, а скользил по воздуху. Ловец из него был почти идеальный: лёгкий, резкий, с хищным взглядом. Он уже сканировал пространство, хотя снитч ещё даже не выпустили. Для Драко тренировка была не работой — вызовом. И сегодня он был явно не в настроении проигрывать даже воображаемому противнику. Блейз, напротив, выглядел расслабленным. Он взмыл в воздух с ленивой грацией, будто делал это между делом. Но Кассиопея знала: за этой небрежностью скрывалась точность. Забини никогда не тратил лишних движений. Он играл красиво — и знал это. Рядом с ним держались два охотника Кристофер Ургхарт — массивный, угловатый, с резкими манёврами и силовой подачей, Мэйлиан Вейзи — быстрее, тоньше, предпочитающий обманные движения и резкие развороты. Мелисса Блетчли зависла у колец, проверяя высоту и расстояние, разминая плечи. Вратарь она была надёжный — не зрелищный, но цепкий, с отличной реакцией. Она любила чистые блоки. Натаниэль поднялся в воздух чуть позже. Его лицо было сосредоточенным, почти суровым. Он крепче других сжимал древко метлы — не из страха, а из привычки. Загонщиком он был агрессивным, резким, иногда слишком. Но именно это делало его опасным. Теодор поднял руку. — Разминка. Потом — схема. Бладжеры сорвались с мест почти одновременно. Нат и Тео разошлись в разные стороны, перехватывая контроль над полем. Удары были точными, рассчитанными, не хаотичными. Один бладжер ушёл в сторону Ургхарта — тот нырнул вниз, ухмыляясь. Второй пошёл выше, заставляя Вейзи резко уйти в сторону. С трибун за этим наблюдали внимательно. Пэнси сидела, подавшись вперёд, подбородок опирался на ладонь. Она следила за Блейзом, почти не моргая, и каждый его удачный манёвр встречала лёгкой улыбкой, будто это было чем-то само собой разумеющимся. — Посмотри на него, — тихо протянула она Дафне. — Даже не старается, а всё равно лучший. — Он старается, — фыркнула Гринграсс. — Просто делает вид, что нет. Дафна смотрела шире — на всю команду. Её взгляд задержался на Нотте. Она заметила, как он корректирует построение одним движением руки, как ловит момент, не повышая голоса. — Капитан из него… неприятно хороший, — признала она неохотно. Кассиопея молчала. Она сидела ровно, сцепив пальцы на коленях, и следила не столько за полётом, сколько за деталями: как Натаниэль чуть смещается влево перед ударом, как Малфой замирает в воздухе, будто хищник перед прыжком, как Теодор никогда не смотрит прямо на цель — только периферийным зрением. Квиддич всё ещё казался ей бессмысленным и опасным. Но отрицать одно она не могла: они были хороши. — Отбор новичков, — объявил Нотт, опускаясь ниже. К краю поля вышло несколько студентов: пятеро второкурсников, трое третьекурсников и двое пятикурсников. — Я уже сочувствую этим бедолагам, — пробормотала Пэнси. — Сами выбрали такую участь, — отозвалась Кассиопея, потянувшись. Новичков подняли в воздух по одному. Кто-то слетел с курса уже через минуту. Кто-то испугался бладжера и резко пошёл вниз. Теодор не комментировал — просто делал пометки в голове. Один из второкурсников держался совсем уж плохо, но в тоже время он был необычайно вузучим. Его мотало ветром, движения были неуверенными, но реакция — быстрой. Он уклонился от бладжера чисто инстинктивно, даже не осознав как. — Видели? — оживилась Дафна. — Он мог упасть. Но не упал. Кассиопея чуть наклонилась вперёд. — У него хорошее чувство пространства, — тихо сказала она. — Просто опыта нет. Кассиопея не отрывала взгляда от поля, будто стараясь впитать в себя каждое движение, каждый взмах метлы, каждый выкрик капитана. Она следила за всеми сразу — привычка, выработанная годами наблюдений и ответственности. Её взгляд вновь скользнул по трибунам. Чуть поодаль, на самом краю скамьи, сидел Кассиэль. Он буквально подался вперёд, локти упирались в колени, а глаза горели неподдельным, почти детским восхищением. Он не следил за счётом, не разбирал тактики — он просто смотрел, затаив дыхание, будто перед ним разворачивалось что-то по-настоящему великое. Кассиопея невольно смягчилась. В этом взгляде было столько чистой радости, что она почти забыла, за что сама не любила квиддич. Её внимание поднялось выше. На верхних рядах расселась пёстрая компания: несколько гриффиндорок и когтевранок, сидевших слишком близко друг к другу, перешёптывающихся и то и дело ахающих при каждом резком манёвре. Их взгляды были откровенно влюблёнными, цепкими, скользящими за фигурами в зелёно-серебряных цветах. Кто-то сжимал шарф факультета, кто-то нервно накручивал прядь волос на палец. Взгляд зацепился за знакомую фигуру. Гермиона Грейнджер сидела там же, где и прежде. Спина прямая, книга лежала на коленях, но — редкость — она была закрыта. Грейнджер смотрела на поле внимательно и придирчиво, будто анализировала каждый манёвр, каждый промах и каждое удачное уклонение. В её взгляде не было восторга — только сосредоточенность и холодная оценка. — Интересно, её два золотых друга уже ушли, — мелькнула у Кассиопеи мысль. Она хмыкнула про себя и отвела взгляд обратно к полю, как раз в тот момент, когда воздух разрезал резкий крик. Один из новичков — пятикурсник, высокий и излишне самоуверенный — слишком резко пошёл на разворот и едва не врезался в Малфоя. Тот в последний момент ушёл в сторону, метла опасно накренилась, а плащ взметнулся, словно крыло. — Ты что, ослеп?! — разнёсся по полю голос Драко, полный ярости и презрения. — Я лечу по прямой траектории, идиот! Парень побледнел, едва удержав равновесие. Малфой завис в воздухе, сверля его взглядом, будто решал — уничтожить сейчас или позже. Вокруг них замедлилось движение, даже бладжеры, казалось, отступили на шаг. Кассиопея едва заметно покачала головой. Нотт, зависший чуть выше центра поля, хлопнул ладонью по древку метлы, привлекая внимание команды. Его голос был спокойным, но в нём слышалась та самая стальная нотка, из-за которой его слушались без споров. — Дальше без самодеятельности. Работаем по схеме. Загонщики — плотнее, охотники — не растягиваться. Теодор развернулся в воздухе легко, почти лениво, но движения выдавали абсолютный контроль. Он не кричал зря — и именно поэтому его приказы не требовали повторений. Нат сорвался с места первым. Его полёт был резким, напористым, почти агрессивным. Он взял бладжер в работу с тем самым выражением лица, которое Кассиопея знала с детства: сосредоточенность, смешанная с азартом. Он отбил мяч с такой силой, что тот ушёл по широкой дуге, вынуждая вратаря запасного состава резко уйти вниз. — Хорошо, ещё раз! — бросил Нотт. Забини перехватил квоффл почти играючи. Его движения были плавными, уверенными, будто он не летел, а танцевал в воздухе. Он сделал ложный манёвр, заставив одного из новичков дёрнуться в сторону, и мгновенно отдал пас Ургхарту. Ургхарт рванул вперёд, сжав зубы. Он был не самым быстрым, но компенсировал это упрямством и точностью. Мяч ушёл к Вейзи, и тот, разогнавшись, бросил в сторону колец. Мелисса среагировала мгновенно. Она поднялась выше, вытянулась всем телом и отбила квоффл ладонью, даже не потеряв равновесия. — Отлично, Блетчли, — коротко кивнул Нотт. На трибунах Пэнси хлопнула в ладоши. — Видели? Вот так и надо, — с гордостью произнесла она, вытягиваясь вперёд. — Если бы ещё новички не мешались под ногами, — фыркнула Дафна, критично осматривая поле. — Этот пятикурсник сейчас кого-нибудь угробит. Кассиопея следила за Малфоем. Драко, выполняя роль ловца, держался чуть в стороне от основной массы. Его движения были резкими и выверенными. Он то резко взмывал вверх, то уходил в пике, будто проверяя пределы скорости. Золотой снитч ещё не выпустили, но Малфой вёл себя так, словно тот уже был где-то рядом — в каждом блике солнца, в каждом отражении на металлических кольцах. — Выпускайте снитч, — бросил Нотт, и в его голосе мелькнул интерес. Металлическая сфера сорвалась и мгновенно исчезла в воздухе. Малфой напрягся всем телом. Кассиопея заметила это раньше, чем он рванул с места. Взгляд Драко стал хищным, сосредоточенным, и в следующий миг он сорвался вперёд, лавируя между охотниками, словно те были частью декораций. Новички заметались. Один из второкурсников попытался повторить манёвр, но тут же потерял высоту. Натаниэль резко ушёл в сторону, отбивая бладжер, чтобы тот не врезался в парня. — Не паникуем! — крикнул Нотт. — Смотрим по сторонам! С трибун раздался сдержанный вдох. Кассиопея подалась вперёд, пальцы сжались на холодном камне скамьи. Сердце неприятно кольнуло — знакомое чувство, оставшееся ещё с того самого падения брата. Малфой резко изменил траекторию, ныряя почти к самой земле, и вдруг рванул вверх. Его рука вытянулась… Он не поймал снитч — лишь задел его кончиками пальцев. Тот взмыл в сторону, исчезая между трибун. — Чёрт! — выругался Драко, резко тормозя. — Хорошо взял угол, — спокойно отметил Нотт. — Ещё раз. Пэнси сияла. — Он почти его взял, вы видели?! — Видели, — кивнула Дафна. — И видели, как он чуть шею себе не свернул. Касс медленно выдохнула. Она по-прежнему считала квиддич опасным, бессмысленным и слишком жестоким. Но, глядя на поле, на слаженность команды, на уверенность в движениях и на то, как даже новички, сбившиеся и испуганные, постепенно втягивались в ритм…***
Тренировка подходила к концу незаметно — так бывает, когда воздух пропитан азартом, а время будто растворяется в движении метёл и свисте ветра. Небо окончательно затянуло тучами. Свет стал глуше, холоднее, и порывистый ветер прошёлся над полем, заставив знамёна факультетов на трибунах тревожно вздрогнуть. Тяжёлые капли дождя пока не падали, но в воздухе уже ощущалась их близость — влажная, металлическая, предгрозовая. Нотт завис над полем, оглядывая команду. На лицах — усталость, раскрасневшиеся щёки, растрёпанные волосы, но в глазах у каждого читалось одно и то же: удовлетворение. Даже у новичков, которые держались чуть поодаль, неловко выравнивая дыхание и сжимая древки метёл побелевшими пальцами. — Последний заход, — спокойно произнёс Теодор. — Потом снижаемся. Блейз и Вейзи отработали ещё одну связку — чисто, почти идеально. Ургхарт слегка запоздал с передачей, за что тут же получил недовольный взгляд капитана, но без крика. Натаниэль отбил последний бладжер так, что тот ушёл далеко за пределы поля, и позволил себе короткую усмешку. Малфой всё-таки поймал снитч. Не эффектно — без резкого пике и показного рывка. Просто точно, выверенно, будто уже знал, где тот появится. Его пальцы сомкнулись вокруг золотого корпуса, и он на секунду замер в воздухе, прежде чем опуститься ниже. С трибун раздался одобрительный гул. — Ну наконец-то, — выдохнула Пэнси, аплодируя. — Я уже начала переживать. — За него или за своё сердце? — лениво протянула Дафна. Пэнси лишь фыркнула, наблюдая, как команда медленно снижается. Метлы одна за другой касались земли, скрипели о влажную траву. Кто-то устало слезал, кто-то сразу падал на скамью, кто-то снимал перчатки, вытирая лоб рукавом. Нотт приземлился последним. Он оглядел всех — внимательно, цепко, будто отмечая в голове каждую мелочь. — Неплохо, — сказал он наконец. — Для первой тренировки — даже слишком. Основной состав остаётся. Новички… — он сделал паузу, и несколько человек напряглись, — четверо остаются в запасе. Остальным — спасибо за попытку. Кто-то облегчённо выдохнул. Кто-то отвёл взгляд, сжав губы. Один из второкурсников сиял так, будто выиграл Кубок мира. — Разберём ошибки на следующей, — добавил Теодор. — И да, — его взгляд скользнул по Натаниэлю и Малфою, — без геройства. Мы команда, а не сборище смертников. Нат хмыкнул, Драко закатил глаза, но оба промолчали. На трибунах студенты начали расходиться. Кассиэль вскочил со своего места, оглянувшись на Кассиопею с восторгом в глазах. — Это было… вау, — выдохнул он. Кассиопея мягко улыбнулась. — Да, — тихо ответила она, — было. Дождь всё-таки начался — редкий, лёгкий, почти осторожный. Первые капли легли на камень трибун и траву поля, будто ставя точку. Команда Слизерина уходила с поля шумно, переговариваясь, толкаясь, смеясь.И, глядя им вслед, Кассиопея поймала себя на странном чувстве: тревога за брата никуда не исчезла… но рядом с ней появилось что-то ещё. Гордость. Внутри всё ещё бурлили эмоции, оставшиеся от вчерашнего конфликта с Ноттом. Ей было неприятно признавать собственную неправоту — осознавать, что порой слишком резко реагирует, позволяла эмоциям управлять собой. Но в тот же момент она понимала: и Нотт не был абсолютно прав. Он не знал всего, что происходило в её жизни, не видел всех трудностей и страхов, с которыми сталкивалась Триаль. — Он не знает, — пробормотала Кассиопея себе под нос, слегка сжимая кулаки, — а потому не имеет права судить… Слова звучали тихо, почти шёпотом, но в них было столько внутреннего протеста. Её гордость и упрямство переплетались с лёгкой досадой на саму себя — ведь, если честно, часть правды в словах Нотта была. Но оставалась ещё огромная часть, которую он просто не мог понять. Она глубоко вздохнула, опустив взгляд на поле, где Драко и Натаниэль обсуждали что-то с остальными игроками. Сложно было признать, что иногда другие видят ситуацию иначе, чем она сама, но Кассиопея чувствовала: сейчас лучше держать свои мысли при себе, пока эмоции не улягутся. — И всё же, — подумала она, — я знаю, что делаю правильно… хотя бы для себя. — Касс, ну ты идешь, — крикнула Дафна, замечая, что подруга осталась сидеть. Кассиопея медленно поднялась с трибуны, слегка потирая затёкшую спину. Её взгляд ещё на мгновение задержался на поле, где команда Слизерина складывала метлы и обсуждала результаты тренировки, но мысли ускользали куда-то внутрь, оставляя только лёгкое чувство усталости и недосказанности. — Да-да, я просто задумалась, — тихо ответила она, стараясь скрыть свои внутренние размышления. Дафна, всегда чуть более энергичная и напористая, подталкивала Касс вперёд лёгким локтем: — Пошли уже, хватит думать, — улыбнулась она. Кассиопея лишь кивнула, слегка улыбнувшись в ответ, и, сделав шаг за шагом, присоединилась к друзьям. Её мысли ещё были заняты событиями предыдущих дней, но рядом с Дафной и Пэнси она ощущала ту спокойную поддержку, которая помогала собраться и идти дальше. Кассиэль, стоявший неподалёку, заметил её движение и, увидев знак рукой, направился к группе. Он шёл тихо, не вмешиваясь в разговор старших девушек, лишь аккуратно следуя за ними, слушая их слова и смягчая напряжённость своим спокойным присутствием."Наши самые значительные возможности откроются во времена величайших трудностей” —
Томас С. Монсон.
Примечания:
Жду ваши отзывы. Мой тгк: https://t.me/glasilence
