The blood oath.

Chapter VII. À travers la douleur et les peurs.

" Есть только один страх — страх перед неудачами” —

Тия Александер «Год 2150».

…2 месяца назад. Июль. Шато Виллет. Территория Шато Виллет раскидывалась на многие акры, словно сама земля здесь когда-то решила задержать дыхание и остаться навсегда зелёной. Летний сад был его сердцем — живым, дышащим, наполненным шорохами и светом. С раннего утра до заката над ним трудились с десяток домовиков: почти незаметные, они появлялись и исчезали между кустами роз, живыми изгородями и аккуратно подстриженными тисами, оставляя после себя идеально ровные дорожки и листья, блестящие, словно покрытые лаком. Сад был старым — не показательно роскошным, а благородным, с вековыми деревьями, чьи кроны сплетались высоко над головой, создавая прохладную тень. Вдоль аллей цвели белые и кремовые розы, источая тонкий, чуть сладковатый аромат, который смешива лся с запахом нагретой солнцем травы и влажной земли. Где-то в глубине сада журчал фонтан, и этот звук — ровный, успокаивающий — разносился далеко, будто напоминание о постоянстве и покое. Лето стояло мягкое, щедрое. Воздух был тёплым, но не удушающим, наполненным светом и едва уловимым шелестом листвы. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны, ложась на дорожки золотыми пятнами, а лёгкий ветер колыхал занавеси на открытых окнах поместья и шевелил ветви деревьев и кустов. В такие дни время словно замедлялось: часы шли тише, разговоры становились спокойнее, а мысли — глубже. Само Шато Виллет, светлое и величественное, стояло над садом, будто наблюдая за ним издалека. Камень его стен прогрелся за долгие летние дни и хранил тепло до самого вечера. Здесь всё дышало благополучием и старинным порядком — таким, в котором казалось, что ничто не может пойти не так. Среди кустов роз, между беседкой и фонтаном, на мягкой, прогретой солнцем траве сидела Кассиопея — неподвижная, сосредоточенная, словно вырванная из течения обычного времени. Перед ней была аккуратно сложена куча сухих веток: ломкие, серо-коричневые, они казались чуждыми этому ухоженному, живому саду, но именно здесь им и было место. На Кассиопее были простые серые брюки и белая рубашка без каких-либо украшений — обычная, почти мужская, с рукавами, закатанными до локтей. Ткань слегка смялась от движения и тепла, но в этом не было ни небрежности, ни спешки. Волосы были собраны в высокий хвост, туго и аккуратно, открывая шею и подчёркивая собранность её позы. Она сидела по-турецки, выпрямив спину, будто удерживая внутри себя невидимый стержень. Руки спокойно лежали на коленях, ладонями вверх — жест открытости и принятия. Глаза были закрыты, ресницы отбрасывали тонкую тень на щёки, а дыхание было ровным и глубоким, почти незаметным. Кассиопея внимала наставническому голосу миссис Триаль. Он звучал негромко, но уверенно, вплетаясь в шелест листвы и журчание фонтана, словно был частью самого сада. В этом голосе не было ни спешки, ни давления — лишь спокойная требовательность и знание, передаваемое не столько словами, сколько интонацией. Каждая фраза ложилась в сознание Кассиопеи медленно и точно, находя отклик где-то глубже мыслей, там, где начиналась магия. Она не двигалась, не открывала глаз, полностью сосредоточенная на ощущениях: на тепле земли под собой, на лёгком ветре, на скрытой силе, дремлющей в сухих ветках перед ней — и в ней самой. — Почувствуй, как огонь горит внутри тебя, как вместо крови в тебе течёт лава, — медленно проговаривала мадам Триаль, стоя за спиной Кассиопеи.— Сосредоточься. Её голос был спокоен сейчас — ровный, выверенный, лишённый резких нот, будто те самые двадцать минут назад, когда она безжалостно отчитывала Кассиопею за внешний вид, никогда и не существовали. — Удивительно, как эта женщина так быстро успокаивается… ещё совсем недавно она отчитывала меня за внешний вид неподобающий для леди, а теперь ходит так, словно ничего не произошло, — мелькнуло в голове у Касс, нарушая зыбкое равновесие мыслей. В тот же миг спину обжёг удар. Он не был по-настоящему болезненным — скорее резким, отрезвляющим, возвращающим в тело и в реальность. Заклинание хлыста мадам Триаль использовала не для того, чтобы ранить или наказать. Оно служило для иной цели — выдернуть свою ученицу из рассеянности, резко и безошибочно направить обратно на нужный путь. Кассиопея вздрогнула, плечи едва заметно напряглись, но позу она не нарушила. — Я тебе сказала слушать меня, а не в облаках летать, — холодно произнесла мадам Триаль. В этих словах не было злости — только требование и привычная строгость человека, который слишком хорошо знал, чем может закончиться даже краткая потеря концентрации. Кассиопея продолжала сидеть с закрытыми глазами, не меняя позы, будто удар и резкие слова прошли сквозь неё, не зацепив тела. Она дышала тихо и размеренно, стараясь выровнять внутренний ритм, заглушить посторонние мысли и найти где-то глубоко внутри тот самый магический огонёк, о котором говорили ей столько лет. — Соберись, Кассиопея, — вновь прозвучал голос мадам Триаль, на этот раз строже, с едва уловимым раздражением. — Или ты хочешь и дальше ограничиваться спичками да свечками? Кассиопея знала — она недовольна. Не вспыльчиво, не напоказ, а глубоко и по-настоящему. Недовольна тем, что за столько лет девушка так и не научилась обуздывать свой дар, тем, что сила, унаследованная по крови, по роду, по праву, до сих пор ускользала от неё, словно живая и своенравная. Только при эмоциональных всплесках древняя магия оживала внутри языками пламени. Слова Анны давили сильнее любого заклинания. — Почувствуй, как в тебе течёт магия, — медленно, почти монотонно повторяла она, прохаживаясь за спиной Кассиопеи. — И среди этой магии найди огонь. Снова и снова. Одними и теми же словами, словно заклинанием, словно древним напевом, который должен был однажды прорваться сквозь сопротивление, усталость и страх. Глубокий вдох — грудь медленно поднялась. Шумный выдох через нос, почти резкий, будто Кассиопея выталкивала из себя всё лишнее. Кончики пальцев дрогнули — едва заметно, но этого было достаточно, чтобы она сама это почувствовала. Мир вокруг словно отдалился: шелест листвы, стрёкот насекомых, даже присутствие мадам Триаль отступили на задний план. Полная концентрация. Где-то под рёбрами, глубже дыхания, теплом отозвалось нечто живое. Сначала робко, как искра, случайно упавшая на камень. Затем — настойчивее. Тепло нарастало, разливаясь по венам, будто кровь действительно превращалась в густую, медленно текущую лаву. Оно не жгло — нет, оно требовало выхода. Секунда. Сухие ветки перед ней вспыхнули резко и неожиданно — не красным и не оранжевым, а холодным, неестественным зелёным пламенем. Оно лизнуло древесину, зашипело, будто рассердившись на саму материю, осветило сад странным, потусторонним светом. Тени на траве дрогнули, исказились, стали длиннее и острее. Ещё пара секунд — и зелёное пламя погасло так же внезапно, как и появилось, уступив место самому обычному огню. Тёплому, живому, настоящему. Ветки затрещали, медленно оседая, воздух наполнился запахом дыма и сухой коры. Кассиопея распахнула глаза не сразу. Её дыхание было тяжёлым, но ровным. Ладони всё ещё смотрели вверх, пальцы слегка дрожали — теперь от остаточного напряжения. Позади неё наступила тишина. Та самая редкая, настораживающая тишина, когда даже мадам Триаль не спешила говорить. Магия отняла слишком много сил — это Кассиопея чувствовала отчётливо. Голова ныла, боль стягивала виски тугим обручем, в ушах едва уловимо звенело, но ни единым движением, ни тенью на лице она не выдала этого. Она сидела неподвижно, заворожённо глядя на костёр, словно тот мог дать ответы, которых ей не хватало. За спиной раздался голос. — Уже лучше, но всё ещё далеко, — Анна говорила ровно. Пауза затянулась, будто была частью урока. — Тридцать семь минут. Ты либо плохо концентрируешься, либо плохо слушаешь меня. Кассиопея медленно поднялась, отряхивая брюки скорее по привычке, чем за надобностью. Ноги слушались плохо — в них чувствовалась ватная слабость, но она упрямо держала спину прямо. Мадам Триаль покачала головой, взгляд её был холодным и тяжёлым, словно приговор. — Ты должна понять, — сказала она наконец. — Ты награждена великим даром, но стараешься недостаточно. Её голос резал — спокойно, точно, без крика. Резал больнее любого режущего заклинания. — Видимо, ты слишком слаба для такой магии, раз способна использовать её лишь в моменты сильных эмоций. И это плохо. Слова падали одно за другим, не оставляя пространства для оправданий. Разочарование в её тоне било куда сильнее, чем упрёки или гнев. — Я буду больше стараться, la grand-mère, — вырвалось у Кассиопеи. Голос дрогнул, и она возненавидела себя за это. — Дай мне ещё один шанс… Мольба осела на кончике языка горечью, почти физической. Женщина лишь покачала головой. Не резко — устало. Она развернулась, уже не глядя на внучку, и направилась прочь. — Отправляйся домой, Кассиопея, — произнесла она напоследок. И скрылась за кустами роз, уходя в сторону поместья, оставив после себя запах дыма, тишину сада и девочку, стоящую перед догорающим костром — слишком уставшую, чтобы злиться, и слишком гордую, чтобы заплакать. Сразу после того, как бабушка ушла, Кассиопея аппарировала в Париж. Головная боль всё ещё пульсировала где-то под черепом, отдаваясь при каждом резком звуке, но это не имело значения. У неё была назначена встреча с Фло — и это было важнее усталости, важнее боли и даже важнее разочарования, которое всё ещё тлело где-то глубоко внутри. В Париже жизнь текла без остановки — густая, тёплая, шумная. Летний воздух был наполнен запахами выпечки, кофе и разогретого камня. Маглы сновали туда-сюда, пересекаясь, расходясь, растворяясь в потоке. Родители крепко держали детей за руки, то и дело одёргивая их, чтобы те не вырвались вперёд и не потерялись в пёстрой, говорливой толпе. Кассиопея любила Париж. Он всегда отзывался в её сердце чем-то тёплым и живым, словно город знал её и принимал без условий. Здесь даже шум казался мягче, а суета — не утомляющей, а настоящей. Сейчас она шла по давно выверенному маршруту, не задумываясь о поворотах, — ноги сами несли её к небольшому кафе, спрятанному между лавкой с книгами и старым домом с узкими балконами. Звон дверного колокольчика разрезал гул голосов. Тёплая, почти домашняя улыбка официантки скользнула по Кассиопее, и та ответила ей усталой, едва заметной улыбкой. В зале пахло кофе, ванилью и чем-то шоколадным — густо и уютно, будто само пространство здесь было создано для того, чтобы давать передышку. За столиком в глубине зала, у окна, сидела Деклор. Копна рыжих волос спадала на плечи медными кудрями, ловя солнечный свет, пробивавшийся сквозь стекло. Заметив Кассиопею, девушка тут же оживилась и радостно помахала ей рукой, приглашая присоединиться. — Какая-то ты слишком уставшая, Касси. — Спасибо за комплимент, — фыркнула Триаль, опускаясь на стул напротив. — Опять? — Тридцать семь блядских минут я пыталась найти в себе хоть что-то, — голос звучал глухо, — но после последнего выброса магии всё снова пропало. Неделю назад она сильно разозлилась, точнее была практически в ярости, от чего она уже не помнит, но магия вспыхнула сама — неконтролируемо, яростно, сжигая дотла с десяток деревьев. Воспоминание неприятно кольнуло где-то под рёбрами. — Chère grand-mère, кажется, бесповоротно во мне разочаровалась. Флориана слушала внимательно, не перебивая. Они виделись не так часто, но она слишком хорошо знала, каково это — когда магия не слушается и живёт по своим, жестоким законам. Она мягко накрыла ладонь Кассиопеи своей, удерживая её внимание, и посмотрела прямо в зелёные глаза. — Всё в порядке, слышишь? Это нормально. Ты сильная, Касси. Просто тебе нужно разозлиться на саму себя — и всё получится. Не хочет мадам Триаль помогать тебе — попроси брата, кого угодно… или останься одна. Можешь попросить меня, ты же знаешь, я никогда тебе не откажу. Слова Фло действовали успокаивающе, будто холодная вода на раскалённую кожу. Кассиопея глубоко вдохнула и медленно выдохнула, позволяя шуму в голове осесть. — Так, хватит копаться в моей голове, — Триаль тряхнула головой, прогоняя её образ прочь, чувствуя еще одного человека в своей голове. Флориана тихо хихикнула и придвинула к ней тарелку с ее любимым брауни, который заказала заранее — как знала. — Ешь. Это, по крайней мере, точно поддаётся контролю, — ее улыбка была самой теплой и искренней, которую она могла только представлять. — Просто ты открытая книга, Касс. Пора бы поучиться кое-кому окклюменции, а не только легилименции. — Ты уже пыталась, Фло. Видимо я плохо поддаюсь обучению, — усмехнулась Триаль, отправляя следом ложку с самым лучшим десертом в ее жизни. Кассиопея улыбнулась, и усталость, словно тёмная туча, медленно рассеялась на второй план. Их разговор плавно перетёк в более лёгкие темы — учеба, разговоры о парнях и просто бессмысленные сплетни. Каждое слово, каждое лёгкое шутливое замечание Флорианы заставляло Касс расслабляться, ощущать редкую лёгкость, которой так не хватало в последнее время. Она любила Флориану. Больше, чем могла бы выразить словами. Она стала для неё чем-то вроде сестры, человеком, который понимает без лишних объяснений. Пэнси и Дафна, безусловно, были тоже близки, но с ними Кассиопея старалась держаться: быть сильной, уверенной, тем камнем, на который они могут опереться. В их компании она позволяла себе меньше слабостей, меньше доверия к собственным эмоциям. В глубине сознания вновь прозвучали слова, которые она слышала с самого детства от своей матери: «нужно быть нужной». Эти простые, но тяжёлые по значению слова матери прочно врезались в её память. Они звучали словно заклинание, которое не отпускало даже в минуты радости.

~

Кассиопея не так часто бывала в кабинете у отца — и каждый раз это ощущалось как тревожный знак. Готье Триаль умел быть терпеливым, умел слушать и ждать… но те, кто однажды решался злоупотребить его доверием или раздражить его по-настоящему, расплачивались за это долго и болезненно. Не обязательно криком или наказаниями — иногда достаточно было одного холодного взгляда, чтобы жизнь человека начала меняться не в его пользу. Коридор перед дверью казался особенно длинным и гулким. Шаги звучали слишком отчётливо, словно стены подслушивали каждое движение. Кассиопея остановилась, глубоко вдохнула, стараясь успокоить учащённое дыхание. Рука всё же дрогнула, когда она осторожно постучала. Тихо. Почти неслышно. За дверью на мгновение воцарилась тишина, а затем раздался спокойный, низкий голос: — Войди. Дверь открылась без скрипа, но всё равно слишком громко — по её ощущениям. Кассиопея шагнула внутрь и почти сразу почувствовала, как пространство кабинета давит на неё своей серьёзностью. Кабинет мистера Триаля всегда производил на Кассиопею странное впечатление — смесь восхищения и тихого, почти детского страха. Она бывала здесь редко, и каждый такой визит означал, что разговор будет непростым. Помещение утопало в тёплом полумраке. Высокие арочные окна были завешены тяжёлыми бархатными шторами глубокого бордового оттенка, сквозь которые едва пробивался холодный синий свет ночи. За стеклом угадывались очертания сада и тёмные силуэты деревьев, но мир снаружи казался далёким и несущественным. В центре комнаты стоял массивный письменный стол из тёмного дерева, отполированный до глубокого, почти зеркального блеска. Его поверхность была усыпана аккуратными стопками писем, газет, пергаментов и раскрытых книг. Между ними поблёскивали чернильницы, перья с серебряными наконечниками и несколько запечатанных конвертов с гербами древних домов. По обе стороны стола располагались кожаные кресла — высокие, тяжёлые, с глубокими сиденьями, будто созданные не столько для удобства, сколько для долгих, выматывающих бесед. У стены стояли узкие шкафы с книгами и папками, переполненные документами, историями сделок, родословными и тайнами, о которых знали лишь немногие. Свет давали всего несколько настенных канделябров и лампа на столе мистера Триаля. Их мягкое золотистое сияние делало комнату почти камерной, но не уютной — скорее строгой, сосредоточенной, пропитанной властью и дисциплиной. Готье сидел за столом, чуть склонившись над письмами. Его пальцы спокойно и уверенно перебирали пергаменты, перо время от времени касалось бумаги, оставляя ровные, чёткие строки. Он даже не сразу поднял взгляд, словно ждал, пока Кассиопея полностью осознает, где находится. — Papa, ты хотел меня видеть? — тихо произнесла она, останавливаясь у края ковра. Мистер Триаль отложил одно письмо в сторону, аккуратно сложил другое и только потом посмотрел на неё. Взгляд был спокойным, внимательным, но в нём уже сквозила та самая серьёзность, от которой у Кассиопеи с детства сжималось что-то внутри. — Мне пришло письмо от матери, — начал он ровно, почти без эмоций. — То есть… от твоей бабушки. Он взял конверт с гербом Триалей, постучал им по столу, словно подчёркивая вес каждого слова. — Она пишет, что твои успехи… крошечны. Что ты не продвигаешься так, как должна. — Небольшая пауза. — Что не так, Кассиопея? В этот момент все уверенные позы, все отточенные улыбки и светские маски исчезли без следа. Рядом с отцом она снова чувствовала себя той самой девочкой, которая впервые держала в руках палочку и боялась не оправдать ожиданий. Плечи едва заметно напряглись, пальцы сцепились в замок перед собой. Она сделала шаг вперёд — ближе к столу, к свету. — Я буду лучше стараться. Я не подведу тебя, отец. Я всё сделаю. Голос был ровным. Уверенным. Почти без дрожи. Но внутри всё сжималось. Готье смотрел на неё долго, молча, словно пытаясь разглядеть не слова, а то, что скрывалось за ними. Он откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди. — Я в этом не сомневаюсь, — наконец произнёс он спокойно. — Но дело не только во мне, Кассиопея. Он слегка наклонил голову. — Ты носишь имя Триаль. А значит… на тебя смотрят. Всегда. Твоя бабушка — не из тех, кто пишет письма без причины. Он сделал короткую паузу, позволяя словам осесть. — Скажи мне честно. Ты действительно стараешься? Или ты просто… делаешь? Этот вопрос прозвучал тише, чем все предыдущие. И от этого — куда больнее. Тихий щелчок закрывающейся двери. Она ушла, оставив вопрос без ответа…

~

Кассиопея сидела за партой, опираясь щекой на ладонь, и скучающе смотрела в сторону кафедры. Голос профессора Макгонагалл ровно и безжалостно растекался по аудитории, превращая сложные формулы трансфигурации в монотонный фон — почти убаюкивающий, если бы не строгая интонация, время от времени режущая тишину. В какой-то момент Кассиопея и сама не заметила, как перестала вслушиваться в смысл сказанного. Слова пролетали мимо, не оставляя в голове ни следа, ни формул, ни определений. Мысли лениво скользили куда-то в сторону — к бессонной ночи, к головной боли, к слишком длинному утру. Рядом Ниэль отчаянно боролся со сном. Его веки медленно опускались, затем резко вздрагивали, он выпрямлялся, делал вид, что что-то записывает, и через минуту вновь начинал клевать носом. Его перо скользнуло по пергаменту кривой линией, оставив бессмысленный завиток. Кассиопея, наблюдая за этим боковым зрением, невольно зевнула — тихо, прикрывая рот тыльной стороной ладони. Зевок потянул за собой второй, и она раздражённо выдохнула, ощущая, как усталость тяжело оседает в плечах. Макгонагалл, не оборачиваясь, чётко произнесла: — …и если концентрация нарушена хотя бы на мгновение, трансформация либо не завершится, либо приведёт к необратимым последствиям. Слова отозвались где-то на краю сознания, но Кассиопея лишь лениво моргнула, снова возвращая взгляд к доске, где мел аккуратно выводил схему превращения иглы в спичку. «Концентрация…» — рассеянно повторила она про себя. И тут же поймала себя на том, что не помнит, с какого именно момента вообще слушает этот урок. На край её стола тихо, почти незаметно, приземлилась бумажная птичка. Она скользнула по полированному дереву и замерла, аккуратно сложив крылья, будто действительно решила отдохнуть. Кассиопея вздрогнула, бросив быстрый взгляд на кафедру. Макгонагалл в этот момент отвернулась к доске, выводя очередную схему строгими, резкими линиями. Не теряя ни секунды, Касс ловко развернула птичку — та послушно распалась на сложенный в несколько раз клочок пергамента. «Посмотри назад», — было выведено аккуратным, но насмешливым почерком. Чуть ниже — криво набросанный фактурный рисунок и подпись: Уизли. Кассиопея машинально обернулась. И тут же увидела Рона Уизли. Тот, окончательно проиграв битву со скукой, сладко спал, уронив голову на скрещённые руки. Рот его был приоткрыт, губы чуть подрагивали, и с каждым тихим посапыванием он выглядел всё более комично. Казалось, ещё немного — и тонкая ниточка слюны действительно потянется вниз, завершая картину. Кассиопея медленно повернулась обратно, опустила взгляд на рисунок. На пергаменте был изображён всё тот же Рон — с гипертрофированно раскрытым ртом, перекошенными глазами. Сходство было настолько поразительным, что Кассиопея не выдержала. С губ сорвался тихий смешок — короткий, почти неслышный. Она тут же прижала ладонь ко рту, стараясь подавить звук, но плечи предательски дрогнули. И именно в этот момент её взгляд скользнул в сторону. Через ряд, почти не скрывая веселья, на неё смотрели Блейз Забини и Драко Малфой. Оба откровенно ухмылялись: Блейз с ленивой, довольной усмешкой, Драко — с привычным самодовольным блеском в серых глазах. Малфой даже едва заметно приподнял бровь, будто без слов спрашивал: «Оценила?» Кассиопея закатила глаза, но уголки губ всё равно упрямо тянулись вверх. Где-то внутри всё ещё щекотало лёгкое, тёплое веселье — редкое и почти забытое ощущение обычного школьного смеха, такого далёкого от тайн, боли и ночных кошмаров. Она, всё ещё сдерживая улыбку, обернулась… и тут же подавилась смешком, закашлявшись. Смех мгновенно застрял в горле, улыбка исчезла, лицо приняло самое сосредоточенное выражение, на какое она была способна. Прямо перед её партой, словно возникшая из воздуха, стояла профессор Макгонагалл. Прямая, как вытянутый клинок, в строгой изумрудной мантии, она смотрела на Кассиопею поверх очков так внимательно, что казалось — видит не только выражение лица, но и каждую лишнюю мысль в голове. В тот же миг рядом с ней Натаниэль вздрогнул так, будто его окатили ледяной водой. Сон слетел с него мгновенно. Он резко выпрямился, схватил перо и с показным усердием уткнулся в пергамент, выводя первые попавшиеся строки с таким видом, словно только этим и занимался последние полчаса. В классе повисла настороженная тишина. — Мисс Триаль, — произнесла Макгонагалл громко и отчётливо, так, что её голос эхом прокатился под высокими сводами кабинета, — если вам так весело на моём уроке, полагаю, вы чувствуете себя вполне уверенно в материале. Кассиопея молчала. — В вашем эссе, — продолжила профессор, перелистывая лежащий перед ней пергамент, — утверждается, что артефакты поддаются трансфигурации. Это — грубейшая ошибка. На ЖАБА за подобное утверждение вы бы получили неудовлетворительно. В кабинете кто-то едва слышно втянул воздух. Несколько взглядов тут же скользнули к Кассиопее — кто с любопытством, кто с плохо скрываемым злорадством. Но она даже не дрогнула. — Профессор, — её голос прозвучал ровно и чётко, без малейшей дрожи, — я точно уверена в своих словах. Существует исключение: если создатель артефакта не изменил субстанциональные свойства предмета при наложении чар — что, безусловно, встречается крайне редко, — тогда трансфигурация возможна. Особенно в случае временных защитных или накопительных артефактов. Она говорила спокойно, уверенно, глядя прямо на Макгонагалл. В классе стало совсем тихо. Профессор на мгновение задержала на ней взгляд — пристальный, внимательный, почти испытующий. Где-то в этом молчании решалась не только оценка, но и негласное признание. Но выражение лица Макгонагалл осталось непроницаемым. — Минус десять баллов со Слизерина, — сухо произнесла она, — за веселье на уроке. Затем её взгляд резко метнулся в глубину класса. — И минус десять баллов с Гриффиндора — за сон, — короткая пауза, — мистер Уизли. Где-то позади раздалось возмущённое: — Что?! А следом извинения. Кассиопея медленно опустила глаза на стол. Пальцы едва заметно сжались на краю пергамента. Макгонагалл снова обратилась к ней: — Мисс Триаль, к следующему занятию вы представите мне развёрнутый свиток с подробным объяснением взаимодействия артефактов и трансфигурации. С конкретными примерами. В дополнение к основному домашнему заданию. Она сделала короткую паузу. — И, возможно, — подчеркнула профессор, — я пересмотрю вашу оценку. Возможно. Это слово больнее всего кольнуло. — Поняла, профессор, — спокойно ответила Кассиопея, чуть склонив голову. Макгонагалл кивнула и отошла, возвращаясь к доске, словно ничего особенного не произошло. А внутри у Кассиопеи медленно, неприятно шевелился маленький, упрямый червячок обиды. Не за баллы. За то, что её поймали врасплох. За то, что снова пришлось доказывать. За то, что даже когда она была права — это никому не хотелось признавать сразу. Она уставилась в пергамент, механически делая записи, но мысли уже давно были далеко от формул и определений. И лёгкое веселье, ещё минуту назад тёплое и почти забытое, окончательно растаяло, оставив после себя привычную, глухую собранность. Звон колокола разнёсся по кабинету, словно долгожданное спасение. Шум постепенно возвращался — кто-то захлопывал учебники, кто-то с облегчением откидывался на спинку стула, кто-то уже переговаривался вполголоса, обсуждая, кому сегодня досталось больше всего. Макгонагалл ещё что-то дописывала на доске, но класс уже мысленно был далеко за пределами строгих рядов парт. Кассиопея медленно собрала пергаменты, аккуратно сложила перо и закрыла учебник. Движения были выверенными, почти автоматическими — словно тело действовало само, пока мысли путались где-то глубже. Мысли о предстоящем задании по трансфигурации совершенно не радовали. «Развёрнутый свиток… примеры… подробно…» — слова Макгонагалл эхом звучали в голове, накладываясь одно на другое, как тяжёлые слои. Где-то на подкорке настойчиво скреблась неприятная мысль: «А ведь надо было послушать Грейнджер.» Не спорить. Не умничать. Не идти наперекор, доказывая очевидное. Сейчас бы спокойно выйти из класса, без лишнего внимания, без минусов баллов, без дополнительной работы. Кассиопея встала из-за парты, пропуская выходящих однокурсников. Натаниэль рядом что-то бурчал себе под нос, что его разбудили на самом прекрасном моменте его сна. Она шла к выходу медленно, будто нарочно оттягивая момент, когда придётся столкнуться с реальностью: библиотека, свитки, старые трактаты, часы за переводами и формулировками, чтобы доказать то, что она и так знала. И всё же… Где-то глубоко внутри, под тонким слоем раздражения и усталости, теплилось упрямое, почти болезненное чувство: Она была права. А значит — сделает этот проклятый свиток. Лучше, чем от неё ждут. Подробно. Точно. Безупречно. Пусть даже ценой пары бессонных ночей.

~

Коридор у кабинета зельеварения был непривычно оживлён. Шум голосов, шуршание мантий, приглушённый смех — всё смешивалось в беспорядочный фон, словно перед началом представления, где каждый знал: сейчас будет что-то интересное. Совместные занятия со Гриффиндором уже давно стали маленьким испытанием для всех — слишком много соперничества, слишком много поводов для сплетен. Дафна буквально сияла. Её щёки были слегка разрумянены, глаза горели таким неподдельным восторгом, что это невозможно было не заметить. Она то и дело оборачивалась в сторону конца коридора, словно надеялась снова увидеть того самого гриффиндорца. — …и он просто взял перо из моих рук и так спокойно всё исправил, представляете? — возбуждённо продолжала она, размахивая руками. — Я писала это задание по зельеварению дня четыре и всё равно что-то не сходилось, а он — раз! — и готово. И улыбнулся ещё так… Пэнси сидела на широком каменном подоконнике, закинув ногу на ногу, и лениво наблюдала за метаниями подруги. Рядом, прислонившись плечом к холодной стене, устроилась Кассиопея, задумчиво вертя в пальцах перо. — …и я даже имени его не спросила, дура! — почти простонала Дафна, останавливаясь перед ними. — Ну так подойди и спроси, — невозмутимо протянула Пэнси, приподнимая бровь. — Ты же только что видела, как он прошёл. До урока ещё достаточно времени. Кассиопея согласно промычала, не отрывая взгляда от пола. Одобрительное мычание стало последней каплей. Дафна резко обернулась, фыркнула и закатила глаза: — Легко вам говорить. Одна, — она кивнула на Кассиопею, — скорее всех переубивает, чем начнет с кем-то встречаться. У второй вообще конфетно-букетный период с Забини. — Вот неправда, — тут же вспыхнула Пэнси, скрестив руки на груди. — Между нами с Блейзом ничего нет. — То-то ты на него постоянно смотришь. Пэнси открыла рот, чтобы возразить, но тут же захлопнула его, раздражённо фыркнув и отвернувшись к окну. Кассиопея промолчала. Перед глазами на мгновение всплыла та ночь — приглушённый свет, чужие голоса, смех, дверь спальни, чуть приоткрытая… и Пэнси с Блейзом, такие уверенные, что их никто не видит. И ведь он, кажется, даже не помнил, с кем провёл ночь… — Ну знаете, — наконец лениво протянула Кассиопея, приподнимая взгляд, — выбор вообще-то скудный на роль потенциального парня. Дафна уже собиралась возмущённо выдать целую тираду, как вдруг за их спинами раздался насмешливый, слишком уверенный голос: — Например, я. Все трое одновременно обернулись. Перед ними стоял когтевранец, которого Кассиопея уже, кажется, могла отличить закрытыми глазами, с насмешливым прищуром и той самой улыбкой, которая больше напоминала довольную кошачью ухмылку. Он чуть склонил голову, оглядывая их с нескрываемым удовольствием. — Добрый день, дамы, — протянул он мягко, — и мисс староста. Его взгляд задержался на Кассиопее на долю секунды дольше, чем требовала обычная вежливость. В этот момент дверь кабинета распахнулась с характерным скрипом. — Ах, мои дорогие, не толпимся, не толпимся! — раздался бодрый, чуть хрипловатый голос профессора Слизнорта. — Проходите, проходите, сегодня у нас занятие… весьма любопытное! Поток студентов уже начинал втягиваться в кабинет, мантийные подолы шуршали по каменному полу, слышались обрывки разговоров и недовольные вздохи тех, кто боялся занять неудачное место. Эрик стоял рядом с собиравшимися на урок девушками, прислонившись плечом к стене, словно никуда не спешил и весь этот хаос его совершенно не касался. На губах играла та самая улыбка — самодовольная, обещающая неприятности. Она бросила быстрый взгляд на Пэнси и Дафну и коротко кивнула им, давая понять, чтобы не ждали. Подруги, переглянувшись, скрылись в аудитории. Коридор постепенно пустел. Шаги стихли, дверь кабинета захлопнулась, и внезапная тишина показалась почти оглушительной. — Помнится мне, — протянул Эрик, отталкиваясь от стены и делая шаг ближе, — пару дней назад ты пообещала мне желание за мой гениальный мозг. Он откровенно веселился, наблюдая за тем, как в её взгляде мелькает растерянность. Кассиопея нахмурилась, вспоминая обрывки разговоров, поспешные обещания, брошенные на эмоциях. — Если ты будешь говорить загадками и дальше, я пойду на урок, — сухо заметила она, закатывая глаза. — Мне одного выговора сегодня хватило. — Ну всё, всё, не ругайся, — примирительно поднял ладони Эрик и тут же подмигнул. — В субботу в полдень буду ждать тебя у главного входа. — Понятнее не стало, — вздохнула Кассиопея, скрестив руки на груди. Он сделал ещё шаг, сокращая расстояние почти до неприличного. Наклонился так близко, что она почувствовала его дыхание у самого уха, тёплое, чуть пахнущее мятными драже. — Будешь исполнять моё желание, — прошептал он. Слова скользнули по коже, оставив после себя странное, неприятно-щекочущее ощущение. Эрик отстранился, снова обретая привычную беспечность. Улыбнулся — слишком довольный собой, слишком уверенный. — До субботы, мисс староста. И, развернувшись, неспешно пошёл прочь по коридору, оставляя за собой тишину и целый ворох вопросов. Кассиопея ещё несколько секунд стояла неподвижно. — Триаль, ты чего застыла посреди коридора? — за спиной раздался ленивый, насмешливый голос. — Или ты мазохистка и хочешь ещё дополнительных заданий заработать? Кассиопея вздрогнула — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы выдать, насколько она была погружена в собственные мысли. Обернулась. Теодор Нотт стоял в паре шагов от неё, скрестив руки на груди. — Очень смешно, — бросила она сухо. Не добавив больше ни слова, Кассиопея развернулась и вошла в кабинет. Вслед за ней внутрь скользнул Нотт. Аудитория уже наполовину наполнилась: гриффиндорцы и слизеринцы вперемешку рассаживались за столы, ставили перед собой котлы, доставали ножи, флаконы и свитки. В воздухе витал привычный для подземелий запах сырости, трав и чего-то терпко-металлического. Слизнорт ещё возился у кафедры, перебирая ингредиенты и бормоча что-то себе под нос. Кассиопея заняла место у окна, аккуратно положила сумку рядом. — Ты выглядишь так, будто собираешься кого-то отравить, — тихо заметил Нотт, усаживаясь рядом и ставя перед собой котёл. — Идея неплохая, — отозвалась Кассиопея, даже не взглянув на него. В этот момент Слизнорт громко хлопнул в ладоши. — Так-так, мои дорогие! Прошу тишины, — прогремел он, оглядывая аудиторию с благодушной важностью. — Сегодня у нас весьма интересная и… капризная тема. Шорох разговоров стих. — Восстанавливающие эликсиры среднего уровня сложности, — продолжил профессор, — с акцентом на точность пропорций и терпение. Ошибка в одну каплю — и вместо прилива сил вы получите прекрасную головную боль на трое суток. По классу прокатились смешки. Урок начался.

~

Прошедшая неделя растворилась в памяти, словно их смыл густой, вязкий туман. Дни перестали иметь очертания, теряя начало и конец, сливаясь в один бесконечный поток одинаковых движений, звуков и мыслей. Утро. Коридоры. Уроки. Скрип перьев по пергаменту, шёпот заклинаний, запах зелий и пыльных фолиантов. Потом библиотека — почти всегда библиотека. Высокие стеллажи, тяжёлые тома, вечное ворчание мадам Пинс и холодный свет заколдованных ламп, под которым буквы начинали рябить перед глазами. Кассиопея сидела там часами, машинально делая пометки, листая страницы, но всё чаще ловила себя на том, что перечитывает одну и ту же строку в пятый раз, так и не понимая смысла. Дежурства с Ноттом стали ещё одной частью этого механического круга. Они обходили коридоры молча или перебрасывались короткими, почти ленивыми фразами. Теодор иногда иронизировал, иногда просто шёл рядом, не задавая лишних вопросов. Кассиопея чаще молчала. После той стычке на астрономической башне пропасть между ними стала почти ощутимой. И так снова. И снова. Как будто время застряло. Но стоило остаться одной — в комнате, в библиотеке, поздно вечером, — и туман рассеивался. Мысли упрямо возвращались к переведённой записке. К странным словам, выведенным неровным почерком, к фразам, смысл которых пугал и притягивал одновременно. Она помнила их почти наизусть, хотя старалась делать вид, что всё это не имеет значения. Слишком расплывчато. Слишком опасно. И всё же, казалось, что ответ на загадку вертелся у нее на языке, будто она уже читала что-то подобное. Кассиопея всё чаще отклонялась от школьных заданий, осторожно выуживая из глубин библиотеки книги, к которым обычно никто не прикасался. Старые фолианты с потемневшими обложками, сборники о ритуальной магии, о неизвестных существах. Иногда ей казалось, что сами полки наблюдают за ней. Она читала о ритуалах, похожих на описанный в записке. Ночами, лёжа в кровати, она прокручивала в голове обрывки формул и схем, пытаясь сложить их в нечто целое. Иногда — почти с отчаянием. Иногда — с тихой, упрямой надеждой. А ещё… Иногда, проходя по коридорам, она ловила себя на странном ощущении — будто за ней наблюдают. Не постоянно. Не явно. Просто тень в конце галереи. Чей-то взгляд, исчезающий, стоит только обернуться. Она списывала это на усталость. На нервы. На недосып. И тогда становилось по-настоящему тревожно. Суббота действительно стала глотком свежего воздуха. После вязких, одинаковых дней она ощущалась почти как праздник — редкая пауза, в которой можно было выдохнуть и на мгновение забыть о книгах, ритуалах и бесконечных мыслях. Кассиопея стояла у главного входа, спрятав руки в карманы брюк. Носком ботинка она мерно постукивала по каменным плитам, выдавая своё нервное нетерпение. Взгляд то и дело скользил к часам на стене, то к лестнице, ведущей внутрь замка. Она сама не могла понять, почему ждёт так напряжённо. Любопытство. Раздражение. И где-то глубже — странное предчувствие. За спиной раздались тихие шаги. Она узнала их почти сразу — слишком лёгкие, слишком уверенные. — Ты очень пунктуален, — проговорила Кассиопея, не оборачиваясь, намеренно делая ударение на слове очень. В голосе звучала притворная вежливость, под которой скрывалось едва заметное недовольство. — Простите, мисс староста, — отозвался Эрик с ленивой усмешкой, — все мы не без греха. Он подошёл ближе, остановившись рядом. От него пахло холодным утренним воздухом и чем-то сладковатым — вероятно, только что выпитым чаем. Кассиопея наконец обернулась. Эрик выглядел непривычно собранным для выходного дня, но волосы как обычно были в своем творческом беспорядке. В глазах — тот самый лукавый блеск, который всегда означал: он что-то задумал. — Итак, — она скрестила руки на груди, — я здесь. Ты загадочно угрожал желаниями, назначил встречу и теперь опоздал. Надеюсь, это того стоило. — О, определённо, — протянул он и сделал шаг назад, словно приглашая её следовать за собой. — Но сразу скажу: ничего постыдного. Пока что. — Уже успокаивает, — сухо заметила Кассиопея, всё же делая шаг вперёд. Они медленно пошли вдоль дорожки, ведущей к Хогсмиду. Солнце пробивалось сквозь облака, освещая башни Хогвартса мягким золотистым светом. Где-то вдалеке смеялись студенты. — Так что за желание? — наконец спросила она, нарушив молчание. — Или ты планируешь держать интригу до старости? Эрик усмехнулся, бросив на неё быстрый взгляд. — Я хочу, чтобы ты составила мне компанию. Она остановилась. — …В каком смысле? — В самом невинном, клянусь всеми когтями Ровены, — он поднял руки в жесте притворной капитуляции. — Мне нужно в Хогсмид. По делу. А одному идти скучно. Кассиопея прищурилась. — И ради этого был весь этот спектакль? — Не совсем, — он наклонился чуть ближе, понижая голос. — Мне кажется, тебе тоже полезно сменить обстановку. Ты последнюю неделю выглядишь так, будто вот-вот добровольно поселишься в запретной секции. Она невольно вздрогнула. Слишком точное попадание. — Ты слишком наблюдателен, — сухо заметила она. — Моя сильная сторона, — довольно отозвался он. — Ну так что? Желание исполняется? Кассиопея несколько секунд молчала, разглядывая носки собственных ботинок, словно взвешивая что-то внутри себя. В голове мелькнула мысль: может, и правда стоит вырваться из этого круга… хотя бы на пару часов. — Ладно, — наконец сказала она. — Но если это окажется ловушкой, я лично превращу тебя в жабу. — Как приятно чувствовать доверие, — рассмеялся Эрик и галантно предложил ей руку. — Прошу, мисс Триаль. Навстречу приключениям и горячему шоколаду. Она фыркнула, но руку всё же приняла. Хогсмид встретил их своей привычной, чуть сказочной атмосферой. Узкая главная улица была залита мягким осенним светом — не слепящим, а рассеянным, словно кто-то нарочно приглушил солнце ради уюта. Колокольчик над дверью «Сладкого королевства» звякал каждые несколько секунд, выплёвывая наружу счастливых студентов с пакетами конфет. У «Зонко» толпились первокурсники, споря, кто первый войдёт внутрь. Где-то неподалёку ухал почтовый филин, а из открытого окна «Кабаньей головы» доносился грубый смех и звон стекла. Воздух был живым — полным голосов, шагов, запахов горячего шоколада, карамели, мокрой шерсти и свежего хлеба. Кассиопея шла рядом с Эриком, кутаясь в теплый вязанный кардиган и украдкой разглядывая витрины. В груди странно щекотало — от смеси любопытства и лёгкого, почти забытого удовольствия просто быть не по делу. — Так что за дело? — всё-таки спросила она, покосившись на него. — Всё увидишь, — загадочно отозвался Эрик. Они прошли ещё немного, и вдруг он мягко, но настойчиво подтолкнул её вперёд, разворачивая к знакомой вывеске. «Три метлы». Перед ними распахнулась дверь. Внутри было тепло и шумно. Камин весело потрескивал у дальней стены, отбрасывая оранжевые блики на тёмные деревянные балки под потолком. Воздух был густым от запаха сливочного пива, специй и жареного мяса. За столами сидели ведьмы и волшебники всех возрастов: студенты в мантиях, пожилые маги с бородами, молодые пары, наклонившиеся друг к другу слишком близко. Где-то в углу смеялась компания пуффендуйцев, у стойки спорили два хмурых волшебника, а у окна тихо играла на волшебной скрипке ведьма, вытягивая тёплую, ленивую мелодию. Эрик уверенно провёл её между столами к небольшому столику у камина. — Прошу, — он отодвинул для неё стул. Кассиопея приподняла бровь, но села. — Ладно, — сказала она, снимая мантию и вешая её на спинку стула. — Теперь ты обязан объясниться. Я официально заинтригована и слегка раздражена. Эрик уселся напротив, сложив руки на столе. — Ну, я жду, — закатила глаза девушка. Кроухерст растянулся в улыбке. — Дело вот такое, — он сделал драматичную паузу, наклонившись к Триаль ближе, будто их кто-то мог подслушивать. — Я привёл тебя сюда, чтобы ты отдохнула и поболтала. Без суеты. Без обязанностей. Кассиопея моргнула. — То есть… это свидание? Эрик хмыкнул. — Называй, как хочешь. Он рассмеялся, наблюдая за её реакцией. Кассиопея выглядела так, будто её аккуратно выбили из привычной реальности: брови чуть сведены, губы приоткрыты, в глазах — растерянность и что-то похожее на смущение. — Ты… — она запнулась, потом выдохнула. — Ты приволок меня в Хогсмид под видом желания, чтобы просто посидеть со мной в пабе? — В лучшем пабе Хогсмида, — уточнил он невозмутимо. — И да. Именно так. Она несколько секунд молчала, потом фыркнула. — Ты невозможен. — И всё же ты здесь, — он лениво улыбнулся. К ним подошла мадам Розмерта. — Что будете заказывать, молодые люди? — Два горячих шоколада, — не задумываясь ответил Эрик. — И, если можно, вот эти булочки с корицей. Розмерта подмигнула и ушла. Кассиопея откинулась на спинку стула, скрестив руки. — Ты знаешь, что я не ходила на свидания? — Отлично, — довольно сказал он. — Значит, не будешь сравнивать меня с кем-то ещё. Она закатила глаза, но уголки губ всё же дёрнулись. — И что дальше по плану, о великий стратег? — Пьём, едим, болтаем, — пожал он плечами. — А потом, если ты не сбежишь, я украду тебя на прогулку к озеру. Кассиопея смотрела на него несколько секунд. Впервые за долгое время в голове не было никаких вариантов, ни ноющей боли за висками. Только тепло камина. Шум голосов.И этот странный, слишком самодовольный когтевранец напротив. — Ладно, — тихо сказала она. — Допустим, я не против такого желания. Эрик улыбнулся шире. Время в «Трёх мётлах» словно растянулось, стало тягучим и мягким, как расплавленный мёд. Горячий шоколад давно сменился вторым, потом третьим, на столе появились тарелки с булочками и чем-то жареным, крошки рассыпались по салфеткам, а огонь в камине потрескивал всё громче, будто подыгрывал их разговору. Эрик говорил много. Не тем напыщенным, самодовольным тоном, к которому Кассиопея привыкла от некоторых чистокровных идиотов, а легко, живо, с искренним азартом человека, которому действительно хочется делиться. Он рассказывал, как в двенадцать лет случайно превратил отцовского филина в розовую подушку и потом неделю прятался от него, потому что не мог вернуть ему нормальный вид. Как на втором курсе они с друзьями тайком пробрались в теплицы ночью, чтобы украсть какие-то растения для какого-то дурацкого зелья, и как потом все трое неделю отрабатывали наказание у профессора Стебель, пересаживая какие-то ядовитые лианы. Как на четвёртом курсе он пытался впечатлить одну пуффендуйку, вызвав на уроке трансфигурации стаю бумажных лебедей, а вместо этого превратил собственную парту в лебедя, который укусил его за зад прямо при Макгонагалл. Кассиопея сначала слушала вежливо. Потом — с улыбкой. Потом — откровенно смеясь, утыкаясь лицом в ладонь, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. — Ты врёшь, — фыркнула она, когда он дошёл до истории про лебедя. — Клянусь своим значком старосты, — совершенно серьёзно ответил Эрик. Она рассмеялась снова, легко и неожиданно для самой себя. Её плечи постепенно расслаблялись. Спина больше не была идеально прямой. Она сидела, подперев подбородок рукой, чуть наклонившись к нему — жест, который выдал бы её с головой любому наблюдательному человеку. Эрик откинулся на спинку стула, покачивая стакан в руках. Он разглядывал её с тем самым чуть насмешливым, слишком внимательным выражением лица, которое Кассиопее почему-то не хотелось ни прерывать, ни прогонять. — А ты всегда такая правильная, серьёзная? — вдруг спросил он, прищурившись. — Или есть счастливцы, кроме меня, при которых ты спокойно смеёшься без своих напыщенных чистокровных замашек? Кассиопея фыркнула раньше, чем успела удержаться. Уголки губ сами поползли вверх. — О, прошу прощения, — она демонстративно выпрямилась, сложив руки на коленях. — Моё высочество Триаль не умеет смеяться в присутствии простых смертных. Она тут же не выдержала и тихо хмыкнула, закатив глаза. — Это лишь воспитание, держать лицо и эмоции под контролем, — добавила она уже мягче. — Меня с детства учили, что каждая улыбка — это валюта, а каждая слабость — оружие в чужих руках. Она чуть наклонила голову, усмехаясь самой себе. — Конечно, я могу смеяться и нормально выражать свои эмоции. И, о да, ты не поверишь… — она театрально понизила голос, — я могу даже плакать! Эрик на секунду замер, а потом расхохотался так громко и искренне, что это прозвучало почти вызывающе среди общего гула. — Ты права, не верю! — выдал он между смешками. Пара человек за соседним столиком обернулась на них: пожилой волшебник недовольно поджал губы, а ведьма в зелёной мантии смерила их взглядом с лёгким осуждением. Эрик же только шире улыбнулся, совершенно не смущаясь. — Ты же змеиная принцесса, всегда холодная, серьезная и мега спокойная, — продолжил он, подперев подбородок рукой и глядя на неё с откровенным весельем. — Я даже не поверю, что ты делала что-то глупое. Типа… — он прищурился, — спотыкалась на ровном месте, путала заклинания, влюблялась в идиотов или говорила что-нибудь ужасно неловкое. Кассиопея прикусила губу, сдерживая улыбку. — О, если бы ты знал, сколько раз я спотыкалась на ровном месте, — пробормотала она. — Просто рядом обычно никого не было, чтобы это зафиксировать. Кассиопея на секунду задумалась, глядя не на Эрика, а куда-то мимо него — в пляшущие блики огня в камине. Уголок губ дёрнулся. — Ладно, — протянула она. — Раз уж ты так уверен, что я родилась сразу в таком образе, держись. Она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. — Мне было лет семь. Может, восемь. Я и Ниэль тогда часто жили в Шато Виллет, а у бабушки там огромная библиотека. Настоящая, с лестницами, галереей и запахом старой бумаги. — Уже звучит как начало трагедии, — шёпотом вставил Эрик. — Не перебивай, — она ткнула в него пальцем, но улыбнулась. — Так вот. Я пряталась там от родителей и бабушки, пока Ниэль сбегал с Малфоем и Ноттом в лес. Потому что меня опять пытались усадить за учебу, а я хотела читать что-нибудь нормальное, а не про историю рода Триаль. Она сделала глоток. — И я нашла магловскую книгу сказок. Старую, потрёпанную. Там была история про принцессу и лягушку. Ну, ты знаешь. — О нет… — простонал Эрик, уже предчувствуя. — Именно, — с мрачным удовлетворением кивнула Кассиопея. — Я в неё абсолютно серьёзно поверила. Решила, что это просто магловская версия трансфигурации. Эрик закрыл лицо ладонью. — Ты не… — Я да. Она уже смеялась. — Я решила, что где-то в саду обязательно есть правильная лягушка. Та самая. Заколдованный принц. И если я её превращу обратно, он, во-первых, будет мне благодарен, а во-вторых — это докажет бабушке, что я на что-то способна. — О Мерлин, — выдохнул Эрик. — Это лучше, чем я ожидал. — Дальше хуже. Я две недели искала нужную лягушку. — Две недели?! — Да. Каждое утро и каждый вечер. В кустах, у пруда, под камнями. Я таскала их в карманах мантии. — Ты носила лягушек в карманах?! — Не ори, — она фыркнула. — У меня был специальный платочек. Эрик уже хохотал, опираясь локтем о стол. — И, конечно же, — продолжила Кассиопея, — я решила, что без палочки не обойтись. А своей у меня тогда ещё не было. Она чуть прищурилась. — Поэтому я выкрала палочку у нашей няни. Эрик медленно поднял на неё взгляд. — Ты… украла… палочку. — На один вечер! — возмутилась она. — Я собиралась всё вернуть. — Это преступление, мисс староста, — с трудом выговорил он сквозь смех. — Я тогда ещё не была старостой, — холодно парировала она. Она наклонилась вперёд, понижая голос, будто рассказывая заговор. — Я нашла вместо лягушки самую мерзкую жабу у фонтана. Огромную. С бородавками. Посадила её на камень. Встала перед ней. Подняла палочку. И сказала: «Превратись обратно в принца». Эрик зажал рот рукой. — И?.. — Ничего. — Шок. — Я повторила заклинание. Потом ещё раз. Потом разозлилась. Потом начала плакать и орать на жабу, что она неблагодарная скотина и портит мне жизнь. Эрик уже буквально задыхался от смеха. — И тут… Кассиопея прикрыла глаза. — Тут меня нашёл Ниэль. — Конечно, — простонал Эрик. — Конечно, тебя нашёл твой брат. — Он стоял и смотрел, как я в слезах тычу палочкой в жабу и шиплю на неё. — Я бы тоже ничего не сказал минуту. Просто из уважения к моменту. — Он сказал: «Касс, ты чего творишь?» — И ты?.. — Я гордо заявила, что спасаю заколдованного принца. Эрик уронил лоб на стол. — Он посмотрел на меня, на жабу, обратно на меня… и сказал: «Это не так работает. Это просто жаба». Кассиопея пожала плечами. — Я два дня с ним не разговаривала. За то, что разрушил мою веру в магию и любовь. Она закончила и посмотрела на Эрика. Он молчал. Потом медленно выпрямился. — Я официально беру свои слова назад. Ты абсолютно способна на глупости. — Благодарю, — сухо сказала она. Он улыбался ей широко, по-настоящему тепло. — Никогда. Никому. Не рассказывай это. — Я расскажу это на нашей свадьбе, — тут же заявил он. Кассиопея медленно опустила ладони с лица и уставилась на него тем самым взглядом — холодным, оценивающим и с едва заметной угрозой на дне зрачков. — Стоп, — протянула она. — Какая ещё свадьба? Вы что-то много на себя берёте, мистер Кроухерст. Эрик моргнул. Потом ухмыльнулся ещё шире. — Простите, мисс староста, — он приложил ладонь к груди с преувеличенной трагичностью. — Я просто мыслю стратегически. Далёкая перспектива. Лет так… через пять. — Через пять лет планирую быть верховной ведьмой Визенгамота, — сухо заметила Кассиопея. — И у меня не будет времени на поддержание семейного очага и мужей с плохим чувством самосохранения. — Отлично, — кивнул он с серьёзным видом. — Значит, я буду вашим трофейным супругом. Буду красиво сидеть в первом ряду и пугать подсудимых взглядом. Она фыркнула, не удержавшись. — Ты вообще умеешь быть серьёзным хотя бы пять минут? — При тебе? — он наклонился ближе через стол. — Опасная затея. Ты сразу начинаешь думать, что я нормальный. — А ты не нормальный. — Вот! — он ткнул в неё пальцем. — Идеально друг другу подходим. Кассиопея покачала головой, но уголки губ предательски дрогнули. — Кроухерст, если ты продолжишь в том же духе, я официально внесу тебя в список людей, от которых мне нужно держаться подальше. — Уже поздно, мисс Триаль, — мягче сказал он. — Я уже знаю про твою любовь к жабам. Она вздохнула и потянулась за бокалом. — Это был один раз. И мне было семь. — Мне всё равно. Это твоя тёмная тайна. Теперь ты от меня никуда не денешься. Она посмотрела на него поверх края бокала. — Ты только что объявил себя моим шантажистом? — Нет, — ухмыльнулся он. — Твоим будущим мужем. Кассиопея закашлялась, поперхнувшись остатками горячего шоколада. — Всё. Хватит. Ещё одно слово про свадьбу — и я превращу тебя в жабу. Без шансов на возвращение прежнего вида. Эрик откинулся на спинку стула, раскинув руки. — Зато ты уже знаешь, как со мной обращаться. И Кассиопея, к собственному ужасу, снова рассмеялась.

~

Солнце медленно сползало за линию Запретного леса, окрашивая небо над Хогвартсом в тёплые, расплавленные оттенки золота, розового и лилового. Последние лучи скользили по башням замка, цеплялись за витражные окна, вспыхивали на воде Чёрного озера и гасли, словно кто-то медленно тушил огромные свечи. Воздух заметно холодал. Лёгкий ветерок шевелил прибрежные камыши и гнал по поверхности воды ленивые рябинки. Озеро, как всегда, было странно спокойным — тёмным, густым, почти зеркальным, отражающим небо так чётко, будто в нём было второе, перевёрнутое небо. Они шли рядом, не слишком близко, но и не на той вежливой дистанции, на которой обычно держатся просто знакомые. Их шаги звучали глухо по утоптанной тропинке. Иногда под подошвой хрустела мелкая галька или сухая ветка. Согревающее заклинание приятно грело. — Осень уже чувствуется, — заметила она, глядя на воду. — Хотя ещё сентябрь. — Хогвартс вообще не признаёт календарь, — пожал плечами Эрик. — Тут либо промозглый туман, либо ливень, либо внезапный снег в апреле. Романтичное место, ничего не скажешь. — Ты просто не умеешь ценить атмосферу, — фыркнула Кассиопея. — Это же идеальные декорации для трагических признаний и семейных проклятий. — О, да, — подхватил он. — «Моя любовь к тебе запретна, как Запретный лес, но горяча, как адское пламя под этим чёрным озером…» Она покосилась на него. — Я сейчас утоплю тебя. Спокойно. Без трагизма. — Вот видишь, — он усмехнулся. — Уже семейные сцены. Они рассмеялись одновременно, и на несколько секунд между ними повисла тёплая, лёгкая тишина — не неловкая, а уютная. — Ты сегодня какая-то… другая, — вдруг сказал Эрик тише, глядя вперёд. — Обычная. Кассиопея замедлила шаг. — Это потому что рядом нет ни профессоров, ни родителей, никаких обязанностей, — ответила она честно. — Иногда хочется просто… быть нормальной. — У тебя неплохо получается, — заметил он. Она усмехнулась, опуская взгляд. — Не говори это слишком громко. Репутация пострадает. Они снова пошли дальше. Где-то вдали плеснула вода — что-то крупное лениво ушло под поверхность. Кассиопея на мгновение вздрогнула и инстинктивно рука скользнула за палочкой. Он заметил, но ничего не сказал. Только замедлил шаг, подстраиваясь под её ритм. — Спасибо за сегодня, — вдруг произнесла она тихо. — Это… правда было хорошо. Моё желание засчитано? — Частично, — усмехнулся он. — Не зазнавайся. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, и над озером медленно зажглись первые звёзды. А между ними — странное, новое чувство, ещё без названия, но уже слишком заметное, чтобы его игнорировать и слишком быстрое и поглощающее.

~

Кассиопея шла по коридору к гостиной Слизерина почти не глядя по сторонам. Каменные стены, факелы, отражения в тёмном полу — всё это сливалось в размытый фон, потому что в голове у неё всё ещё звучал смех Эрика и его дурацкие, тёплые комментарии. Она поймала себя на том, что улыбается. Не своей привычной вежливой, светской улыбкой — а по-настоящему глупо, открыто, почти по-детски. И чем больше она это осознавала, тем сильнее эта улыбка расползалась по лицу, как предатель. «Соберись, Триаль», — мрачно велела она себе, но было уже поздно. С Эриком они разошлись у самого входа в Хогвартс: неловкое до завтра, короткая пауза, слишком долгий взгляд — и каждый пошёл в свою сторону. И теперь это до завтра почему-то звенело в груди теплом, от которого хотелось одновременно смеяться и закатывать глаза на саму себя. Змеиная гостиная встретила её привычным полумраком и мягким гулом голосов. Народу и правда было немного: кто-то устроился у камина с книгами, пара второкурсников шепталась в углу, несколько старшекурсников играли в волшебные шахматы. Большинство, видимо, уже разошлись по спальням — субботний вечер шёл своим чередом. Кассиопея быстро скользнула мимо диванов, стараясь ни с кем не встречаться взглядом, и направилась к лестнице в спальни. Она шла удивительно легко, как будто пол сам подталкивал её вперёд. Поднявшись, она тихо открыла дверь в их комнату и так же тихо прикрыла её за собой. И замерла. Потому что в ту же секунду на неё уставились две пары слишком уж внимательных глаз. Пэнси развалилась на своей кровати, закинув одну ногу на спинку, и лениво листала какую-то книгу. Вторая нога покачивалась в воздухе в такт её настроению. Дафна сидела у зеркала, медленно расчёсывая длинные светлые волосы, но расчёска уже несколько секунд как застыла в воздухе. Обе смотрели на Кассиопею одинаково. С интересом. С подозрением. И с явным предвкушением. Кассиопея машинально выпрямилась, потом фыркнула и, делая вид, что вообще ничего странного не происходит, прошла к своей кровати и с размаху плюхнулась на постель, раскинув руки и уставившись в потолок. — Вы чего уставились, дамы, будто призрака увидели? — невозмутимо бросила она. Пэнси медленно захлопнула книгу, не отрывая от неё взгляда. — Мы вообще тебя сегодня не ждали, — протянула она с ленивым хмыком. Кассиопея приподняла бровь, всё ещё глядя в потолок. — Это почему ещё? Дафна резко развернулась на стуле так, что расчёска звякнула о край туалетного столика. — Ну сама посуди, — нараспев сказала она. — Ты и красавчик с Когтеврана. Как ты сказала его зовут? Эмир? Кассиопея повернула голову в их сторону. — Эрик, — сухо поправила она. — Ну значения не имеет! — отмахнулась Дафна, резко оборачиваясь на стуле так, что расчёска опасно звякнула о край туалетного столика. — Ты ушла с ним в Хогсмид. Вдвоём. Ещё днём. И вернулась только сейчас. Она прищурилась, вглядываясь в лицо Кассиопеи, словно пыталась прочитать по нему всю хронологию событий. — И при этом… — протянула Дафна подозрительно, рисуя расческой будто палочкой круг, — у тебя вот это лицо. Пэнси перекатилась на бок, подперев голову ладонью. Книга с глухим стуком упала ей на живот. — Да, — лениво добавила она. — Лицо человека, который либо только что влюбился, либо как минимум целовался у Чёрного озера под закат. Кассиопея застонала и закрыла лицо руками. — Салазар, вы невыносимы. — Значит, что-то было, — тут же победно выдала Дафна, вскакивая со стула и усаживаясь на край кровати Касс. — Рассказывай. Всё. С самого начала. И без своих «это неважно» и «ничего особенного». — Это было свидание, да? — приподняла бровь Пэнси. Кассиопея убрала руки с лица, уставилась в потолок и тяжело выдохнула. — Называй как хочешь. — О-о-о, — в унисон протянули обе. — Мы просто… посидели в «Трёх мётлах». Погуляли. Поболтали. Ничего такого, — быстро добавила она, но проклятая улыбка снова полезла на губы, предавая её с потрохами. Пэнси прищурилась. — Ты сейчас врёшь хуже, чем Драко на допросе у Макгонагалл. Дафна схватила подушку и легонько шлёпнула ею Кассиопею по плечу. — Ты улыбалась. Ты. Улыбалась. Весь. Вечер. Кассиопея перевернулась на бок, уткнувшись щекой в подушку. — Он смешной и, кажется, нормальный… В комнате на секунду повисла тишина. Пэнси медленно села, уже без шутливой ленцы. — Ого. Это уже серьёзно. Дафна расплылась в широкой, почти умилённой улыбке. — Нашей мисс «держи лицо и эмоции под контролем» понравился мальчик. — Мне просто было хорошо, — упрямо пробормотала Кассиопея. — Это не значит ничего. Пэнси хмыкнула. — Это всегда значит что-то. Дафна плюхнулась рядом с ней на кровать. — Он тебя поцеловал? Кассиопея резко села. — Нет! — Жаль, — синхронно вздохнули обе. — Он просто сказал, что я сегодня была обычной. Дафна ахнула. — Всё. Я всё поняла. Мы выдаём тебя замуж. — Даже не начинай, — простонала Кассиопея, падая обратно на подушку. — Кроухерст уже пытался. Пэнси фыркнула. — Отлично. Значит, кандидат одобрен. — Всё, отстаньте, — фыркнула Кассиопея, резко садясь на кровати. — Я в душ и спать. Она сползла с постели, схватила полотенце и чистую рубашку с кресла и направилась к двери с таким видом, будто её только что подвергли жестокому допросу в аврорате. — О, нет-нет-нет, — протянула Пэнси, мгновенно спрыгивая с кровати. — Так просто ты не уйдёшь. — Мы даже не дошли до самого вкусного, — подхватила Дафна, вставая у неё на пути и упираясь ладонями в бока. Триаль быстро скользнула между двух девушек, попутно хватая свои вещи. Дверь захлопнулась чуть громче, чем она планировала. В коридоре она прислонилась лбом к прохладному камню и тихо выдохнула. — Предательницы, — пробормотала она себе под нос. Но стоило ей закрыть глаза, как перед внутренним взором снова возникла улыбка Эрика, его насмешливый взгляд. Уголки губ сами собой поползли вверх. — Чёрт, — тихо прошептала она и, качая головой, пошла в сторону душевых.

~

…Кассиопея ступала по Косому переулку. Тишина была почти осязаемой, нарушаемой лишь карканьем одинокого ворона, отзывавшегося где-то в темноте. Темная мантия плотно окутывала её, капюшон скрывал лицо, оставляя видимыми лишь кончики светлых волос. Каждый шаг был осторожным, выверенным — быстрая вылазка до «Слизень и Джиггер» за редким ингредиентом для зелья, которое помогало восстанавливаться после использования древней магии. Кассиопея редко прибегала к нему, но сейчас голова нещадно болела уже несколько дней, а даже простая беспалочковая магия давалась с трудом. Она шла почти бесшумно, словно тень, по позвонкам прошелся холод. Спиной она чувствовала липкий взгляд, будто кто-то неотступно следит за каждым её движением. Поворот за поворотом, переулки менялись, и казалось, преследователь всё ещё где-то рядом. Она скользнула в заброшенную лавку, чтобы переждать, но боль в голове стала невыносимой. Кассиопея схватилась за виски, сжимая пальцы, пытаясь унять резкий пульсирующий удар. И вдруг — секунда. В спину прилетает обездвиживающее заклятие, а следом инкарцеро Тело парализовано мгновенно. Она падает навзничь на холодный камень, с губ сорвался хрип. И всё вокруг острее: боль, холод, страх. Она чувствовал, как путы оплетают полностью ее тело, если бы даже она не была парализована, то пошевелиться вряд ли бы смогла. Кассиопея лежала на холодном полу, понимая — она всё ощущает. Но сейчас она беззащитна. И эта беззащитность была новым испытанием. —Все можешь свалить отсюда, — раздался резкий, грубый голос, и дверь лавки с грохотом захлопнулась, заставив Кассиопею вздрогнуть. Она осталась недвижима, как будто ледяная хватка парализовала её тело. Рука с силой схватила её за капюшон, срывая его с головы и переворачивая ее на спину, словно тряпичную куклу. Белые пряди её волос засияли в тусклом свете лампы, словно призывая на помощь. — Какой улов, сучка Готье Триаля… интересно, — раздался голос Сивого. Он стоял перед ней, ухмыляясь, словно хищник, который только что заметил раненую добычу. — Ну что ж… — продолжил он, приближаясь, — так даже интереснее, — его рука скользнула к мантии, доставая палочку Триаль, — а вот это тебе больше не понадобится. Кассиопея почувствовала, как сердце колотится в груди, дыхание сбилось, а тело будто тянуло к выходу, к спасению, которое не приходило. Внутри всё сжималось от страха, а разум бешено искал выход. Он протянул руку к обездвиженной девушке и схватил её за волосы, больно наматывая пряди на кулак и оттягивая их назад, чтобы она смотрела прямо на него. — Может тебя отвести к Темному Лорду, и тогда твой папаша согласиться служить ему, — усмехнулся Сивый, хватая свободной рукой девушку за подбородок и больно стискивая его, — или ты хорошенько меня попросишь, и я так и быть отпущу тебя, куколка. Язык во рту перестал быть ватным. — Пошел нахуй, ублюдок. Пощечина была болезненно отрезвляющей, капля крови из рассеченной губы была стерта мерзкими руками оборотня. Он поднес палец ко рту, слизывая её. — Сладкая. Его смех заполнил всё помещение маленькой лавки. Он бесцеремонно начал стягивать с нее брюки одной рукой, второй же он со всей силы ударил девушку об каменный пол. Голова закружилась, и тошнота подошла к горлу. Слезы хлынули из глаз непроизвольно, застилая всю картину белой пеленой. Кассиопея зажмурилась, стараясь абстрагироваться. В голове была лишь одна мысль: "Пусть это все поскорее закончится…" Каждая секунда растягивалась мучительно долго. Кассиопея ощущала удушающую смесь страха: сердце стучало так громко, что казалось, что его слышат все вокруг. "Пусть это все поскорее закончится…" В какой-то момент сопротивляться стало бессмысленно. Не потому что она не хотела — потому что сил больше не было. Магия молчала, тело не слушалось, а разум, словно спасаясь, начал медленно отдаляться от происходящего. "Пусть это все поскорее закончится…" Мир стал далёким. Шорох ткани, тяжёлое дыхание, холод камня под спиной — всё это доходило как через толстое стекло. Кассиопея смотрела в темноту потолка и ловила себя на мысли, что ей всё равно, сколько ещё это продлится. Всё равно, чем закончится. "Пусть это все поскорее закончится…" И именно в этом «всё равно» что-то в ней надломилось. Не с треском — тихо. Как ломается тонкая кость, о чём узнают не сразу. Она чувствовала, как внутри исчезает та самая уверенность, то ощущение целостности, которое всегда было её опорой. Как будто из неё вырывали не тело — а право быть собой. Право на контроль. На безопасность. На будущее, в котором она верила. "Пусть это все поскорее закончится…" Боль оставалась, но теперь она была уже фоном. Настоящее страдание было глубже — в осознании, что этот момент навсегда останется с ней. Что прежней Кассиопеи больше не существует. "Пусть это все поскорее закончится…" Она вдруг перестала чувствовать ярость, страх, даже стыд. Всё это будто обвалилось где-то внутри, оставив после себя ровное, холодное безразличие. Как если бы в ней кто-то осторожно вытащил сердце и оставил на его месте пустое пространство. "Пусть это все поскорее закончится…" Слова в голове звучали как мантра. "Пусть это все поскорее закончится…" Но вдруг — что-то внутри дрогнуло. Сначала едва заметно. Тонкая искра, как дыхание, которого она сама ещё не осознала. Тепло. Нет — не тепло. Пожар. Он вспыхнул не в коже, не в мышцах — глубже. Там, где всегда была тишина, пустота после слома, вдруг разлилась густая, вязкая жара. Казалось, будто вместо крови по венам медленно потекла раскалённая лава, и каждый удар сердца разносил её всё дальше, всё глубже, к самым кончикам пальцев. Они задрожали первыми. Тонко, почти незаметно. Как крылья пойманной птицы. "Пусть это все поскорее закончится…" Тело больше не принадлежало ей. Оно перестало быть болью, перестало быть страхом. Оно стало сосудом. В темноте старой лавки Кассиопея вдруг распахнула глаза. И на одно единственное мгновение в них вспыхнула зелень — не человеческая, не живая. Холодный, древний свет, как отражение заклинаний, забытых ещё до того, как родились сами стены этого города. "Пусть это все поскорее закончится…" Этого мгновения оказалось достаточно. Сильный поток магии вырвался из ее тела, отбрасывая ублюдка в сторону. Воздух вокруг будто вскрикнул. Дерево скрипнуло — не от ветра, от ужаса. И здание вспыхнуло. Не постепенно, не с треском — сразу. Огромным, хищным пламенем, зелёным, неестественным, таким ярким, что оно разорвало темноту, как ткань. Языки огня метнулись по балкам, по стенам, по потолку, жадно пожирая всё, до чего могли дотянуться. Старые доски застонали, стены пошли трещинами, воздух наполнился резким, магическим жаром. "Пусть это все поскорее закончится…" Сивый выругался и поднялся на ноги. На лице на мгновение мелькнуло не торжество — страх. Он ударил её вновь, будто хотел избавиться не от человека, а от проклятия. Удар о каменный пол выбил из лёгких остатки воздуха, в глазах вспыхнули искры, мир на секунду потонул в белом шуме. Он швырнул её так, чтобы она оказалась ближе к огню, туда, где уже трещали балки и плавился потолок. Чтобы она не успела. Чтобы не выжила. "Пусть это все поскорее закончится…" — Жалкая сука, — процедил он сквозь зубы, отступая к выходу. — Подохнешь здесь… и никто не вспомнит. Слова растворились в реве пламени. Ещё мгновение — и он исчез, оставив за собой только запах аппарации и пустоту. Кассиопея лежала на полу, не в силах пошевелиться. Огонь окружал её кольцом. Зелёные всполохи отражались на стенах, на осколках стекла, на её дрожащих ладонях. Жар был нестерпим, но она почти не чувствовала его. Только странное, пугающее спокойствие. Внутри всё ещё бушевала лава. Сила рвалась наружу, не спрашивая разрешения, не заботясь о том, выдержит ли её тело. И в этом пламени — впервые за все года — она поняла одну вещь. Она выживет. Не потому что хочет. А потому что у неё есть то, что сильнее боли, сильнее страха и сильнее того, что в ней пытались уничтожить. И это уже никогда не позволит ей умереть тихо. Вспышка аппарации схлопнулась резко, почти болезненно, и мир на мгновение исчез вовсе. Кассиопею выбросило в пространство родного дома, как ненужную вещь, и она рухнула на холодный мрамор гостиной, не успев ни сгруппироваться, ни удержаться на ногах. Удар отозвался глухой болью в груди, в рёбрах, в плечах — но это была уже не та боль, что пугала. Она казалась далёкой, приглушённой, словно тело ещё не до конца вернулось вслед за разумом. Вокруг было тихо. Слишком тихо. Ни шагов, ни голосов, ни шороха одежды — только редкое потрескивание камина где-то в глубине дома и глухое эхо её собственного дыхания. Видимо, в поместье действительно никого не было. И в этом одиночестве сейчас было странное, почти жестокое спасение. Она осталась лежать там, где упала. Не пыталась подняться. Не звала на помощь. Кутаясь в мантию, пропахшую дымом, пылью и копотью, она инстинктивно подтянула колени к груди, словно стараясь стать меньше, исчезнуть, спрятаться в складках ткани. Запах пожара и грязи резал горло, вызывал тошноту, как и кровь, смешавшаяся с грязь, но даже это казалось неважным. Внутри было пусто. И вдруг — что-то щёлкнуло. Не громко. Беззвучно. Как ломается тонкая пружина, удерживавшая всё это время остатки самообладания. Истерика накрыла её не сразу. Сначала было только дыхание — рваное, судорожное, слишком частое, будто лёгкие забыли, как правильно втягивать воздух. Грудь поднималась и опускалась резко, болезненно, словно каждое движение требовало усилия, на которое у неё уже не было сил. Потом дрогнули губы. Едва заметно. И этого оказалось достаточно. Слёзы хлынули не мягко — они вырвались, как прорвавшаяся плотина. Горячие, обжигающие, неконтролируемые. Она всхлипнула раз, второй… и вдруг звук сорвался в горле, превратившись в хриплый, надломленный стон. Тело начало ломаться. Плечи задрожали, мелко, почти незаметно, но через мгновение дрожь прошла по всей спине, скрутила её, заставила согнуться, сжаться, свернуться в комок на холодном полу. Боль накрыла её волной. Не та, что в теле — та, что внутри. Она вцепилась пальцами в мантию так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые следы. Но она почти не чувствовала этого. Вся боль сосредоточилась где-то глубоко в груди, там, где раньше было сердце, а теперь — только тяжёлый, пульсирующий ком. Каждый всхлип рвал её изнутри. Она пыталась вдохнуть — и не могла. Воздух застревал в горле, дыхание превращалось в судорожные, короткие толчки, от которых темнело в глазах. Грудь сжимало так, словно кто-то медленно, безжалостно сдавливал её руками. — Больно… — вырвалось едва слышно, хрипло, почти беззвучно. И это слово оказалось слишком слабым. Боль была не острой — она была тягучей. Глухой. Всепоглощающей. Она чувствовала, как внутри неё что-то крошится, осыпается, ломается окончательно. Как рушится не воспоминание — а сама способность чувствовать себя живой. Горло жгло от рыданий. Глаза опухали, щипали, словно их посыпали солью. Голова гудела, виски ломило так, будто череп трескался изнутри. — Пожалуйста… — прошептала она кому-то в пустоту. — Хватит… пожалуйста… Но не было никого, кто бы услышал. Слёзы продолжали литься, пока не стало больно плакать. Пока грудь не начала гореть от каждого вдоха. Пока голос не сорвался окончательно, превратившись в немой, беззвучный крик. Она открывала рот — и не выходило ни звука. Не потому что стало легче. А потому что сил больше не осталось. Только ощущение, будто её разрывают на части изнутри. Тело всё ещё трясло, но уже слабо, как после сильной лихорадки. Дыхание стало неровным, прерывистым, с длинными, болезненными паузами. Слёзы продолжали течь сами по себе, без всхлипов, просто стекали по вискам и подбородку, капали на пол. Внутри была пустота. Глухая. Холодная. Бездонная. И в этой пустоте она вдруг ясно почувствовала: сломалось не что-то одно. Сломалась вера. Сломалась уверенность. Сломалась та часть её, которая умела быть сильной, смеяться, доверять, жить без постоянного ожидания удара. Она лежала на полу, глядя в потолок мутным, расфокусированным взглядом, и тихо, почти без движения, продолжала всхлипывать. Уже не от ужаса. Не от страха. А от осознания, что боль останется с ней надолго. И что прежняя Кассиопея умерла где-то там, в дыме, в темноте, в том адском месте, откуда она успела спастись телом, но не душой…

"Физическая боль ничто по сравнению с душевной болью” —

Клэр Макфолл «Проводник».