Мы метросексуалы, Эдди

Если бы у Эдди Брока спросили, какие три вещи он ненавидит больше всего на свете, он бы не задумывался ни секунды. На бронзовую медаль в этом позорном списке претендовал небезызвестный «Фонд жизни», уже стёртый с лица земли, но менее неприятным воспоминанием от этого не ставший. Единственной причиной, по которой эта срань не находилась на ступеньку выше в Рейтинге Говна По Версии Эдди Брока, была разумная жижа, доставшаяся ему в подарок от грёбаного Карлтона Дрейка. Симбиот, прописавшийся в нём на постоянной основе. Веном. Голос в его голове, паразит в его теле, глист в его жопе. Веном был… странным, и жутким, и моментами попросту невыносимым: этот слюнявый ксеноморфный мудак, разрушивший его жизнь, отнявший у него всё, что было ему дорого, лишивший его каких бы то ни было шансов на возобновление отношений с Энн. Но ещё, если подумать, Веном был, ну… забавным. Заботливым даже. В некоторой мере романтичным — со всеми его двусмысленными фразочками, признаниями, цитатами Ошо и готовностью жрать кур вместо людей (спасибо, конечно, большое за одолжение). И исключительно бесстыжим. В первый раз, когда Веном полез к Эдди в этом смысле, он, признаться… Ты краснеешь, Эдди. — Это аллергия. Правда? На что? — На инопланетян, блядь! …впрочем, вернёмся к списку. Второе место в нём делили, с равным успехом соревнуясь в паскудстве, новый хахаль его бывшей — Дэн; что ж за имя такое тупорылое — и сладости, которые Веном поглощал в таких количествах, что Эдди начинало казаться, что однажды он войдёт в историю как первый в мире придурок, умерший от передозировки шоколадом. Хотя выбора у него, в сущности, и не было: куры и шоколадки были разумным компромиссом, альтернативой человеческим мозгам, к которым Веном питал патологическую и порочную страсть. Бошки… — Сиди тихо и не высовывайся. Да ты посмотри, сколько их тут! — И что тебя удивляет? Час пик же. …но титул победителя в Перечне Дерьма безоговорочно принадлежал метрополитену. Путь от Юнион-Сити, в котором Эдди сумел снять сравнительно недорогую — по крайней мере, на фоне Сан-Франциско — хату, до Эмбаркадеро занимал порядка часа. И, если хотите знать, это были поистине невыносимые пятьдесят восемь минут, полные толкучки, тычков под рёбра, запаха пота и эпизодически вспыхивающих из-за чьих-то отдавленных ног конфликтов. А ещё нытья Венома. Да, точно. Ему же хуже всех было. Эдди, я голоден. Давай кого-нибудь сожрём? Здесь так много людей, что никто и не заметит, если один из них исчезнет. Эдди давили и теснили со всех сторон, а Веном изнывал от безделья и то и дело порывался вылезти из него, чтобы осуществить диверсию. Приходилось отчитывать его, как малолетку, на свистящий шёпот Эдди оглядывались, но, к счастью, быстро теряли к нему интерес — то ли потому, что сумасшедших шизоидов в окрестностях водилось немало, то ли потому, что в забитом до отказа вагоне хватало и других развлечений, помимо небритого взъерошенного мужика, спорящего с самим собой. Что вовсе не означало, что Веном может продолжать вести себя как полный кретин! Ты тиран и деспот, Эдди. Не понимаю, почему мы всё ещё вместе. — Великая сила всепрощающей любви, — буркнул он себе под нос и вымученно улыбнулся подозрительно покосившейся на него бабке. Та скривилась и отвернулась. Веном тоже затих, но благословенная тишина не продлилась долго. Порядка пяти минут — Эдди зачем-то считал. Языком Веном молол без остановки, и пока что семь с половиной минут молчания были его абсолютным максимумом. Триста одна секунда, триста две секунды, триста три се… Эдди, я устал. …ну вот. Так и знал, что нового рекорда ему не светит. — Терпи, — шепнул Эдди, прикрыв рот ладонью, и нахлобучил на голову капюшон: может, теперь он вызывал бы меньше интереса в соседях по вагону. — Нам ещё долго. Мне скучно. — Так займи себя чем-нибудь. Веном задумался и замолк. До поры до времени. На Колизее народу прибавилось, хотя до сих пор Эдди небезосновательно полагал, что в переполненный поезд не влезет больше ни одной живой души. А впихнулись же. Его оттеснили к боковой стенке вагона, вмяли в сомкнутые створки двери, Веном смягчил столкновение собой — по спине под толстовкой растеклась живая подвижная броня, — обвил его грудь прохладными жгутами, а затем… — Ч-что за… …сполз ниже. К напряжённо поджавшемуся животу — этой ледяной лаской чёрных щупалец. — Ты что творишь? — прошипел Эдди, малодушно радуясь тому, что грохот движущегося вагона заглушил его слова для всех, кроме Венома. Занимаю себя. Как ты и сказал. — Я не имел в виду э… — Эдди осёкся: особенно наглое щупальце пробралось за кромку его джинсов, тронуло там, где кожа была горячей и чувствительной. Погладило, притёрлось, обхватило. Оплело пульсирующей близостью волнующейся жижи, похожей на руку и на рот одновременно, его тазовые косточки, его бёдра, его пах. Его заинтересованно дёрнувшийся член. Эдди вздрогнул, пошатнулся и налетел грудью на спину стоящего перед ним мужика. Стой смир-рно. — Издеваешься?! — лицо ощущалось пылающим, кислорода катастрофически не хватало, и на этот раз проблема была не в спёртом воздухе в вагоне. — Убери от меня свои культяпки, мы в общественном ме… Ты привлекаешь к нам внимание, Эдди. На него снова оглянулись, давешний мужик поморщился и пробормотал что-то про алкашей. Эдди вновь прижался потной спиной, на этот раз лишённой брони, к заблокированным дверям, произнёс одними губами: — Не н-над… Но позорно сбился, сорвался в прерывистый вздох, когда по внутренней стороне его бёдер поползли щекотно-влажные змейки чужой плоти. Жалящие, целующие, кусающие. Жадные и нетерпеливые. Веном хорошо знал, как и где его потрогать, чтобы ему сорвало крышу; ч-чёрт возьми, даже слишком. Веном умел… Боже правый, Веном умел — всё. Вылизывать небрежными мазками прохладных прикосновений налившуюся кровью головку; сжиматься и пульсировать у основания, как ёбаное виброкольцо; дразнить одним влажным кончиком щупальца, ох, Иисусе, сомкнутую сухую дырку, не проникая, лишь очерчивая края. Не надо — что? Твёрдый член больно упирался в ширинку, растянутые вылинявшие джинсы, прежде всегда казавшиеся удобными, сейчас ощущались тесными, царапающими ставшую чрезвычайно чувствительной кожу, мешающими… Мешающими. И Веном знал это — не мог не знать, не испытывать того же, что испытывал он сам. В конце концов, Веном был в нём. Во всех, мать их, смыслах. Мне перестать? Эдди не ответил, хотя, пожалуй, стоило бы: душный вагон метро, заполненный спешащими на работу людьми, плохо подходил для экспериментов и развлечений такого рода. Не говоря уже о том, как он смотрелся со стороны — вспотевший, раскрасневшийся, жмущийся к проклятым дверям. Ёрзающий по ним обтянутой джинсами задницей. Самый настоящий торчок в ломке. Или эксгибиционист-извращенец. Нихрена Эдди не нужна была подобная слава. Но… Вот так, Эдди. Мне нр-равится, когда ты такой. Веном звучал насмешливо и восхищённо одновременно. Эдди вспыхнул, опустил голову и зажмурился, кусая губы. Тихий и послушный. Гибкие тентакли скользили у него под одеждой, щекоча и сдавливая, прихватывая и заглаживая. Везде, где только могли дотянуться. Когда они вновь вернулись на его член, оплетя его миллиардами подвижных нитей, Эдди пришлось заткнуть себе рот кулаком, впиться зубами в костяшки, чтобы удержать постыдный сдавленный звук, что-то между стоном и скулежом. Отзывчивый и возбуждённый. Он попытался выдавить из себя хоть слово и обнаружил, что окончательно лишился дара речи. Что поплыл, что потерялся, что утоп — в том, что Веном делал с его телом и что Эдди ему позволял. Раз за разом, снова и снова, как будто во всём мире не было ничего более правильного, чем эта стрёмная ксенофильская дичь. А потом щупальце, до сих пор кружившее по краям дырки, мягко и мокро ввинтилось в него самым кончиком. И весь мой. Эдди всхлипнул. Веном толкнулся глубже, продавливая сопротивление мышц. И ещё, и ещё — пока не заполнил его под завязку. Пока не достиг цели. Пока не добрался до простаты. Ты любишь, когда я трогаю тебя здесь, не так ли? блядство Мир перед глазами расплывался, звенящие яйца тянуло. Люди вокруг него пихались, ругались, вздыхали, кашляли, а Эдди, зажатый в самом углу скопом их тел, силился не заорать в голос. Веном обнимал его собой, гладил трясущиеся плечи, ходящую ходуном грудь, твёрдые соски, судорожно сокращающиеся мышцы живота. И мурчал, мурчал, мурчал у него в голове всякие чувственные глупости, что-то вроде: Ты гор-рячий, Эдди. И: Горячий, шёлковый и тугой. И: Всегда готовый для меня. Эдди хрипел, жмурился — до невольных слёз, — неуютно сводил вместе трясущиеся подгибающиеся колени. Кусал костяшки, запястье, мягкий рукав толстовки, глуша ими бессвязные дрожащие стоны вперемешку с мольбами. Дёргался, врезался спиной в створки, заваливался набок, ударяясь плечом о поручень. Люди продолжали давить и напирать, пытаясь размазать его по грёбаной стенке вагона, а Веном… господи боже правый да что же ты …сокращался на его члене, оплетал собой его яйца, вылизывал тысячей языков его покрывшийся мурашками хребет. Пульсировал, бился и двигался у него внутри, в его теле, в его крови, под его кожей, ускоряясь и сбиваясь с ритма, и это не было похоже… вообще ни на что. Даже на секс. Из-под ворота толстовки выскользнуло одно из щупалец, обвилось вокруг его шеи, сдавило — знакомо и волнующе, сладко-больно, на грани двух этих крайностей. Так, как Эдди нравилось. Чтобы в лёгких — пожар, чтобы в горле — ком, чтобы в животе, в бёдрах, в паху… Давай, сладкий. …чёртов ядерный взрыв. Которым его, кажется, разломило надвое, вывернуло наизнанку, опустошило — Эдди беззвучно взвыл, на этот раз вцепившись зубами в свою потную ладонь, замычал, дёрнулся лихорадочно, больно приложился виском о поручень… И затих, раздавленный и трясущийся. Хор-роший мальчик, похвалил его Веном, спрятавшийся ему под кожу и растёкшийся там живым сгустком какого-то дебильно-трогательного нежного восторга. Эдди не обнаружил в себе сил даже на то, чтобы послать его. Хорошо хоть капюшон хотя бы частично скрыл его растерянное лицо — с красными щеками и искусанными в кровь губами — от чужих любопытных взглядов. Господи, в какой же он был жопе. Технически, это я был у тебя в… — Заткнись, — шёпотом взмолился Эдди чуть ли не с отчаянием, и Веном неохотно послушался. Когда — много позже — они покидали вагон на станции Эмбаркадеро, ноги у Эдди ещё были ватные, а распухший неповоротливый язык отказывался ворочаться во рту. Мысли сделались свинцово-тяжёлыми, уши не переставали пылать. Довольный собой Веном мурлыкал что-то у него в висках, свернувшись под рёбрами, как ласковый кот, и, похоже, ни о чём не жалел и ни в чём не раскаивался. Он подал голос только через несколько минут, когда Эдди, преодолев очередь к эскалатору, вышел на поверхность. Знаешь, что я понял? — Удиви меня, — просипел Эдди, жмурясь от ударившего ему по глазам солнечного света. В горле у него першило. Что ж, Веном действительно умел удивлять. Мы метросексуалы, Эдди. Эдди споткнулся, закашлялся, открыл рот — и в конце концов захлопнул его, не став разубеждать Венома в его правоте. Метросексуалы так метросексуалы. В конце концов, это не худшее из обозначений, которые можно им присвоить. Далеко не.