Что не лечит время?

      Свет в палате №413 в больнице Святого Мунго был приглушен. Не по предписанию главного целителя, а по молчаливому согласию всего персонала, от старших диагностов до юных стажеров, меняющих использованные утки. Яркие лучи казались здесь кощунством, грубым вторжением в ту священную, леденящую тишину, что источал человек на кровати. Это была не просто пустота — это было нечто, высосанное до дна, вакуум, который затягивал в себя тепло, звук и саму надежду.        Гермиона просидела в пыльном архиве Мунго не одну ночь. Воздух так пах старым пергаментом и зельями. Три папки были изучены вдоль и поперек. Дело Нотта. Дело Беатрис Паркинсон, впавшей в беспамятство, а следом вовсе утратив связь с реальностью год назад. И дело Густава Руквуда, чей «внезапный кататонический ступор» полгода тому списали на осложнения от старого боевого проклятия. Официально эти дела не были связаны.         Но Гермиона искала не официальные связи. Она искала тени, совпадения, эхо. Она игнорировала заключения целителей, вместо этого ее палец скользил по графе «Личные вещи, находившиеся при пациенте в момент инцидента». Чашка чая, газета, вязание... готическое ожерелье с черными опалами. Она нахмурилась. Перешла к Руквуду. Курительная трубка, очки, газета... редкий фолиант по ритуальной магии. Она открыла досье Нотта. И там, в списке, была запись, сделанная аврором: «На прикроватном столике — старинное серебряное зеркало».         Все чистокровные. Все состоятельные. И все — страстные коллекционеры редких, зачастую темных артефактов. Это не могло быть простым совпадением. Но попытка донести это до руководства была все равно что лечить проклятие икоты заклинанием щекотки.         Слишком тонко для доказательства. Но для гипотезы, для маленького зудящего червячка сомнения в официальной версии — более чем достаточно.       Гермиона прогнала полный диагностический спектр уже в четвертый раз. Результаты были неизменны и оттого приводили в бешенство. Все жизненные показатели в норме. Мозг функционировал — во всяком случае, его физическая оболочка. Никаких следов проклятия, ни внешнего, ни внутреннего. Диагностические руны шелестели, как сухие листья.         Это было похоже на попытку проанализировать черную дыру. Ты не видишь ее, ты видишь лишь то, что она поглощает. Свет, материю, тепло. И сейчас Гермиона не видела патогена. Она видела лишь его чудовищный, всепоглощающий аппетит.          Все знания, вся библиотека заклинаний, весь опыт были бесполезны. Гермиона смотрела не на болезнь. Болезнь — это то, что привносится в систему. А здесь... здесь что-то забирали. Вычерпывали до дна, аккуратно, методично, не оставляя после себя ничего, кроме идеальной, звенящей пустоты.         Целительство научило многому. У каждого проклятия был свой автор, своя формула, своя логика, пусть и извращенная. Проклятие — это привнесение чего-то инородного: чужой воли, темной энергии, смертельного приказа. Был патоген, который можно было изучить, выделить и, если повезет, найти противоядие.         В Элиасе Нотте мало что осталось от человека. Он являл собой лишь эхо, застывшее на последней ноте агонии. Под закрытыми веками больше не искрились быстрые сновидения или ночные кошмары. Он просто лежал, образец идеальной, пугающей неподвижности.          Парящие в воздухе руны, которые должны были переливаться силой и здоровьем, теперь напоминали созвездие умирающих мотыльков. Они пахли металлом от постоянно действующих заклинаний и стерильностью.         — Целитель Грейнджер, ваша страсть к работе похвальна. Но она начинает застилать ваш научный взгляд.         А это… это было нечто противоположное. Это было абсолютное, методичное избавление.         — Я только что подписал окончательное заключение для Министерства, — продолжил Сметвик, входя в палату. — Спонтанная магическая энтропия. Редчайший, но задокументированный феномен. Я поднял архивы. Случай графа де Монтескьё в 1788-м, леди Эбигейл в 1902-м. Симптоматика почти идентична. Магический генофонд древних семей, веками варившийся в собственном соку, теряет витальность. Он становится хрупким. Это печальная, но неизбежная плата за чистоту крови. Это генетика, а не криминалистика.       Гермиона резко обернулась. Сметвик стоял на пороге, его внушительная фигура почти полностью перекрывала свет.         — Это насилие, — отрезала Гермиона. — Это не похоже на энтропию. Это похоже на работу хирурга, который ампутирует душу.         Сметвик вздохнул с отеческой усталостью.         — «Хирург», «насилие»... Это такие яркие, эмоциональные слова, целитель Грейнджер. Мы — ученые. Мы оперируем фактами. А факты таковы: Аврорат не нашел ни одного проклятого артефакта. Мы — ни единого следа темной магии. Ваша теория о «душевном вампиризме» весьма увлекательна, но ее место на страницах «Придиры», а не в медицинских картах.         Его слова были гладкими, логичными и абсолютно неверными. Он выстраивал официальную стену из фактов.         — И остается принять это как нечто неизбежное? Посмотрите на него! Это не похоже на естественное угасание. Это похоже на жертву, которую обескровили. Только вместо крови из него высосали саму суть. Это варварство, а не генетика.         Сметвик нахмурился.         — Варварство? Целитель Грейнджер, мы проверяли. Десятки раз. Авроры тоже.          Его снисходительность была почти так же невыносима, как холод в палате. Он на мгновение замолчал, его взгляд стал жестче, профессиональнее.         — Но это о большем, чем просто ваши фантазии, не так ли? Это о вашей профессиональной этике. Пока вы стоите здесь, превратившись в памятник неразрешимой загадке, целитель Уэбб был вынужден в одиночку справляться со вспышкой спонтанного самовозгорания в ожоговом отделении. Миссис Доббс уже третий раз за ночь жаловалась на рецидив проклятия-икоты, а вас нигде не могли найти. Этот госпиталь — не ваша личная исследовательская лаборатория, целитель Грейнджер. Здесь есть другие пациенты.         Слова Сметвика были как ледяные иглы. Они вонзались точно в цель, в самое сердце ее чувства долга. Вина, острая и горячая, обожгла ее изнутри. Он был прав. Она действительно забыла о миссис Доббс. Она пропустила экстренное совещание по ожоговому отделению. Вся ее энергия, все ее мысли были поглощены этим холодом, этой тишиной.         — Это дело… — ее голос стал тише, но тверже. — Оно не одно из многих. Оно — ключ. Если мы не поймем, что стоит за всем этим, завтра на месте новой жертвы окажется кто-то из пациентов. Или сам целитель Уэбб.         — Именно это я и имею в виду, — голос Сметвика стал почти сочувствующим, что было еще хуже. — Вы видите во всем предзнаменования и совпадения. Война научила вас искать врага за каждым углом. Но иногда врага нет. Есть только трагическая, неумолимая природа вещей. А теперь идите домой. Вы на ногах уже почти двадцать часов. От вас в таком состоянии больше вреда, чем пользы.         И Сметвик был прав. Его острый ум и способность включать в себе медицинское хладнокровие сделали из него прекрасного управленца больницей.           Когда стажерка Элара наконец принесла ответ из Департамента магического правопорядка, Гермиона буквально вырвала его из ее рук. Это была не счастливая случайность. Она потратила полночи, составляя этот запрос. Она вспомнила смутный слух о закрытом аукционном доме Arcanum Selectus, который упоминался вскользь в деле Руквуда. Она потребовала не просто список покупок, а доступ к запечатанному архиву лотов за последние пять лет. Это было превышением полномочий, и она знала, что Гарри придется прикрывать ее, но ей было все равно.         Сметвик неодобрительно поджал губы.         — Опять, Грейнджер…         Но она его уже не слушала. Пергамент был длинным, сухим, полным бюрократической чепухи. Яйца окками, кости грифона, клыки драконов... Стандартный набор для богатых снобов. И когда разочарование уже начало ледяной змеей подбираться к горлу, она увидела это. Запись была почти в самом конце, неприметная, утонувшая в море бессмысленных покупок.         «Лот №7. Продавец анонимен, через куратора. Наименование: "Зеркало угасших звезд". Описание: серебряная рама, лунный кристалл. Легенда гласит, что отражает не лицо, а угасание души. Продано Александру Нотту III».         Угасание души. Это было слишком точное, слишком жестокое описание того, что она видела. Это не могло быть поэзией. Поэзия слишком исключительна, чтобы бить так в лоб.          Это было медицинским заключением. И Гермиона вдруг поняла с леденящей душу ясностью, что злодей, кем бы он ни был, не просто лишал волшебников души. Он насмехался. Он давал своим творениям имена, которые были прямым указанием на их сущность. Это было не высокомерие. Это был почерк художника, подписывающего свою смертоносную картину.         — Что там? Нашли еще одну проклятую шкатулку? — Голос Сметвика вырвал ее из оцепенения.         — Ничего, — быстро солгала она, сворачивая свиток так резко, что пергамент зашуршал. — Просто очередное подтверждение, что ничего нет. Вы правы. Я устала.         Главный целитель удовлетворенно кивнул, приняв ее слова за капитуляцию.         — Вот и славно. Иногда самое мудрое решение — это признать пределы наших знаний. А теперь идите домой, Грейнджер. Поспите. Я распоряжусь, чтобы Нотту дали очередную дозу успокаивающего зелья.         Он вышел, а стажерка Элара все еще мялась у двери.         Гермиона подошла к койке Нотта.         Она не стала кричать или трясти его. Лишь наклонилась к его уху с палочкой наготове. Это была отчаянная мера, заклинание, которое она сама разработала — оно не читало мысли, а посылало слабую магическую вибрацию, связанную с концепцией слова, и фиксировало ответную реакцию ядра.         — Элиас, — прошептала она. — Аукцион.         Ничего. Руны над головой даже не дрогнули.         — Артефакт.         Легкое, едва заметное колебание, как рябь на воде. Она на верном пути.         — Коллекция.         Еще одно колебание, чуть сильнее. Он реагировал на то, что было ему дорого.         — Зеркало, — прошептала она, и в этот раз одна из рун на долю секунды вспыхнула багровым. Есть.         И тогда она нанесла удар, вложив в слова всю свою концентрацию и толику отчаяния.         — Зеркало. Угасших. Звезд.         Реакция была мгновенной и чудовищной. Диагностические руны над его головой заплясали, как обезумевшие насекомые в банке. Тело Нотта выгнулось дугой, его грудь судорожно поднялась. Его губы, сухие и потрескавшиеся, беззвучно шевельнулись, складываясь в одно-единственное слово, которое было не звуком, а лишь тенью звука, призраком, выдохнутым из самой глубины его опустошенной души.         — Холод.         И все. Ресницы снова замерли. Тело обмякло. Он снова превратился в восковую фигуру. Но этого было достаточно. Гермиона резко выпрямилась. Холод. Не холод зимы или склепа. Не симптом. Это было имя монстра. Имя того чувства, которое испытывает жертва, когда ее пожирают изнутри. Это была его суть, его визитная карточка.         Она развернулась и стремительно направилась к выходу.         — Следите за его показателями! — бросила она окаменевшей стажерке. — Любые изменения — немедленно сообщите! Я на связи, — Гермиона вскинула руку и показала на браслет на запястье – её нововведение в магическую целительскую практику. Аналог пейджера, на который приходят больничные уведомления.          — Куда вы? — испуганно пискнула девушка ей вслед.  

***

        Позже Гермиона сидела в до тошноты знакомом кабинете. Кабинет Главы Аврората был уютным хаосом из пергаментов, изъятых артефактов и полупустых чашек из-под чая. Гарри выглядел уставшим. Шрам на его лбу, казалось, в такие дни становился темнее.         — Я верю тебе, Гермиона, — сказал он наконец, и в его голосе не было и тени сомнения. — Я всегда тебе верю. Но заключение Сметвика юридически безупречно. Он подкрепил его прецедентами, архивными данными... Для Визенгамота это будет его слово против твоей теории, пусть и гениальной. Они утопят нас в бумагах.         — Я понимаю, что с целительской точки зрения это заключение – точка в диагнозе. Но здесь кроется нечто более опасное, — в ее голосе зазвенела сталь.         Гарри встал и подошел к окну, за которым лил дождь.         — Вот что я могу сделать. Официально я запущу проверку всех похожих случаев за последние пятьдесят лет. Это даст нам несколько недель законной волокиты, в течение которых я смогу запрашивать документы, не вызывая подозрений. Неофициально… — он понизил голос, — я дам тебе доступ к закрытой базе данных Аврората по проклятым артефактам и их последним известным владельцам. Уровень доступа «Дельта». Мой личный.         Он посмотрел на нее поверх очков, и в его взгляде была прежняя, знакомая решимость.         — Но, Гермиона, если это вскроется, я не смогу тебя прикрыть. Ты будешь действовать на свой страх и риск. Я даю тебе не разрешение, а инструмент. Используй его. Найди мне хоть что-то. Ниточку. Зацепку, которую я смогу превратить в официальное дело.          Гермиона смотрела на своего лучшего друга, на героя магического мира, и видела перед собой человека, опутанного той самой системой, которую они когда-то спасли. Он был на ее стороне, но стоял за непробиваемой стеной из правил и протоколов.         Инструмент. Гарри дал ей инструмент, но это был тупой нож против чудовища, вооруженного волшебной палочкой.          Несколько томов, которые ей удалось все же найти в архивах, дали не так много информации, как бы того хотелось.          «Зеркало угасших звезд». В последний раз замечено в коллекции Блэквудов, 1888. После смерти лорда Ориона Блэквуда продано на закрытом аукционе. Покупатель неизвестен.       Аукционный дом «Arcanum Selectus». Закрыт Министерством три года назад по обвинению в продаже материалов класса «А». Основатель и владелец, Октавиан Флинт, погиб при загадочных обстоятельствах до начала суда. Архивы опечатаны. Доступ — только по прямому указу полного состава Визенгамота.»         Тупик. Снова тупик. Каждая дверь, в которую она стучалась, оказывалась запертой и опечатанной. Она смотрела на схему связей, которую набросала на пергаменте: Нотт, Паркинсон, Руквуд... и все нити обрывались в одном месте. В мире теней, в мире подпольных сделок и грязных секретов, куда ей, с ее репутацией и министерским прошлым, вход был заказан.         Она вышла из Министерства, чувствуя себя абсолютно разбитой. Она проиграла. Система, в которую она так верила, которую пыталась улучшить, работала против нее. Ей заткнули рот, связали руки.         И в этот момент, на самом дне отчаяния, в ее голове родилась еретическая, чудовищная мысль. Если система не работает, нужно пойти против нее. Если закон бессилен, нужно обратиться к тому, кто живет вне закона. Если светлые пути ведут в тупик, остается только один — путь во тьму.         Ей нужен был не аврор и не целитель. Ей нужен был специалист иного рода. Человек, для которого мир темных артефактов, подпольных аукционов и грязных секретов был не преступлением, а средой обитания. Человек, который презирал систему так же сильно, как она в нее верила. Который мог открыть те двери, что для Гарри были наглухо заперты.         На мгновение она заколебалась. Образ из прошлого встал перед глазами с ошеломляющей ясностью: бледное, презрительное лицо, колкие серые глаза, полные высокомерия, и слово «грязнокровка», брошенное с такой легкостью, будто это было ее имя. Оно все еще могло обжечь, даже спустя столько лет. Она вспомнила его лицо в Мэноре — испуганное, сломленное, но все такое же высокомерное. Он был символом всего, с чем она боролась.         Подобная мысль была предательством всего, во что она верила. Предательством Гарри и Рона. Предательством памяти о войне.         Но затем перед ее внутренним взором возникла другая картина: угасающее магическое ядро Элиаса Нотта, похожее на умирающую галактику, и его беззвучный шепот, полный абсолютного ужаса. Холод. Вероятно, это было возвращение. Не самого Волдеморта, но его наследия — презрения к душе, готовности рвать ее на части ради власти или, что еще хуже, ради искусства.         Долг целителя. Это было единственное, что имело значение. Спасти жизнь. Неважно, чью. Жизнь Нотта. Жизнь Астории Гринграсс, которая, по слухам, тоже начала жаловаться на необъяснимую слабость и приступы меланхолии. Жизни всех тех, кто мог стать следующим.         И этот долг был сильнее старой ненависти. Сильнее гордости. Сильнее отвращения.         Она не замечала дождя, пока добиралась до ближайшей точки аппарации. Влага намочила волосы и плечи.          В голове, как навязчивое, неотвратимое заклинание, стучало одно имя.         Она найдет его. Она заставит его помочь.         Ради спасения человеческих душ она была готова спуститься в любую тьму. Даже если проводником в этой тьме будет тот, кого она когда-то считала ее олицетворением. Чтобы выследить хищника, охотящегося в мире теней и роскоши, ей нужен был тот, кто сам был королем в этом мире.         Она остановилась посреди улицы, под холодными струями дождя, и приняла решение. Оно было горьким, как яд, и твердым, как сталь.         Ей нужен был Драко Малфой.