Что не лечит время?

      Больница Святого Мунго встретила ее организованным, почти беззвучным хаосом. Гермиона аппарировала к главным воротам и почти бегом преодолела гулкий холл. Ее сердце стучало так сильно, что отдавалось в висках. Она не помнила, как добралась от Мэнора до точки аппарации; ноги несли ее сами, ведомые волнением, которое сковало ее после сообщения, проступившего на браслете.       Но когда она ворвалась в палату, ее встретила не паника. Вокруг Элары Руквуд царила тихая, методичная, почти академическая работа.       И эта спокойная деловитость была страшнее любого крика.       Сметвик, с выражением сосредоточенного энтомолога, изучающего редкий экземпляр, вносил пометки в диагностическую карту, парившую перед ним в воздухе. Его движения были экономичными, точными, лишенными всякой суеты. Рядом с ним, бледная и сжавшаяся, как промокший воробей, стояла стажерка Элара, которая, очевидно, и подняла тревогу.       У окна, создавая почти непреодолимый барьер своим молчаливым присутствием, стояли Гарри и Рон. Они были не просто друзьями, пришедшими на помощь. Они были представителями власти. Гарри, в строгой темно-бордовой мантии Главы Аврората, скрестил руки на груди, его лицо было непроницаемо, как гранит. Рон, чуть поодаль, не отрывал взгляда от женщины на кровати, и в его позе читалась мрачная покорность неизбежному. Они уже были здесь. Они уже выслушали официальную версию. Они уже вынесли свой вердикт.       Гермиона остановилась на пороге, и ее накрыла волна иррационального, почти детского разочарования. Она опоздала.       Сметвик поднял голову, когда Гермиона шагнула внутрь. Его ясные, голубые глаза не выразили удивления. Скорее, легкое, снисходительное сожаление. Усталость и тень профессионального беспокойства. Он посмотрел на нее так, как смотрят на блестящего, но слишком эмоционального студента, который снова позволил чувствам взять верх над разумом.       — Целитель Грейнджер, — сказал он, кивнув. — Я рад, что вы здесь. Я как раз собирался послать за вами. Успел лишь обсудить с Главой Аврората этот прискорбный случай. Проходите, взгляните сами. Возможно, ваш взгляд поможет нам увидеть что-то, что мы упустили.       Этот ход мгновенно обезоружил Гермиону.       — Что у нас? — спросила она, подходя к койке. Голос прозвучал хрипло. Она не спала больше суток, и бессонница, смешанная с адреналином, придавала всему происходящему оттенок сюрреалистичности.       Воспоминание о библиотеке — тепло свечей, запах старых книг и он, Драко, склонившийся над ней, — вспыхнуло в ее сознании так ярко, что она на мгновение споткнулась. Этот несостоявшийся, но такой оглушительно реальный момент близости все еще вибрировал под кожей, как фантомная боль. Она чувствовала себя так, будто ее собственная душа, ее выстроенная годами система координат, была взломана и переписана. И эта внутренняя дезориентация мешала ей сосредоточиться, делала ее уязвимой.       «Это просто усталость, — сказала она себе, цепляясь за рациональное объяснение. — Крайняя степень истощения. Мой мозг играет со мной злые шутки. Этого не было. Не по-настоящему».       — Картина, увы, нам уже знакомая, — Сметвик протянул ей диагностическую карту. — Полное истощение магического ядра с признаками необратимой кристаллизации. Я провел полный спектр анализов. Никаких следов проклятий, ни остаточных эманаций темных артефактов, ни токсинов. Аврорат, — он с уважением кивнул Гарри, — подтвердил, что в доме Руквуд тоже чисто.       Элара Руквуд, женщина, которую Гермиона помнила по светским хроникам как властную, грозную главу чистокровной семьи, теперь лежала на больничной койке, маленькая и иссохшая, как осенний лист. Ее кожа была пергаментной и имела сероватый, нездоровый оттенок. Но самым страшным было не это. Вокруг нее витал ощутимый, физический холод. Не просто прохлада больничной палаты, а морозная аура, от которой по коже бежали мурашки. Диагностические руны, парившие над ней, мерцали тускло и нестабильно, их свет, казалось, поглощался этой ледяной пустотой.       Гермиона заставила себя отогнать все лишние мысли. Она целитель. Это ее работа. Она подошла к кровати и начала свою собственную диагностику. Она взмахивала палочкой, произнося сложные, многослойные заклинания, ее брови были сдвинуты в напряженной концентрации. Перед ней вспыхивали и гасли золотистые и серебряные диаграммы, похожие на астрологические карты умирающей вселенной.       — Этот холод, — сказала она, ее голос был не таким уверенным, как ей хотелось бы. — Эта упорядоченность угасания… Это не похоже на хаотичную энтропию, которую вы описывали. Энтропия — это распад. А здесь… здесь идеальный, математически выверенный порядок. Словно кто-то не разрушает систему, а толкает ее на самоуничтожение.       — Я тоже это заметил, — согласился Сметвик. — Я понимаю, что вас смущает эта упорядоченность, целитель Грейнджер. Но и ей есть научное объяснение, которое не требует привлечения темных заклятий из прошлого. Представьте себе магическое ядро как сложную экосистему. Когда она умирает, она не просто исчезает. Она пытается остаться. Она сворачивается, уплотняется, кристаллизуется, выбрасывая излишки тепла и энергии. Это агония. Последний, отчаянный всплеск порядка перед хаосом небытия. Мы наблюдаем не убийство, а трагический, но естественный процесс магической апоптоза — запрограммированной клеточной смерти, только на уровне магии.       Его объяснение было… безупречным. Оно было логичным, научным и полностью опровергало ее догадки, выставляя их полетом фантазии.       Гермиона смотрела на схемы, на спокойное, умное лицо своего начальника, и ее собственная уверенность начала таять.       Может быть, Драко неправ? Может быть, они, ослепленные общей травмой, построили теорию заговора на пустом месте? Может, она действительно видит то, чего нет? Холодное и липкое сомнение просочилось в ее мысли.       — Все не может быть так просто. Слишком много закономерностей, — сказала Гермиона и посмотрела в сторону представителей закона.       Лицо Гарри не выражало дружеского беспокойства. Оно выражало профессиональную настороженность. Рон, стоявший чуть позади, был напряжен, его рука лежала на палочке. Их взгляды метнулись по комнате: сначала на умирающую женщину на кровати, потом на Гермиону, следом на Сметвика.       — Целитель Грейнджер, я очень прошу вас перестать строить теории на пустом месте, — устало произнес Сметвик. — Вы лишь усугубляете положение, не выполняя свои прямые обязанности. Я бы хотел закрыть на них глаза, но это может напрямую навредить пациентам.       Гарри решил вмешаться, словно не давая Гермионе возможности возразить и защитить ее от необдуманной реакции, и шагнул вперед.       — Гермиона, — его голос был тихим. Он отозвал ее в сторону и вывел ее из палаты, чтобы лишить посторонних права подслушать их. — Поговори со мной. Не как с Главой Аврората. Как с другом. Что происходит?       Гермиона всеми силами пыталась успокоить внутреннюю злость и обиду.       — Гарри, я не могу…       — Можешь. Ты должна, — его взгляд стал серьезным. — Я дал тебе доступ к закрытым архивам. Что ты там нашла? У меня есть подозрения, что ты работаешь не одна. Я это чувствую. У тебя появился источник. Кто-то, кто знает этот мир изнутри.       Она молчала, глядя в пол. Ложь застряла в горле.       — Я… у меня есть консультант, — выдавила она. Слово прозвучало жалко и неубедительно.       — Консультант, — повторил Гарри, и в его голосе не было удивления. Он уже знал. Он просто ждал подтверждения. — Хорошо. А теперь ответь мне на несколько вопросов. Этот консультант — специалист по темным артефактам?       Гермиона молча кивнула.       — Он действует вне системы, вне протоколов Министерства?       Снова кивок.       — Он… хорошо знает, кто ты?       Она подняла на него глаза.       — Гарри, пожалуйста…       — Несколько дней назад, — продолжил Гарри, его голос стал еще тише, почти шепотом, — я проверял защитные чары, которые были установлены вокруг одного дома в Уилтшире. И на долю секунды, не больше, я разглядел помеху. Кто-то прошел сквозь чары. Не сломал. А именно прошел, используя ключ, которого не должно существовать. Словно сам архитектор защиты на мгновение открыл черный ход, а потом тут же его захлопнул. Я бы этого и не заметил, если бы не был так хорошо знаком с твоими методами. Я списал это на сбой, но сейчас…       Он смотрел на нее, и в его глазах складывались кусочки мозаики с пугающей скоростью.       — Итак, — медленно произнес он, загибая пальцы. — Нам нужен кто-то, кто является абсолютным экспертом по самым редким и темным артефактам. Кто-то, кто презирает Министерство и никогда не будет с ним сотрудничать официально. И кто-то, кто обладает достаточной силой и знаниями в родовой магии, чтобы иметь доступ к секретам старых чистокровных домов и обходить самые сложные защитные чары. — Он сделал паузу. — Список таких людей в Британии неприлично короткий, Гермиона. На самом деле, в нем всего одно имя.       Он не произнес его. Ему не нужно было. Он просто смотрел на нее, и в его взгляде была не злость, а глубокая, бесконечная боль от осознания.       Гермиона почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног.       — И раз так, скажу еще вот что, — добавил Гарри. — Вчера пришло уведомление из Азкабана: во время последней проверки архивов пропала палочка Рабастана Лестрейнджа. Не человек, а палочка. Но для нас и этого достаточно. На черном рынке она уже засветилась в Лютном трижды за этот месяц. Если он действительно где-то рядом, это объясняет и выбор жертв и методы.       — Лестрейндж ведь мёртв, — сказала Гермиона.       — Документов на тело не было, — шепотом ответил Гарри. — Есть слухи и счёт за новую палочку, купленную на перекрёстке девяти дорог. Этого мало для обвинения, но достаточно, чтобы не спать ночами.       Гермиона нахмурилась и услышала, как в палате Сметвик устало вздохнул и закончил диагностику. Он уже начал озвучивать Рону свои догадки, когда Гарри и Гермиона вновь оказались внутри палаты.       Целитель перевел взгляд на нее.       — Я подготовлю заключение к сегодняшнему вечеру, — сказал он Рону, глядя уже на Гермиону. — Мисс Грейнджер, послушайте меня. Вы — самый блестящий целитель, с которым я работал за последние двадцать лет. Ваш ум, ваша страсть к работе — это дар. Но иногда величайший дар становится и величайшим проклятием. Вы слишком глубоко погрузились в это дело. Оно стало для вас личным. Вы видите закономерности там, где их нет, потому что отчаянно хотите найти решение.       Он посмотрел на нее внимательнее, и его взгляд профессионального диагноста отметил то, что она так старательно пыталась скрыть.       — Вы не спали, — констатировал Сметвик. — И, смею предположить, не одну ночь. Посмотрите на себя. Темные круги под глазами, легкий тремор в руках… Ваша концентрация на пределе. Вы видите закономерности там, где их нет, потому что отчаянно хотите найти решение. Вы видите врага, потому что война научила вас всегда его искать. Но иногда, целитель Грейнджер, враг — это наше собственное истощение.       Он говорил мягко, но каждое его слово было точным, выверенным ударом. Он не обвинял ее. Он жалел ее. И это было в тысячу раз хуже.       — Я вынужден это сделать, — продолжил он тем же спокойным, отеческим тоном. — И я делаю это с большим сожалением, но с полной уверенностью в своей правоте. Я подпишу вам принудительный отпуск на две недели. Не как наказание. А чтобы помочь вам. Вам нужно отдохнуть, взглянуть на все свежим взглядом. Поверьте мне, это для вашего же блага. Я лично прослежу за миссис Руквуд. Она будет в надежных руках.       Он не просто отстранил ее, он сделал это под видом заботы о ее здоровье, заручившись молчаливой поддержкой ее же друзей. Любая попытка протестовать выставила бы ее истеричной и неблагодарной.       Гермиона с трудом сглотнула. Она посмотрела на Рона и увидела в его глазах облегчение. Он был рад, что кто-то наконец взял на себя ответственность и убрал ее с линии огня.       — Пойдем, Гермиона, — тихо сказал он. — Он прав. Ты устала.       — Я могу навещать пациентов?       Но Сметвик будто и не расслышал ее вопроса, попросив Гарри на пару слов.       Она опустила голову, чувствуя себя полностью разбитой. И самое страшное было то, что часть ее, та ее часть, которая всегда верила в науку и факты, была с ним согласна. Она действительно была на грани. Она действительно видела то, чего, возможно, не было. Ее мир сузился до этой больничной палаты, до запаха холода и до воспоминания о почти поцелуе в библиотеке. И она не знала, что из этого было более реальным.

***

      Драко вышел из кабинета Поттера примерно в начале обеда следующего дня, плотно прикрыв за собой дверь, и на мгновение замер. Воздух в коридоре Аврората был стерильным, лишенным запахов, как в морге. Он пах слабым дезинфицирующим зельем и чем-то еще — застарелой, въевшейся в стены бюрократией. Это был мир прямых углов, тусклого магического освещения и людей, чьи взгляды впивались в него, как стальные иглы. Свет магических ламп на потолке был ровным, безжалостным, не оставляющим теней, в которых можно было бы укрыться.       Он двинулся вперед. Его шаги по отполированному до зеркального блеска мрамору были единственным звуком, который он слышал, глухие, одинокие удары, отдававшиеся в гулкой тишине. Остальные звуки — шелест пергаментов, приглушенные разговоры, скрип перьев — превратились в единый, неразборчивый гул, белый шум на периферии его сознания. Главным было не это. Главным было то, как этот шум стихал, когда он проходил мимо. Разговоры обрывались на полуслове. Люди замирали, провожая его взглядами. В них не было страха. Страх он научился ценить — это форма уважения. В них было нечто худшее: смесь презрения, злорадного любопытства и праведной ненависти. Они смотрели на него не как на Драко Малфоя, консультанта по делу особой важности, а как на экспонат в музее темной магии. Пожиратель Смерти, разгуливающий по их священным коридорам. Предатель, помилованный лишь по недоразумению. Ярлык, прибитый к его лбу гвоздями, виднелся даже сквозь безупречную мантию и холодную маску безразличия. Каждое утро он надевал эту маску, как броню. Но здесь, в этих стенах, она истончалась, становясь почти прозрачной.       Унижение было знакомым, почти родным чувством. Оно всегда шло рука об руку с его фамилией. Система, которую он презирал, но которой вынужден был подчиниться, снова вдавливала его в привычную, тесную коробку с надписью «Враг».       Он заставил себя вспомнить сцену, разыгравшуюся в кабинете Поттера несколько минут назад. Каждое слово, каждый взгляд. Анализ был единственным способом не утонуть в эмоциях.       Поттер сидел за своим столом, заваленным хламом изъятых артефактов, и выглядел уставшим. Этот шрам на его лбу, казалось, был не просто отметиной, а трещиной, через которую из него уходила жизнь. Рядом, у окна, стоял Уизли. Он не проронил ни слова за всю встречу, но его присутствие было оглушительным. Он просто стоял, скрестив руки на груди, и прожигал Драко взглядом, полным той простой, незамутненной ненависти, которую Драко когда-то так легко провоцировал, а теперь находил невыносимо утомительной.       С момента получения письма из Аврората, Драко знал, какую карту ему стоило бы разыграть. Вряд ли Поттер самостоятельно догадался о причастности Драко к этому делу.       Его гоблин-адвокат, Грибхук, разложил все по полочкам с холодной, юридической точностью. Полный иммунитет. Гермиона Грейнджер как единственный канал связи. Никаких допросов. Никакой слежки. Это была не просьба. Это был ультиматум.       — Мой адвокат изложит условия нашего сотрудничества. Грибхук.       — Это неприемлемо, — сказал Поттер. — Будешь диктовать условия Аврорату?       — Я диктую условия человеку, у которого на руках три жертвы и четвертая уже на больничной койке, и при этом нет ни одной внятной зацепки, — ледяным тоном парировал Драко. — В то время как у меня есть то, что может предотвратить следующую катастрофу. Информация, которой нет в ваших архивах, и доступ в мир, который для вас закрыт. Выбор за вами, Поттер. Ваш протокол или еще одна жизнь. Примите условия, или я ухожу, и следующая кровь будет на ваших руках.       Это был прямой шантаж.       Удар под дых. Жестокий, циничный, но бьющий точно в цель — в комплекс спасителя, от которого Поттер так и не избавился. Он видел, как на скулах Поттера заходили желваки. Видел, как Уизли подался вперед, готовый выхватить палочку. Но Поттер поднял руку, останавливая его. Он был главой Аврората, а не вспыльчивым подростком. Он был вынужден играть по правилам, даже если эти правила устанавливал его враг.       — Хорошо, — процедил он сквозь зубы. — Мы негласно принимаем правила, но я все еще не открыл официальное расследование из-за недостатка улик. Но если выяснится, что ты утаиваешь информацию или ведешь двойную игру…       — Грейнджер ты задавал такие же вопросы? — с ухмылкой спросил Драко. Как же ему нравилось давить на болевые точки.       Уизли, к его удивлению, пока не развязал себе руки, скованные буквой закона, и не применил к Драко Непростительное. Возможно, это оставалось лишь вопросом времени.       Подпись. Вспышка магии, скрепляющая договор. Копия, исчезающая в портфеле гоблина. Все было сделано чисто, профессионально. Драко изложил им суть — «Textores Silentii», их философия, их символ. Он бросил на стол список потенциальных жертв. Он сделал все, что требовалось. Драко победил. Но когда он шел сейчас по этому коридору, он не чувствовал себя победителем. Он чувствовал себя так, словно добровольно надел на себя ошейник, пусть и на своих условиях. Он снова был связан с ними. С Поттером. С Уизли. С Министерством. А хуже всего — с ней. Грейнджер. Она была теперь не просто его партнером. Она была его связным, его щитом, его… тюремщиком. Он сам дал им в руки поводок, ведущий к нему. И это приводило его в бешенство.       Попадет ли его имя в официальные сводки? И что по поводу причастности Грейнджер к делу думал Поттер? Почему она вообще рассказала ему об этом? Неужели она настолько наивна? Или настолько коварна? Мысль о том, что она обвела его вокруг пальца, что ее сочувствие в галерее было лишь частью плана по заманиванию его в Министерство, была отвратительной, но до боли логичной. Это было в ее стиле — использовать систему, подчинять ее себе, действовать по правилам, даже если эти правила грязные.       Драко дошел до атриума. Огромный зал, полный снующих волшебников, монументальный фонтан, — все это казалось ему дешевой, безвкусной декорацией. Он остановился у каминов, готовый аппарировать, как только выйдет из зоны действия барьера.       В коридоре мелькнул обрывок разговора: «…по Лестрейнджу — сверка с гоблинами и списками посетителей, без слива в прессу, пока нет тела…» — голос был деловым, уставшим, без сенсационной нотки. Для них это была просто одна из нитей, не более. Для Драко — чужой запах в чистом растворе фактов.       Ему нужно было вернуться в свой офис. В свое стерильное, подконтрольное пространство, где не было ни осуждающих взглядов, ни призраков прошлого. И где по их договоренности ждала она. Гермиона Грейнджер. Ему нужно было высказать ей все. Выплеснуть эту холодную ярость, которая скручивалась внутри тугим, ледяным узлом. Он разберет ее на части. Он заставит ее пожалеть, что она втянула его в это. Он вернет их отношения в привычное, понятное русло вражды. Это было единственным способом вернуть себе контроль.

***

      «Женева» встретила его холодной, безупречной тишиной. Здесь все было на своих местах: отполированный до зеркального блеска стол из эбенового дерева, два неудобных стула для посетителей, одинокая магическая сфера под потолком, источавшая ровный, белый свет. Это место было его цитаделью, его личным храмом контроля, полной противоположностью гнетущему, полному призраков Мэнору. Но сегодня тишина не успокаивала. Она давила.       Грейнджер была там. Она стояла у окна, глядя на унылую кирпичную стену напротив, и ее поза выражала напряженное ожидание. Она, должно быть, аппарировала сразу после того, как он отправился в Министерство. Он вошел бесшумно, но она тут же почувствовала его присутствие и обернулась. На ее лице была смесь усталости, тревоги и чего-то еще — неуверенности, которую он не видел в ней раньше. Ее волосы были собраны в небрежный узел, несколько прядей выбились и падали на щеки.       Он не стал снимать мантию. Она была его броней. Он остановился посреди комнаты, глядя на нее в упор, и позволил холодной ярости, которую он копил всю дорогу из Министерства, вырваться наружу.       — Это твоих рук дело, Грейнджер? — его голос был тихим, но острым, как осколок льда. — Блестящая партия. Просто классика. Сначала разыграть сочувствие, вытащить из меня информацию, а потом сдать своему ручному аврору, чтобы он мог прижать меня к ногтю. Это был план с самого начала? Заманить меня в ловушку, используя мои же секреты? Браво. Я почти аплодирую. Твоя гриффиндорская праведность научилась быть очень, очень изворотливой.       Он ожидал, что она начнет оправдываться, спорить, может быть, даже заплачет. Но она просто смотрела на него, и в ее глазах на смену неуверенности пришел гнев. Львиный, гриффиндорский гнев, который он так хорошо помнил со школы.       — Ты действительно так думаешь? — отрезала она. Ее голос дрожал, но не от страха, а от возмущения. — Ты думаешь, после всего, что было, я способна на такое? Думаешь, у меня нет других забот, кроме как плести интриги вокруг твоей драгоценной персоны?       — А что я должен думать? — он сделал шаг к ней. — Я, рискуя всем, даю тебе ключ к разгадке, а на следующее утро меня вызывают на допрос в Аврорат, где Поттер уже знает все. Что это, если не предательство? Ты использовала меня, Грейнджер.       — Я никого не использовала! — она почти кричала, и ее самообладание, наконец, треснуло. — Ты хочешь знать, что произошло?       Она отошла от окна и начала ходить по комнате, ее движения были резкими, полными сдерживаемой энергии.       — Пока ты изображал из себя мученика в своем родовом склепе, я вернулась в Мунго, — начала она, ее голос был наполнен горечью. — В палату к Эларе Руквуд. И знаешь, кого я там встретила? Гарри и Рона. Они не просто пришли навестить подругу. Они были там по долгу службы. И они уже ждали меня.       Она остановилась и посмотрела на Драко, ее карие глаза потемнели.       — Гарри отвел меня в сторону. Он спросил, кто мой «консультант». Он уже знал, Драко. Он не идиот. Он почувствовал вторжение в твои защитные чары, когда я была в Мэноре. Он сложил два и два. Он знал, что это ты. Он не кричал. Не обвинял. Он просто смотрел на меня с такой болью и разочарованием, будто я ударила его ножом в спину.       Драко молчал, слушая ее. Он чувствовал, как его собственная ярость медленно уступает место чему-то другому. Не сочувствию. Скорее, аналитическому интересу.       — А потом, — продолжала Грейнджер, ее голос стал тише, — Мой начальник. Идеальный, безупречный, гениальный целитель. Он не стал меня ругать. Он… пожалел меня. Он сказал, что я слишком глубоко погрузилась, что дело стало для меня личным. Он сказал, что я вижу закономерности там, где их нет. Понимаешь? Он выставил меня блестящей, но обезумевшей от работы истеричкой. Он подписал мне принудительный отпуск на две недели, — сказала она, ее голос был пуст. — Прямо при Гарри и Роне. И они с ним согласились. Они были рады, что кто-то наконец убрал меня с линии огня. Я осталась одна, Малфой. Полностью одна. Аврорат мне больше не доверяет. В Мунго меня считают сумасшедшей. Единственный, кто у меня остался в этом деле, — это ты. Так что не смей обвинять меня в предательстве. Я пожертвовала ради этого партнерства всем. Абсолютно всем.       Грейнджер замолчала, тяжело дыша. В комнате повисла оглушительная тишина. Драко смотрел на нее, и его ярость испарилась без следа. Он увидел не интриганку, а солдата, оставшегося без армии. Такого же изгоя, как и он сам. И понял, что был несправедлив. Он не стал извиняться. Извинения не было в его лексиконе. Вместо этого он сделал то единственное, что мог. Он вернулся к делу.       Тишина, последовавшая за исповедью Грейнджер, была плотнее воздуха. Она не была враждебной. Она была… пустой. Словно они оба выгорели дотла, выплеснув друг на друга все свои обиды и разочарования, и теперь на пепелище не осталось ничего, кроме работы. Это был их единственный общий язык, их единственный способ заключить новое, хрупкое перемирие, основанное не на доверии или симпатии, а на голой, отчаянной необходимости.       Драко молча снял мантию, аккуратно повесил ее на спинку стула и подошел к столу. Он был снова в своей стихии — спокоен, собран, смертельно опасен в своей эффективности.       — Хорошо, — сказал он ровным, деловым тоном, который резко контрастировал с его недавней яростью. — Раз уж мы оба теперь — персоны нон грата, у нас нет другого выбора, кроме как найти его самим. И сделать это быстро.       — В Аврорате уже сформировали группу по поиску Лестрейнджа, — бросила Грейнджер, словно невзначай.       Драко даже не поднял взгляда.       — Это слишком грубо для Инвертора. Но слишком изящно для Лестрейнджа. Возможно, он эволюционировал в тюрьме. Или нашел себе умного наставника.       Драко подошел к массивной панели из эбенового дерева, которая на первый взгляд казалась просто частью стены. Он провел по ней рукой, прошептав что-то на латыни, и панель бесшумно отъехала в сторону, открывая потайной сейф, защищенный несколькими слоями светящихся рун. Из него он извлек несколько толстых книг в переплетах из черной кожи. Это не были древние фолианты из его библиотеки. Они выглядели современными, деловыми. Это были его записные книжки.       — Все мои сделки за последние пять лет, — сказал он, кладя книги на стол. — Зашифрованы. Но для меня они — открытая книга.       Он открыл один из томов. Страницы были испещрены аккуратным, каллиграфическим почерком. Гермиона подошла ближе, пытаясь разобрать записи, но это были не слова, а сложная система символов и нумерологических кодов.       — Это не просто список клиентов, Грейнджер, — пояснил он, не отрываясь от страниц. — Это полный отчет. Предмет, происхождение, оценка магической мощности, метод оплаты, использованные курьеры, даже уровень паранойи клиента, оцененный по десятибалльной шкале.       Гермиона смотрела на испещренные символами страницы, и ее собственное разочарование и боль на мгновение отошли на второй план. Она была поражена. Это была не просто бухгалтерия теневого торговца. Это была карта его разума — упорядоченная, безжалостно логичная, пугающе эффективная. Она, человек, для которой каталогизация была второй натурой, видела в этом хаосе цифр и знаков абсолютный порядок. Она узнавала эту одержимость. Эту потребность контролировать мир, раскладывая его на составляющие.       Он работал молча, его длинные пальцы скользили по пергаменту с отточенной грацией. От него исходила аура полной концентрации. Впервые с момента их вынужденного партнерства она видела его не в роли врага, сломленного наследника или до тошноты саркастичного мерзавца, а в роли мастера. И это вызывало в ней невольное, почти неохотное уважение.       — Вот, — сказал он. Его голос вырвал ее из размышлений. Он указал на одну из строк. — Нотт. Девять месяцев назад. Покупка — «Слеза морского змея». Бесполезная, но красивая безделушка. А вот, — он перелистнул несколько страниц, — Руквуд. Шесть месяцев назад. Гоблинские обереги. А вот Эйвери… И Селвин… И Берк…       — Что их объединяет? — спросила она, придя в себя, будто ничего не произошло, хотя в груди буквально разорвалась бомба. — Кроме того, что все они — бывшие Пожиратели или члены их семей.       — Метод оплаты, — ответил Драко, и в его голосе прозвучали нотки триумфа. — Смотри.       Он ткнул пальцем в столбец кодов. Напротив каждой из этих фамилий стоял один и тот же символ — стилизованное изображение весов, перечеркнутое молнией.       — Что это?       — Это код для анонимного банковского легата в Гринготтсе. Сверхсекретный счет, доступ к которому осуществляется не по имени, а с помощью уникальной магической печати. Без бумажного следа, без записей в Министерстве. Гоблины гарантируют абсолютную анонимность. Это самый дорогой и самый безопасный способ перевода крупных сумм в нашем мире. Все они, Нотт, Руквуд, Эйвери, Селвин, и еще трое из списка потенциальных жертв, в последние два года использовали один и тот же легат для оплаты своих покупок.       Гермиона замерла. Это была огромная зацепка.       — Они использовали один и тот же счет? Но это же не анонимно по отношению друг к другу.       — Не совсем, — покачал головой Драко. — Это означает, что не они платили. Кто-то платил за них. Или, что более вероятно, кто-то дал им доступ к этому счету. Кто-то очень богатый и влиятельный. Кто-то, кто хотел одарить своих… последователей? Кто-то, кто хотел купить их лояльность перед тем, как предложить им свой главный «продукт». Наш Инвертор не просто ищет клиентов. Он их готовит. Он создает свой собственный культ, финансируя их мелкие прихоти, чтобы потом, когда они будут достаточно доверчивы, предложить им «лекарство от всех бед». Тишину.       Осознание обрушилось на них. Это была не серия отдельных атак. Это была продуманная, хорошо финансируемая кампания.       — Мы можем отследить этот счет? Узнать, кто его владелец? — спросила Гермиона.       — Гоблины скорее съедят свои собственные уши, чем раскроют имя владельца такого счета. Но, — он хитро улыбнулся, — у меня есть свои рычаги влияния в Гринготтсе. Я не смогу узнать имя. Но я смогу узнать, когда и где была использована печать доступа в следующий раз. Мы можем устроить ловушку.       Они нашли его. Они нашли слабое звено в безупречной системе. Это был прорыв. Огромный прорыв. В порыве эйфории Гермиона чуть было не обняла его, но вовремя остановилась. Вместо этого она просто смотрела на него с нескрываемым восхищением.       — Малфой, это… это гениально.       Он посмотрел на нее. На фоне его обычного сарказма и ледяного самообладания, простота и искренность ее похвалы, казалось, застали его врасплох. Его серая улыбка, обычно кривая и язвительная, на этот раз была едва заметной и лишенной яда.       — Это просто структурированный подход, Грейнджер, и немного логики, — сказал он, но его голос был лишен обычной надменности. — Найти аномалию в системе. Мой мир построен на грязных секретах. Анонимный счет такого уровня — это не просто секрет. Это целая кротовая нора.       — Это больше, чем логика, — возразила она, качая головой. Она чувствовала, как возбуждение от открытия заставляет ее говорить быстрее. — Гарри действует на инстинктах, Рон — на стратегии. А я… я тону в данных. А ты… ты видишь не просто факты, ты видишь структуру обмана. Ты мыслишь, как архитектор лжи. И это… — она запнулась, подыскивая слово, — это поразительно.       Он опустил голову. Он будто не хотел, чтобы она видела, как ее слова подействовали на него. Похвала от врагов всегда была лишь топливом для его высокомерия. Но ее слова не были похвалой. Это был анализ. Беспристрастный, почти научный комплимент его интеллекту от единственного человека, чей интеллект он всегда, пусть и неохотно, уважал. И это было обезоруживающе.       — Мы просто хорошо работаем вместе, — произнес он. — Ты собираешь детали, я вижу общую картину. Чистая эффективность.       Гермиона смотрела на него. Воздух в комнате, казалось, стал плотнее, наэлектризовался. Она осознала, что тоже чувствует это. Эта «чистая эффективность», о которой он говорил, была пьянящей. Работать с ним было не так, как с Роном или Гарри. Не было нужды объяснять каждый свой шаг, каждую логическую цепочку. Он понимал ее с полуслова, иногда даже раньше, чем она успевала закончить мысль. Их умы работали в унисон, как идеально отлаженный механизм. И в этой интеллектуальной гармонии было нечто опасное. Что-то интимное.       — Да, — тихо согласилась она. — Мы.       Расстояние между ними казалось одновременно и огромным, и ничтожным.       — Опасная комбинация, Грейнджер, — сказал Драко, и его голос был низким, почти шепотом. Он говорил не об их эффективности в расследовании. Он говорил о них самих.       Она не ответила. Лишь едва заметно кивнула.       Взгляд Драко стал серьезным, глубоким. Он видел ее восхищение, и оно, казалось, тронуло его больше, чем что-либо другое. В этот момент мир за пределами этого стола перестал существовать. Не было ни Инвертора, ни Министерства, ни их прошлого. Была только тишина, запах пергамента и озона от магической сферы, и этот взгляд. В его серых глазах она впервые увидела не лед, а глубину — глубину ума, равного ее собственному.       Время растянулось, стало вязким. Драко медленно наклонился через стол. Это не было порывом. Это было похоже на то, как падает последняя фигура в домино. Движение, которое стало неизбежным задолго до того, как началось.       Гермиона не отшатнулась. Она просто ждала, затаив дыхание.       Его губы коснулись ее очень осторожно, почти вопросительно. Это был тихий поцелуй, лишенный ярости или отчаяния. Он не пробовал на вкус горечь, он пробовал на вкус тишину. Короткое, почти невесомое прикосновение, которое, тем не менее, прозвучало в оглушительной тишине комнаты громче, чем крик.       Это был почти неосознанный жест, рожденный из крайнего истощения и внезапной, ошеломляющей уязвимости.       Поцелуй длился не дольше трех ударов сердца.       Драко отстранился так же медленно, как и приблизился. Они смотрели друг на друга еще секунду, и в этой секунде было больше смятения, чем во всей их предыдущей ссоре.       Драко первым нарушил молчание, но его голос был хриплым. Он прочистил горло и указал на книгу, его взгляд был прикован к пергаменту, словно это был единственный безопасный предмет в комнате.       — Грейнджер… — начал он, его голос был тише обычного. — Не знаю, что на меня нашло…       Сердце Гермионы ухнуло в пятки.       — То, чего мы достигли, — быстро заговорила она, но ее слова звучали скомкано и неубедительно. — Наше… партнерство. Оно слишком хрупкое. И слишком важное. Сейчас на кону жизни людей. Мы не можем пока позволить… личным вещам встать у нас на пути.       Ее слова были щитом, который она выставила между ними. Щитом, сотканным из страха. Она боялась не его. Она боялась той бури эмоций, которую он в ней вызывал. Она боялась, что если они пересекут эту черту, то пути назад уже не будет, и их хрупкий альянс, единственное, что сейчас стояло между Инвентора и его жертвами, рассыплется в прах.       Драко смотрел на нее долго, его лицо снова стало непроницаемой маской. Он увидел ее страх, но, возможно, неверно его истолковал. Он увидел отказ.       — Верно, — ледяным тоном произнес он. — Ошибка. Забыли. Сосредоточимся на деле.       Он снова склонился над своими записными книжками, но атмосфера в комнате изменилась безвозвратно. Тепло от их совместного триумфа испарилось, сменившись арктическим холодом. Она только что отвергла его, и он снова возвел свои стены — выше и толще, чем когда-либо. Гермиона стояла посреди комнаты, чувствуя себя ужасно.       Она хотела сохранить их союз, но, кажется, только что нанесла ему смертельный удар.       — Список на руках, — кинул Драко и вновь уперся взглядом в блокноты. Его глаза на мгновение остекленели, словно он был не здесь.